ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Максим Амелин. Стихотворения и поэмы.

М.: Б.С.Г.-Пресс, 2026

Говоря о Максиме Амелине, трудно обойтись одним каким-нибудь определяющим словом — ведь он и поэт, и издатель, и критик, и литературовед, и переводчик, и эссеист. А все-таки прежде всего — стихотворец и уже потом все остальное (без умаления, впрочем, этого остального). И конечно, всегда интересно то, как тот или иной зрелый лирик начинался, как развивался, возрастал, во что в конце концов превратился. Это, так сказать, творческая эволюция автора, а она видна именно в книгах избранного, составленных в хронологическом порядке. Именно с такого рода книгой мы имеем дело в данном случае.

«Так случилось, что за пятнадцать лет, незаметно пролетевших со времени издания собрания стихов и эссеистики „Гнутая речь“, новых поэтических книг в России у меня не выходило, а прежние давным-давно разошлись, — сообщает автор в предисловии. — Устав отшучиваться на вопрос: когда выйдет новая книга? — уклончивым ответом: сапожник должен быть без сапог! — я рассудил, что пора уже издать сразу новое собрание, поскольку нет смысла печатать несколько отдельных книжечек с опозданием, а целесообразнее свести их воедино».

В это собрание, по словам Амелина, вошли все его старые книги «с некоторыми изъятиями, переменами и подвижками», и новые, составленные из опубликованного в литературных толстяках и альманахах. Самое ранее стихотворение датируется далеким уже 1992-м (тут автору 21—22 года). По меркам даже тридцатилетней давности — сущее младенчество. Но хватка уже видна. Ощутим напор. Да, конечно, что-то не вполне получается, но в потоке речевой энергии это не так заметно. К тому же налицо главные слагаемые поэтического успеха — имеется в виду, конечно, не умение рифмовать и соблюдать стихотворные размеры. Речь о филологической отзывчивости — назовем это так. Видно, как молодому автору нравится играть в слова — вернее, играть словами и целыми литературными эпохами. Он купается в стихии языка, как в «голубоватом рассоле» моря из одного своего раннего стихо­творения. Из этого бурлящего экспериментами рассола то футурист на мгновенье покажется, то символист выглянет, то Есенин неожиданно подмигнет, что-то там «узоря». И «идет-гудет зеленый» стих, выкидывая неожиданные коленца по части слововерчения и словотворения. И выпрыгивают то ли новопридуманные, то ли хорошо забытые старые слова: засмеется читателю в лицо какая-нибудь «вакханка-песнопея», и причастие «вголошая» надолго вгонит его в ступор.

Жадная увлеченность поэзией, живой интерес к ее возможностям заставляют молодого автора пускаться во все тяжкие, балансируя на грани между филологической эквилибристикой и литературным хулиганством, опасно сближаясь с кривой дорожкой постмодернизма. Характерный пример — эротический центон, составленный из стихов и полустиший эпической поэмы Михайлы Хераскова «Россияда» в подражание последней части «свадебного центона» Децима Магна Авсония. Впрочем, здоровой любви к литературной архаике здесь больше, нежели чего-то еще. А что до разных соблазнов, то они преодолимы. Ведь уже с младых ногтей Максим Амелин осознаёт себя пусть своевольным и расточительным, но законным наследником и продолжателем классической традиции русской поэзии. Свидетельств тому великое множество — и «Послание к Языкову», и посвящение Богдановичу, и уморительные стилизации-пародии на полузабытые уже прадедовские поэтические жанры, и эпиграфы из Державина и графа Хвостова (!), и упоминания Хераскова, Сумарокова, Баратынского, Майкова. Сердечным приветом русскому осьмнадцатому, а в первую голову — девятнадцатому, столетию дело не ограничивается. Чем было бы золотоносное древо русской поэзии без эллинско-римской прививки! И у нашего современника Амелина античный контекст уже на первых порах приобретает особое значение. Причем отнюдь не только языческий аспект античности, не только балканские и апеннинские древности. Так, наряду с троянским эпосом молодого поэта вдохновляет Ветхий завет; отзвуки римской лирики здесь соседствуют с псалмами и христианской молитвой. Лирическая ойкумена обширна и многообразна: тут и Фавор, и Нил, и Гефсиманский сад, и Александровский, и — Александрия. В стихах, где в одной строфе с Иппокреной соседствует Псалтирь, жутковато-веселое средиземноморское многобожие как бы примиряется с суровым, но обнадеживающим монотеизмом. Имеющий, вероятно, иудеохристианскую природу онтологический оптимизм в ранних опытах причудливо смешивается с фатализмом эллинов. С одной стороны — благодарность Создателю и за, собственно, создание этого мира, и за то, что в «пластилиновую плоть» Он «вдунул» Дух. С другой — соответствующее архаическому миросозерцанию понимание необходимости жертвы, неизбежности расплаты за счастье жить и писать стихи:

Расплатиться — какой валютой?

за каким конкретно углом?

На заданный в раннем стихотворении вопрос о том, чем «небесный оплатить кредит», нет уверенного ответа. Собственно, стихами? Однако лирический субъект не склонен к самообольщению:

О Господи! Стихи — валюта

нетвердая, и в золотом

запасе мало почему-то:

не те, не так и не о том.

И все-таки:

я должен стоять на страже

высокого ремесла.

Это кредо поэт постарается соблюдать и в дальнейшем — на протяжении последующих трех десятилетий работы, результаты которой предъявлены читателю.

Александр Вергелис