РОССИЯ В ВОЙНАХ

ИВАН ЧЕБОТАРЕВ

Начало 1920 года.
Атаманцы против красных и зеленых

 

Наличие на Юге России сразу нескольких противостоящих большевикам образований — Донского войска, Кубанского и Терского войск, а также Добровольческой армии — требовало наличия авторитетного, объединяющего их всех, общего управляющего центра — правительства Юга России. Реальное соотношение сил требовало значительного казачьего представительства в таком правительстве. Это диктовалось не только численным преобладанием казаков в составе ВСЮР. Сам генерал Деникин признавал: «Только самодеятельность народных и общественных сил могла составить перевес в борьбе с большевиками». Та же мысль высказывалась многими, например ответственным членом правительства Колчака Г. К. Гинсом: «Власть должна быть организована так, чтобы все население (и главным образом крестьянство) сознавало бы, что оно участвует в строительстве новой жизни». Реальность того времени была такова, что из всего населения России лишь казачество с его станичной и войсковой организацией проявляло необходимую массовую самодеятельность, самоорганизацию. Именно участие казачества, представлявшего один из глубоких слоев русского народа, компенсировало органический недостаток Добровольческой армии, вобравшей в себя лишь тонкие верхний и средний пласты русской интеллигенции и полуинтеллигенции, и придавало Белой борьбе в России характер движения народного. Старый атаманец генерал П. Н. Краснов, поставленный на пост донского атамана преимущественно рядовым казачеством, хорошо понимал все это, отчетливо сознавал необходимость объединенного, с широким участием казаков правительства Юга России, почему и руководствовался идеей Юго-Восточного союза времен Каледина^[1]. С отстранением генерала Краснова от власти проект этот не получал движения, пока не был снова выдвинут в мае 1919 года, на этот раз кубанцами. Однако стараниями главным образом окружения командования Добровольческой армии все эти здравые начинания в очередной раз были остановлены.^[2]

Некоторое содействие провалу проекта создания правительства Юга России с широким казачьим представительством оказала и донская либеральная интеллигенция. Последняя со времен отстранения генерала Краснова играла руководящую роль в Донском Войсковом Круге. Председатель Круга Харламов, пользуясь угрозой, созданной в то время 10‑й «советской» армией жизненному центру Области — Ростову, и испытываемой Доном острой нуждой в помощи Добровольческой армии, убедил Круг, что «было бы неудобно в данный момент идти против взглядов главного командования». Даже несмотря на все это, Войсковой Круг 1 июня 1919 года постановил: «Считать неотложной задачу по заключению Союза в первую голову с Кубанью и Тереком, при дружном сотрудничестве с Главным Командованием ВСЮР в деле общих задач по воссозданию единой Великой Родины — России». Несмотря на такую точную, ясную и правильную формулировку, проект Союза был враждебно встречен группировавшимися около Добровольческой армии российскими общественниками. 20 июня последовало постановление-протест соединенного заседания южно-российских централистов и правых (Национальный центр и Совет государственного объединения России), поддержанное и левыми (статьи председателя Союза возрождения России Мякотина). Между прочим, то постановление гласило: «Ныне, когда восстанавливается единство России, причем представителем ее в Сибири является Колчак, а на Юге Добровольческая армия, сплотившая все антибольшевистские силы и победоносно двигающаяся на Москву, возобновление вопроса о создании Южно-Русского Союза не только не оправдывается современной обстановкой, но политически вредно, так как препятствует воссозданию единой государственности». Стоит остановиться на этих словах. Авторами постановления явно представлялись преувеличенными «сплоченность сил» и «победоносность движения» на Москву. Как раз отсутствие сплоченности бросалось в глаза. Победоносность движения, как уже рассматривалось выше, оказалась весьма непрочной и условной, ибо выигрывалось лишь пространство без должного уничтожения кадров Красной армии; движение вперед шло по расходящимся направлениям и без создания прямого и прочного контакта со сколько-нибудь широкими массами освобождаемого от большевистской власти населения. Разумеется, воссоздание российской государственности без участия и даже вне прямого контакта с глубокими слоями населения — это абсурд.

Не может вызывать сомнений чистота намерений основоположников Добровольческой армии, честность и патриотизм ее возглавителей и высокая доблесть основного офицерского кадра. Но Добровольческая армия в действительности являлась лишь частью совокупных сил, боровшихся на Юге России с большевиками, потому не могла монопольно олицетворять ни российскую государственность, ни единство России.^[3]

Обанкротившиеся за 1917 год представители российской политической общественности, окружавшие командование Добровольческой армии и представлявшие, как писал сам генерал Деникин, «лишь тонкий слой русской интеллигенции, не проникая корнями своими в толщу народную», в силу специфики своих мировоззрений не могли допустить возможность появления на Юге России независимого от них правительства, опиравшегося на мощный и организованный слой коренного казачьего населения. Результатом этого явилось преднамеренное затягивание работы конференции по созданию южно-русской легитимной власти. В тщетных переговорах, затягиваемых, несмотря на крайнюю уступчивость, проявленную донскими делегатами, в своеобразном самостийничестве представителей Добровольческой армии, в упрямом противодействии добровольцам со стороны кубанских представителей был потерян весь 1919 год.

В конце 1919 года общая обстановка резко изменилась. Главнокомандующий ВСЮР генерал Деникин писал: «Фронт катился на юг, российская территория сокращалась, и стратегическая обстановка создавала все большую нашу зависимость от казачьих сил и настроений». Казачество Дона, Кубани и Терека, отчаявшись в результатах работы конференции, образовало 5 января 1920 года в Екатеринодаре учреждение Общего Верховного Круга, составленного из делегатов всех трех войск. Верховный Круг 16 января вступил в переговоры с командованием Добровольческой армии об образовании общего правительства Юга России. «Никакие ограничения гражданской власти (командования в пользу казаков) не велики, если ими может быть достигнуто оздоровление казачества и победа над большевиками…» Как видно, в этот момент генерал Деникин был уже склонен к широким уступкам казачеству, но было поздно. Упущенное время смерти подобно, и хотя общее правительство и было в конце концов образовано, но в изменившейся коренным образом обстановке опоры себе оно обрести уже не могло. Не могло ему должную сильную поддержку оказать Донское войско, игравшее руководящую роль во всем казачестве, так как с отходом на Кубань и утратой своих станиц и территорий донцы не имели уже своего прежнего веса. Не могла поддержать Южно-Русское правительство и Добровольческая армия, так как после ряда катастрофических неудач и отхода на Кубань насчитывала в своих рядах менее 10 000 бойцов и не имела прежнего авторитета.

На фоне роковых неудач белых выдвинулись вперед кубанские самостийники, как писал Деникин, «с душами, отравленными плевелами, кои выросли из семян злобы и недоверия, сеявшихся днем за днем в течение трех лет». Самостийники эти имели небольшой удельный вес в казачестве и в случае поражения большевиков, несомненно, автоматически бы сошли на нет. Кубанский атаман генерал Филимонов, которому хорошо была известна закулисная деятельность этих самостийников, писал генералу Деникину: «Когда в мае сибирские войска подходили к Волге, наши самостийники сами приготовились сложить оружие». Подняв головы в условиях крайней слабости Белого движения, самостийники проявили потрясающее убожество мысли, полное непонимания реальной действительности, исчерпывающе обнажив свою глубочайшую оторванность от основной массы рядового казачества.

Так неспособность своевременно сговориться и образовать единый, равноавторитетный для казачьих войск и добровольцев правящий центр на Юге при отсутствии четко сформулированных, понятных и приемлемых рядовой массой целей привели к невозможности белых поднять крестьянский слой, а также вызвали охлаждение к делу в рядовом казачестве. Предоставленные сами себе, кубанские казаки, еще недавно неистово дравшиеся с красными, потеряли веру в конечный успех борьбы, впали в апатию и не шли дальше ни за командованием ВСЮР, ни за своими кубанскими властями и избранниками.

А между тем победа белых в это время была не только возможна, но, пожалуй, она никогда еще не была так близка. Еще никогда условия фронта и соотношение сил не были так благоприятны для ВСЮР. «Советские» армии докатились до Дона в плачевнейшем состоянии: потери в боях, страшная эпидемия тифа, массовое дезертирство уменьшили их численность тысяч до шестидесяти. Разрушенные белыми железные дороги стали. Между красным центром и фронтом образовалась пропасть в 400 верст, через которую ни провезти пополнения, ни произвести эвакуацию, ни организовать санитарную помощь было невозможно. Большевистские армии на Юге были принуждены жить исключительно реквизициями и грабежом, что, разлагая их, одновременно еще больше озлобляло и без того враждебное красным население тыла. Район крестьянских восстаний, ранее так ослаблявший белый тыл, теперь ослаблял тыл красных. Деникин отмечал: «Пехота красных была деморализована и выдохлась, и только конные армии Буденного и Думенко не потеряли боеспособности и активности». Донесения с Дона «товарища» Ворошилова Совнаркому не оставляют никаких сомнений в катастрофичности положения Красной армии, в случае необходимости отхода по враждебному тылу в условиях полного развала и отсутствия железнодорожного сообщения обреченной на полную и конечную гибель. В начале 1920 года на главном театре — по Дону и Салу — против 60 000 красных генерал Деникин располагал 47 500 бойцами при 200 орудиях и 860 пулеметах: Донская армия — 36 500, Добровольческий и Кубано-Терский корпуса вместе — 11 000 человек.

Сведенная в корпус Добровольческая армия, очень сильно уменьшившаяся численно, вместе с тем лишилась всего случайного и малоустойчивого элемента, ранее составлявшего значительную ее массу. За Дон отошел крепкий офицерский кадр — настоящие добровольцы, полностью сохранившие свою боеспособность. Донская армия, только что пережившая упадок духа, быстро оправлялась. Бывший окружной атаман Усть-Медведицкого округа, заместитель председателя Донского Войскового Круга (в эмиграции — многолетний заведующий Донским архивом) Павел Автономович Скачков писал: «С оставляющей Дон Донской Армией покидали свои очаги десятки тысяч казачьих семей. И нужно было видеть в декабре 1919 года бесконечные степные дороги, по которым тянулись сотни тысяч голов скота и овец, табуны лошадей и десятки тысяч подвод, нагруженных стариками, женщинами и детьми <…>, чтобы понять трагедию Донского казачества». Другой непосредственный участник событий, известный военный корреспондент Григорий Николаевич Раковский, писал: «Это был поток донских казаков, вернее, их семейств и калмыков. Здесь народные массы, не желавшие подчиниться большевикам, уходили со своей территории, покидая свои станицы и хутора, это была грандиозная картина переселения целого народа, возвращавшая нас ко временам Средневековья». «С пятидесятитысячной (преувеличенное число. — И. Ч.) Донской Армией шел Атаман, Правительство, Войсковой Круг и свыше трехсот тысяч беженцев», — говорит «Донская Летопись». «Отход за Дон и некоторая передышка вдвое увеличили силу Донской Армии, успокоили нервы и вернули самообладание; а первые успехи вернули и активность», — отмечал генерал Деникин. Оставался вопрос о кубанцах, выход коих на фронт, в подкрепление своей растаявшей Кавказской армии, решал дело, давая нужный перевес для перехода в победоносное наступление. Но, несмотря на упускаемый судьбоносный момент, кубанцы, охваченные апатией, на фронт не вышли…

5 января 1920 года красное командование нанесло удар в стык Добровольческой и Донской армий. Он был отбит 6 января конницей генерала Топоркова (Кубанская, Терская дивизии и конная бригада генерала Барбовича) совместно с 3‑м и 4‑м Донскими корпусами. Убедившись в стойкости левого фланга белых, большевистское командование сосредоточило на Нижнем Маныче конную массу Буденного и Думенко, поддержанную несколькими пехотными дивизиями. Красная конница 14 января перешла Маныч. Командующий Донской армией генерал Сидорин быстро парировал удар, сосредоточив шесть конных дивизий, которые в боях с 16 по 20 января разбили ударную группу большевистской конницы, взяв много пленных и всю артиллерию 1‑й «советской» Конной армии. Один только 4‑й Донской корпус, бывший под командованием генерала Александра Александровича Павлова, захватил 40 орудий. Неприятель бежал за Маныч. Красное командование, потеряв надежду опрокинуть фронт с северо-востока, перенесло удар еще восточнее, в направлении от Великокняжеской на Тихорецкую (удар в юго-западном направлении). Здесь большевики перешли в наступление силами своих 10‑й и 1‑й Конной армий. Генерал Сидорин перебросил в противовес свою сильную, стойкую конную группу генерала А. А. Павлова в 10–12 тысяч коней (по другим данным, даже 17 тысяч. 3 февраля генерал Павлов опрокинул конницу Думенко и двинулся по Нижнему Манычу на станцию Торговую (ныне Сальск). Этот форсированный марш по левому берегу Маныча, безлюдному и ненаселенному, в жесточайший мороз и буран погубил без боев конную группу, потерявшую за три дня переходов более половины состава людей и лошадей замерзшими, обмороженными и заболевшими. Саморазгром активной конной группы генерала Павлова, представлявшей единственный маневренный резерв всего белого фронта, был чреват последствиями, и на нем стоит остановиться. В глазах донских частей он не мог не явиться ударом по авторитетам главнокомандующего генерала Деникина и командующего фронтом генерала Сидорина. Жертвою такого настроения донцов пал генерал Павлов. Приведем рассказ участника злополучного похода, бывшего атаманца генерала Александра Степановича Секретева, заимствованный из очередной записки начальника 1‑й Донской дивизии генерала Дьякова:

«Получив приказ двигаться по левому безлюдному берегу Маныча, ген. Павлов, по настоянию старших начальников, просил штаб фронта разрешить ему двигаться правым населенным берегом, на что согласия не получил. Ген. Павлов собрал старших начальников. Последние пришли к заключению, что штаб фронта не в курсе обстановки и что надлежит, вопреки настояния штаба, двигаться все же по правому берегу. И в этом случае, по их суждению, Буденный будет вынужден повернуть и принять бой в невыгодном для себя соотношении сил. (По подсчету ген. Секретева, 17 тыс. конных донцов против 14 тысяч у Буденного).

Ген. Павлов ответил, что он слишком старый солдат, чтобы не исполнять приказания начальника, и двинулся по пути, ему указанному штабом фронта. Результат был плачевным. Сцены замерзания и гибели людей и лошадей целыми взводами были кошмарны. Ген. Секретев определял количество выбывших из строя в 9 тысяч».

Генерал Дьяков продолжал:

«Настроение казаков по возвращении было просто опасным и к ген. Павлову открыто враждебным. На военном совете старших начальников, названном впоследствии „бунтом донских генералов“, последние предложили (посоветовали) генералу Павлову, ввиду создавшегося положения, сложить командование.

Генерал Павлов уступил, и командование принял популярный среди рядовых казаков ген. Секретев. В виде репрессий последний был штабом смещен и заменен ген. И. Поповым».

Все еще остававшиеся в строю после форсированного степного перехода в лютый мороз и ветер конники генерала Павлова, менее половины личного состава, были страшно изнурены, угнетены морально. 5 февраля в таком состоянии они подошли к Торговой. Взять этот пункт им не удалось, и генерал Павлов отвел свою конную группу в район станицы Егорлыкской и села Лежанки. 7 февраля Добровольческий корпус стремительным наступлением овладел Ростовом, взяв 22 орудия, 163 пулемета, 6 бронепоездов и 4000 пленных. Донской корпус генерала Гусельщикова на путях к Новочеркасску освободил станицу Аксайскую, взяв 15 орудий, 20 пулеметов, 2000 пленных, 2 начальников дивизий, штаб 13‑й «советской» дивизии и полевой штаб 8‑й армии. Однако успех левого фланга не мог поправить неудачи на правом, где 1‑я Конная армия Буденного совместно с 10‑й «советской» армией, выставив заслон против временно небоеспособной конной группы генерала Павлова, двигалась вдоль железной дороги Царицын—Тихорецкая, имея против себя лишь слабые части Кубанской армии (переименованная Кавказская армия), не пополняемые с тыла и быстро распадавшиеся, несмотря на большую доблесть, проявляемую некоторыми их остатками.^[4]

Неоправившаяся, весьма слабая конная группа Павлова 12 февраля у Горькой Балки сделала отчаянную попытку остановить движение выходившего в тыл белому фронту Буденного, но после тяжелого боя, потеряв почти всю артиллерию, была вынуждена отойти. Неудача правого фланга и выход крупной массы конницы противника в тыл предопределили дальнейший ход событий. 16 февраля был оставлен Ростов, начат общий отход белого фронта, скоро обратившийся в стихийный поток вооруженных отрядов, обозов, безоружных толп и огромных беженских таборов, неудержимо стремившийся к Новороссийску.

В ночь на 25 января (7 февраля по н. ст.) в Иркутске большевиками без суда и до завершения следствия был расстрелян Верховный правитель России и Верховный главнокомандующий Русской армией адмирал Александр Васильевич Колчак. Генерал Деникин впоследствии писал:

«Глубокую скорбь вызвала во мне весть о гибели адмирала Колчака. История оценит подвиг большого патриота и несчастного Правителя, подъявшего на свои плечи безмерно тяжелое бремя власти в годину тяжких испытаний. <…>

Я узнал о смерти Верховного правителя еще в Тихорецкой. Событие это поставило передо мной весьма тяжелый вопрос о преемстве „всероссийской власти“.

Акты Верховного правителя от 11 июня 1919 года предусматривали, что „в случае болезни или смерти Верховного главнокомандующего заместитель его (генерал Деникин) незамедлительно вступает в исполнение обязанностей Верховного главнокомандующего“. Актом от 2 декабря 1919 года предрешалась и „передача Верховной всероссийской власти генералу Деникину“.

В глазах некоторых деятелей эти акты обязывали меня к принятию соответственного наименования и функций ради сохранения идеи национального единства. Я считал эту точку зрения совершенно неприемлемой: военно-политическое положение, в котором в январе — феврале находились правитель, власть, армия и территория Юга, требовало величайшей осторожности. Претензии на „всероссийский“ масштаб являлись бы в то время совершенно неуместными, власть — фикцией, а связанность судеб Белого движения с Югом накануне катастрофы — политически весьма опасной. Во избежание кривотолков я оставлял вопрос открытым, ссылаясь на отсутствие официальных сведений о событиях на Востоке. Кривотолки появились, но в направлении совершенно неожиданном: ввиду того, что не было назначено официальных панихид, пошли разговоры о моем „неуважении к памяти“ погибшего Верховного правителя…»

Кратко описав все основные события начала нового года Гражданской войны — 1920‑го, коснувшись их предпосылок, вернемся непосредственно к атаманцам. Уйдя на Кубань с Дона, остановившись в районе станицы Екатериновской (в 95 верстах к югу от Ростова по прямой) вместе со своими ветеринарными лазаретами, полки 1‑й Донской дивизии спешно принялись за реорганизацию, поднимая все, что было возможно из своих запасов. Сюда подтянулись все измученные обозы и отставшие. В Екатериновской недосчитались многих находившихся в полковых лазаретах хороших лошадей, которых забрали самовольно разошедшиеся по своим станицам казаки, не пожелавшие оставлять Дон. Некоторых слабых лошадей, которые не могли идти, приходилось оставлять в населенных пунктах во время отступления, на пути в полтысячи верст с конца ноября 1919 года по убийственным дорогам и в ужасной обстановке. В особенно удручающем состоянии находился ветеринарный лазарет лейб-гвардии Казачьего полка. Лошади были все поражены чесоткой. Инспектор конницы Донской армии, бывший начальник 1‑й Донской дивизии генерал Ф. Ф. Абрамов пришел в негодование от такого положения дел у лейб-казаков и устроил серьезное разбирательство по этому поводу. Несмотря на все трудности, благодаря стараниям офицеров организационная работа быстро стала давать свои результаты. В ряды лейб-гвардии Атаманского полка влились казаки 2‑й сотни 1‑го Донского запасного и одной сотни 2‑го Донского запасного полков, несколько вахмистров и урядников конвоя командующего Донской армией, а также укомплектование из мобилизованных молодых казаков. В строй стал ряд офицеров, почти оправившихся от ранений и тифа, и полк очень быстро развернулся в составе двух конных сотен, одной пешей, конно-пулеметной команды и команды связи. Офицеры и урядники проводили интенсивные занятия с казаками. Выделялись патроны для учебных стрельб. Были налажены также и офицерские занятия. Командиры полков требовали, чтобы каждый находившийся в строю офицер, в том числе хозяйственные чины и начальник обоза, проводили ежедневно в седле не менее часа.

Сами гвардейские казаки писали о своей стоянке в Екатериновской: «Станица большая, но и грязь не уступает величине станицы, она выше ступиц колес, что-то ужасное. Жители озлобленные, принимают нас с большим неудовольствием и если не встречают враждебно, то только потому, что нас побаиваются. С трудом можно что-либо у них купить и цены берут не по нашим средствам».

В январе 1920 года подъесаул лейб-гвардии Атаманского полка Николай Николаевич Туроверов вступил в законный брак с девицей Юлией Александровной Грековой — сестрой офицера-атаманца Георгия (Юрия) Александровича Грекова.^[5]

Заболев в декабре возвратным тифом, эвакуировавшись с обозом полка, по выздоровлении Туроверов снова принял конно-пулеметную команду. Вскоре, сдав ее, он вступил в исполнение обязанностей старшего офицера 1‑й сотни атаманцев.

В январе 1920 года в полках 1‑й Донской дивизии шла лихорадочная работа по приведению в порядок частей и подразделений, велись интенсивные строевые занятия. Параллельно шли разборы случаев неудовлетворения казаков денежным довольствием, опросы о соответствующих претензиях. Командование строго спрашивало по этому поводу с офицеров. Начальники хозяйственных частей полков 1‑й Донской дивизии скоро навели полный порядок в документации. Все законные претензии станичников были удовлетворены. Стараниями офицеров уже в середине января лейб-гвардии Атаманский полк был спешно подготовлен к отправке на фронт, к тому времени относительно прочно установившийся по Дону. После очередного «растаивания» в непрерывных боях в тяжелейших условиях, как мифический феникс, полк в очередной раз «возродился из пепла». Начинался новый период боевой работы.

Во главе 1‑й Донской дивизии оставался генерал-майор Василий Авраамович Дьяков (брат погибшего в прошлом году офицера-атаманца). В начале февраля исполнять обязанности командира Гвардейской казачьей бригады стал генерал-майор Владимир Иванович Фарафонов. Лейб-гвардии Атаманским полком командовал генерал-майор Михаил Георгиевич Хрипунов.

В лейб-гвардии Атаманском полку числился генерал-лейтенант Анатолий Киприанович Кельчевский — начальник штаба Донской армии, принятый в июне 1919 года приказом по Войску Донскому в знак признательности Войска за заслуги, разумеется, с разрешения полкового офицерского собрания. Также полковыми офицерами состояли ряд старых офицеров-атаманцев, почетно оставленных в списках.

Пусть читателя не вводит в заблуждение приведенная численность офицеров полка — единовременно в строю в рассматриваемый период могли находиться немногие. Бо`льшая часть болела тифом или залечивала боевые ранения, как правило, уже не первые за Гражданскую войну. Известно, что войсковой старшина Петр Васильевич Чеботарев раненым или больным вместе с другими офицерами в начале 1920 года был эвакуирован в Екатеринодар, в том же январе вывезен через Новороссийск для лечения на греческий остров Лемнос (являвшийся базой Антанты) на корабле «Владимир». Кроме действовавших строевых офицеров для лечения за границу через Новороссийск были отправлены и другие атаманцы, на тот момент занимавшие должности вне полка. Так раненым или больным эвакуировали атаманца войскового есаула Евгения Диомидовича Абраменкова (на май 1920 года будет находиться в Югославии). В Турцию после тяжелого ранения был отправлен бывший командир лейб-гвардии Атаманского полка генерал-майор Борис Львович Матвеев. В то же время — в начале 1920 года — на корабле «Панама» из Новороссийска вместе с женой был эвакуирован старый атаманец, бывший полковой командир генерал-лейтенант Дмитрий Петрович Сазонов. Тогда же больным, вместе с двумя детьми на транспорте «Бриенн» на турецкий остров Антигона эвакуировали и атаманца генерал-майора Петра Степановича Янова. Как и Сазонов, последний продолжал числиться в полковых списках, давно занимая должности вне полка.^[6]

Как уже отмечалось, к середине января 1920 года лейб-гвардии Атаманский полк был развернут в две конных и одну пешую сотни. Но в первой половине февраля всех пеших казаков удалось посадить на оправлявшихся стараниями атаманского ветеринарного лазарета слабосильных лошадей, сформировав третью конную сотню полка. Командовали сотнями войсковые старшины Васильев, Иванов и Рудаков; конно-пулеметной командой — войсковой старшина Михайлов. В первые недели нового формирования в полках 1‑й Донской дивизии повторилось имевшее место быть и ранее явление: дезертирство казаков пополнения в находившиеся на фронте полки к своим станичникам — родственникам и близким. Разболтанным условиями Гражданской войны казакам не по душе приходились интенсивные занятия, строгий порядок и дисциплинарные требования гвардейских полков. В большинстве других частей с этим обстояло дело куда проще — служить было легче. Командиры полков на фронте дорожили каждым дополнительным штыком, каждой шашкой и беглецов не выдавали. И не только командиры полков, но даже и сам командующий армией генерал Сидорин не счел нужным вернуть восемь трубачей, бежавших из лейб-гвардии Казачьего полка с музыкальными инструментами и самовольно зачислившихся в хор, созданный при штабе Донармии. А меж тем генерал Сидорин сам состоял в списках лейб-казаков! От 1‑й Донской дивизии на фронт специально был командирован полковник Шамин для розыска и отбора казаков призывного возраста, которым положено было проходить службу в постоянной Донской армии. За месяц работы ему удалось вернуть в строй дивизии лишь 160 человек.

Старания и опыт офицеров и старых урядников приносили свои плоды — несмотря на все сложности, очень скоро лейб-гвардии Атаманский полк уже опять представлял собою хорошо слаженную воинскую часть, ожидавшую выдвижения на фронт. Но неожиданно 26 января вся 1‑я Донская дивизия была выделена генералом Сидориным из состава Донской армии и передана в распоряжение кубанского атамана генерала Букретова. Последний очень нуждался в надежных воинских частях для борьбы с зелеными, которые стали проявлять активность в тылу, в непосредственной близости от Екатеринодара. Незадолго до полуночи, еще 26 января, командиры полков получили телеграммы о выступлении из Екатериновской на станцию Крыловскую. Рано утром выступили. 27‑го прибыли к погрузке. Вагонов было выделено мало. Предполагалось, что обозы станут грузить отдельно, но позднее. Однако, прежде чем это объявили, атаманцы и лейб-казаки уже успели погрузить все свои повозки, разместив их аж в три яруса. Было решено уже не разгружаться, а выдвигаться в тесноте, но всем вместе. И, как показали дальнейшие события, решение было правильное, иначе Гвардейская бригада потеряла бы свои обозы на недели, как то случилось с полками 2‑й бригады, повозки которой надолго застряли на Крыловской. В 17 часов эшелоны отбыли на станцию Тихорецкую, куда прибыли 29 января к 7 часам утра. Здесь, на станции, в поезде располагалась ставка генерала Деникина. С Тихорецкой в 17 часов двинулись к Екатеринодару, где находился поезд донского атамана генерала Богаевского.

Проездом через Екатеринодар офицеры получили возможность повидаться с эвакуированными с Дона семьями, многие из которых вместе с походными полковыми лазаретами располагались здесь в вагонах-теплушках на запасных путях железнодорожного вокзала. В столицу Кубани лазареты были направлены командованием, желая их лучше устроить и тем самым облегчить вновь формируемые полки, но разместиться в городе из-за обилия тыловых и правительственных учреждений было очень сложно. Как впоследствии вспоминали очевидцы, первые дни прибытия их в Екатеринодар были кошмарны. Вся станция и запасные пути были забиты эшелонами, полными сыпнотифозных и раненых, о которых никто не заботился. Эшелоны стояли по несколько дней, не получая не только пищи, но не имея возможности достать даже горячей воды. Два дня стоял неразгруженным длиннейший санитарный поезд, где мертвецы лежали вперемежку с умирающими, в котором слег в тифу весь медицинский персонал, а уцелевшие санитары разбежались. Раненые и больные, предоставленные себе, от холода, голода и отсутствия ухода быстро умирали. Станционные сараи были полны трупов. Характерен нижеследующий случай: в семье лейб-казака полковника В. В. Кононова, находившегося при лазарете, опасно заболел ребенок. При содействии адъютанта атамана Богаевского подъесаула Жеребкова удалось получить автомобиль с водителем донского атамана, на котором мать отправилась в город за детским врачом, не рискуя в мороз и свирепствующую вьюгу взять с собою ребенка, температура у которого поднялась до 40 градусов. Ни один из докторов Екатеринодара, несмотря на мольбы матери, не согласился ехать на вокзал, считая весь этот район зараженной местностью… Ребенок умер. Немало жизней забрал тиф за время стоянки лазаретов на вокзале Екатеринодара!

После короткого пребывания в Екатеринодаре, простояв день и ночь, лейб-гвардии Атаманский полк 31 января прибыл в станицу Ильскую (станица находилась в полутора верстах от одноименной железнодорожной станции). С 1 февраля из Ильской начинались экспедиции против зеленых. Перед тем как описывать эти действия, стоит сказать несколько слов о зеленом движении во время Гражданской войны в России, которое было разным. В разных районах и в различное время в зеленых можно было усмотреть и начальные черты антибольшевистского подъема в крестьянстве, и пробольшевистское партизанство, и порождение массового дезертирства из боевых рядов. Что касается зеленого движения в Черноморье и на Кубани рассматриваемого периода, то оно имело здесь в основном характер пробольшевизма, самостийничества и дезертирства. Известны факты финансирования кубанских зеленых большевиками — поступление денег из ростовской организации большевиков через Петра Селезнева. Свои связи с большевиками лидер местного зеленого движения Моисей Пилюк лично подтвердит в переговорах с представителем штаба Донской армии 6 марта 1920 года.^[7]

Стоит отметить сравнительно малую численность и слабость зеленых активных групп в Черноморье и на Кубани в начале 1920 года. Всего таковых было известно пять: в районе Геленджика — около 400 штыков, Широкой Щели — 300–400 штыков, Новороссийска — 400 штыков; а также две группы, действовавшие в окрестностях Ильской и Холмской, — в обеих 600 штыков, 60 сабель и 12 пулеметов. Итого до 2000 человек.

3 февраля был получен приказ кубанского атамана генерала Букретова:

«Начальнику 1‑й Донской Казачьей Дивизии. Город Екатеринодар.

На Вас возлагаются следующие задачи:

1. Очистить от зеленых район к Югу от железной дороги Екатеринодар—Туннельная и к Западу от линии Екатеринодар—Саратовская—Ключевская, вплоть до главного Кавказского хребта.

2. Задержать в станицах и поселениях указанного района дезертиров и уклоняющихся от явки по призыву, отправляя их под конвоем в город Екатеринодар Атаману Отдела и передавая наиболее виновных, а также подстрекателей к неповиновению властям, Военно-Полевому Суду.

3. Взять от населения по бесплатной реквизиции всех подлежащих поставке лошадей и все седла, отправить все это Атаману Екатеринодарского Отдела.

4. Арестовать и препроводить в Екатеринодар, в случае обнаружения, следующих лиц…»

Далее в приказе перечислялись подлежащие аресту до 20 кубанских офицеров и нижних чинов, а ниже излагался порядок исполнения поставленных задач. Во время всей экспедиции при генерале Дьякове должны были находиться помощник атамана Екатеринодарского отдела, военно-полевой суд из 13‑го Кубанского пластунского батальона и конная сотня этого батальона в качестве проводников и для конвоирования дезертиров. В оперативном отношении генералу Дьякову подчинялись все подразделения 13‑го и 15‑го пластунских батальонов, располагавшихся в районе действия 1‑й Донской дивизии. Частям разрешалось требовать для себя бесплатного продовольствия лишь в большевистских станицах, для передвижения пеших людей дивизии изымать у населения бесплатно сани и подводы. Помимо кубанского атамана этот приказ также был подписан управляющим военным ведомством Кубанского правительства генералом Л. М. Болховитиновым.

Во исполнение данного приказа начальник дивизии генерал Дьяков расположил 2‑ю бригаду на переход южнее Екатеринодара, а 1‑ю — Гвардейскую казачью — бригаду поставил в станице Ильской. Оттуда полки дивизии повели разведку во все пункты появления зеленых. Борьба с зелеными была трудна тем, что гористая и сильно поросшая лесом и кустарником местность являлась проходимой для конницы лишь по узким, обычно лежащим в лощинах дорогам. Кроме того, зеленые от боя непременно уклонялись и при первом известии о появлении неподалеку подразделений полков 1‑й Донской дивизии немедленно разбегались и скрывались в лесах.

1 и 2 февраля полки Гвардейской казачьей бригады после дороги приводились в окончательный порядок в Ильской. Решались хозяйственные нужды. Войсковой старшина Воронин был уполномочен лично попросить командира лейб-гвардии Атаманского полка генерала Хрипунова дать его лейб-гвардии Казачьему полку взаймы 200 штук подков, что, конечно же, было удовлетворено. С 1 февраля возобновились строевые занятия «дабы использовать прекрасные грунт и мягкость погоды». Было приказано обращать самое серьезное внимание на конский состав, его кормление и чистку. Самовольно, без соответствующего приказания командира полка подрезать хвосты лошадям строжайше запрещалось. Обращалось внимание и на внешний вид казаков. Приказывалось, согласно полковым обычаям, нижним чинам отпускать волосы и иметь чубы и стрижку «под скобку». За ношение «бобриков» и стрижки наголо накладывались взыскания. Неуставные стрижки разрешались лишь по заявлению врача с отдачей приказа по полку. Для казаков организовывались бани. Дрова имелись в станичном лесу, но местные жители не имели перевозочных средств, да и боялись туда ездить. После наведения более подробных справок от гвардейских полков были наряжены сотни и организованы транспортные подводы для дровяной экспедиции. Командиры сотен проверяли ночью и на разводе патрули в своих районах. В сотнях организовывались дежурные подразделения. Начальники пулеметных команд имели по два дежурных пулемета ежедневно. Как отмечали гвардейские казаки, жители Ильской лучше себя вели по отношению к донцам в сравнении с прежними стоянками на Кубани, но приходу полков не радовались и цены на все завышали, так как привыкли возить товары и выгодно торговать ими в Новороссийске. Командованию Гвардейской бригады пришлось нормировать цены и давать соответствующие распоряжения станичному атаману.^[8]

Ходило множество слухов о действиях в округе зеленых.

Первые успехи не заставили себя долго ждать. 3 февраля в Ильскую от командовавшего 4‑й сотней 15‑го пластунского батальона из станицы Холмской, что в 10 верстах к западу, было получено следующее срочное донесение:

«Начальнику гарнизона станицы Ильской. Зеленые напали на селение Дербентское. Нападавших около четырех сотен. Прошу немедленно оказать содействие гарнизону Дербентского. Со своей стороны я не могу оказать помощь за малочисленностью гарнизона».

По тревоге в станицу Дербентскую, куда, как впоследствии оказалось, вошел зеленый отряд Пилюка, была брошена сводная сотня из самых на тот момент подготовленных к бою атаманцев под командой войскового старшины Иванова. Верстах в трех от станицы атаманцы опрокинули зеленый разъезд и на его плечах ворвались в Дербентскую (она же — поселок Ильский, не путать со станицей Ильской). В это время зеленые, не ожидая столь стремительного появления донцов, митинговали с жителями на центральной площади. Атаманская сотня атаковала их не останавливаясь, стройно идя в колонне по три прямо по центральной улице станицы. В панике, отстреливаясь, зеленые бежали из станицы в горы, оставив несколько десятков своих бойцов зарубленными. Произошло это примерно в 16 часов. Генерал Хрипунов собственноручно сообщал генералу Фарафонову:

«Сводная сотня сейчас возвратилась из экспедиции в посад Ильский. Зеленых было там 300 человек примерно, 25 всадников, которых полковник Иванов^[9], ездивший командиром сотни, выбил. Зеленые бежали на станицу Убинскую.

Потери сотни: убито 3 лошади (одна под полковником Ивановым), ранен помощник станичного атамана Жихор, ездивший проводником с сотней.

Трофеи сотни: один исправный пулемет Максима, 12 винтовок, 4 лошади, табачок; отбита также станичная касса, взятая было зелеными.

Условия борьбы крайне тяжелые: приходилось идти в атаку справа рядами прямо на деревню по узкой дороге, идущей между высоких гор, то есть почти по ущелью.

Отхода зеленых на Холмскую пока не было обнаружено, хотя от полусотни, высланной на промыслы и далее, пока сведений не имею.

Очень было бы хорошо, если б Твои полевые караулы проверял хоть один раз ночью офицер, как это делал я. Сейчас я твои полевые караулы усилил двумя пулеметами Кольта, взятыми у местного начальника пулеметной команды (народ надежный) есаула Гришко.

В числе трофеев был захвачен также и деревянный пулемет, очевидно для большего морала».

Станица Дербентская, находившаяся южнее Ильской и Холмской, периодически занималась зелеными и в последующие дни, но по приближении к ней донских гвардейцев пилюковцы сразу же скрывались в горах.

5 февраля на общем собрании господ офицеров лейб-гвардии Атаманского полка под грифом «Совершенно секретно» был зачитан доклад по линии контрразведки:

«21 января сего года на станции Ильской был задержан Михаил Иванович Шикин, который, как это видно из его показаний, был послан 5 января начальником новороссийского контрразведывательного пункта в глубокий тыл зеленых для выяснения их численности, командного состава, вооружения, мест расположения и прочего.

Данные, полученные от его разведки:

Все силы зеленых разделены на пять групп, каждая группа состоит из двух рот (приводившиеся выше данные о численности активных групп и районах их нахождения пропускаются. — И. Ч.) <…>.

Третьей группой (в районе Ильской. — И. Ч.) командует некто под кличкой Ванька. Приметы его: 18–19 лет, низкого роста, светлый блондин, по наружности очень красивый, по происхождению крестьянин Черноморской губернии. Пятой группой (в том же районе. — И. Ч.) командует латыш Тенберг: низкого роста, носатый, 22–23 года <…>.

Всеми группами командует красный офицер Товарищ Илья. Приметы его: 26–27 лет, рост средний, блондин, глаза серые, нос уширенный к зубам, вздернутый, лицо угловатое, носит английскую шинель с красным кантом по воротнику, папаху носит надвинутой на глаза. Особая примета: при разговоре углы рта нервно подергиваются.

Во всех группах специального обоза нет, если же зеленым приходится перевозить награбленное, то в этом случае привлекают к перевозке крестьян с подводами. Команд специального назначения нет.

Порядок несения боевой и внутренней службы, вооружение и снабжение боевыми припасами:

Выставляются наблюдательные посты, днем по два человека, а ночью увеличиваются до восьми человек. Для налета или нападения стягивают одну-две группы, или все вместе. После нападения часть зеленых расходится по домам (зеленые Черноморской губернии), а остальные находятся в месте расположения групп.

Вооружены зеленые большей частью винтовками английского образца. У каждого зеленоармейца находится на руках не меньше 200–300 патронов. Пополнение боевыми припасами и снаряжением происходит путем захватов во время налетов. Сколько всего у зеленых пулеметов, сведений нет, но известно, что при третьей и пятой группах их имеется около десяти штук. Кроме того, захвачено в городе Геленджик шесть или семь пулеметов, в станице Холмской — один пулемет. Итого: около двадцати пулеметов.

Орудий нет, и мечта зеленых — захватить орудие. Запаса патронов, кроме имеющихся на руках, нет. Винтовки у зеленых в запасе имеются, и склад их находится на Лысой горе, там же и склад продовольствия.

Состав зеленой армии:

Основной состав зеленых — дезертиры из частей Добровольческой армии. Затем идут крестьяне Черноморской губернии, а потом военнопленные, прибывшие из Германии.

Существует связь с большевистскими организациями в Ростове и Новороссийске. Эта связь поддерживается с Ростовом через Селезнева, а кто поддерживает связь с Новороссийском — сведений нет.

У зеленых выборных командиров нет <…>.

Поступившие раньше наблюдают за поступившими позже <…>.

Продовольствие, обмундирование и денежное довольствие:

Продовольствие и обмундирование добываются путем захвата во время налетов. В Геленджике зеленые захватили: 400 штук шинелей русского образца, 400 пар ботинок и до 300 штук брюк и гимнастерок, с парохода сняли 300 пудов муки, а также забраны все запасы муки у зажиточных хозяев и взята одна походная кухня.

Денежные суммы пополняются частью привозом от ростовской организации большевиков через Селезнева (в делах Отделения сведения о Селезневе имеются), частью путем захвата при налетах. По сведениям, из Ростова передано 700 000 рублей, в Геленджике захвачено 700 000 рублей, в станице Холмской захвачено 70 000 рублей.

Жалованье зеленые получают за каждый прослуженный месяц <…>.

Ближайшая цель зеленых:

1. Организовать конный отряд под общей командой казака Исаева. Для этой цели при налетах захватывают лошадей и сажают на них солдат.

2. Разрушить железнодорожные пути на Новороссийск и Туапсе.

3. Употребить все силы на дезорганизацию нашего тыла путем нападения: на станции, поезда, а при продвижении большевиков в Кубанскую область обрушиться всей массой на тыл наших армий.

Последние нападения, совершенные зелеными:

В нападении на Геленджик участвовали все пять групп. Геленджик был взят 8 января после нескольких часов обстрела ружейным и пулеметным огнем. Гарнизон города вначале оказал сопротивление, но потом сдался. Всех сдалось около 200 человек, при двух офицерах, с 6–7‑ю пулеметами, впоследствии все они присоединились к зеленым и ушли с ними на Лысую гору.

Кроме того, пароход, пришедший из Новороссийска в Геленджик, был также захвачен зелеными, с этого парохода сняли около 16 офицеров и отправили в штаб на Лысую гору. Больных и раненых в лазарете (центральная гостиница), по словам Шикина, не тронули.

В нападении на Холмскую участвовали 3‑я и 5‑я группы. В станице Холмской гарнизон не оказал сопротивления, так как был захвачен врасплох. Все сдавшиеся казаки — 100 человек — были лично опрошены Товарищем Ильей и потом уже отпущены по домам. Здесь зеленые захватили общественных лошадей, 100 винтовок и пулемет.

На предложение руководителя группами Ильи остаться в станице Холмской зеленые отказались под тем предлогом, что подошедшими подкреплениями они будут окружены и перебиты.

Уходя из станицы зеленые захватили двух офицеров и священника, о дальнейшей судьбе их ничего неизвестно.

За все эти бои зеленые потеряли под Геленджиком четыре человека убитыми и около десяти человек ранеными. Больные и раненые находятся на Лысой горе.

Докторов у зеленых нет, есть только два фельдшера и одна сестра милосердия.

Отношение жителей к зеленым:

Жители Черноморской губернии к зеленым относятся очень хорошо, кормят их, скрывают и предупреждают обо всех опасностях, грозящих им. В свою очередь, и зеленые к жителям относятся предупредительно, за забранное платят деньгами и не стесняясь.

В настоящее время все жители сел Черноморской губернии примкнули к зеленым.

Приказы об амнистии зеленых:

За все свое пребывание у зеленых Шикин ни разу не слышал даже разговоров о приказах.

Есть ли укрепления у зеленых:

Окопов Шикин не видел. Лысая гора тоже не укреплена».

6 февраля в 9 часов войсковой старшина Васильев доносил своему полковому командиру генералу Хрипунову из станицы Северской (верстах в 5 к востоку от Ильской):

«В станице Северской приговором станичного сбора постановлено мобилизовать молодежь присяги 1922 г. для охраны станицы, что дало 36 человек. Винтовок имеется 17, патронов к ним около ста. Последний налет зеленых на станицу был в начале сентября 1919 г. Бывают наезды небольших групп зеленых, но в целях грабежа отдельных лиц, без захвата правления. Помощник атамана заявил, что ему поздно сообщают жители о наездах зеленых из-за сочувствия им местного населения.

Из местной станицы в зеленых не более 6‑ти человек. Замечено, что зеленые стали убегать от своего вождя Пилюка, в особенности после нашего набега на станицу Дербентскую. Патронами зеленые пополняются в Геленджике, станицах Крепостной и Холмской. Пулеметов или мало, или совсем нет.

Я с сотней направляюсь в станицу Азовскую, что в 7‑ми верстах к югу от станицы Северской. Мною приказано собрать в Северской станичный сбор для мобилизации жителей на охрану станицы, и о результатах завтра донести генералу Фарафонову. Помощник атамана просит патроны».

В полках Гвардейской казачьей бригады ввиду действий в горах приказывалось обучить в самый кратчайший срок всех господ офицеров азбуке Морзе и сигнализации ею. Тем же приказом впредь полагалось в каждой сотне иметь не менее 10 человек, хорошо сигнализирующих морзянкой и читающих ее. В командах связи предписывалось обучить морзянке весь личный состав, всем подразделениям завести флажки и по два фонаря для передачи сообщений в ночное время. Для секретных донесений между подразделениями и частями пользовались установленными шифрами. Существовал отдельный шифр и для телеграфа.

На 7 февраля были спланированы совместные действия атаманцев и лейб-казаков против зеленых в районе станицы Убинской (она же — поселок Азовский). Командиру лейб-гвардии Атаманского полка генералу Хрипунову временно командовавшим бригадой генералом Фарафоновым ставилась следующая задача:

«6 февраля в 6 часов утра выслать разведывательную сотню с двумя пулеметами на станицы Северская—Азовская. В станице Азовская сотне остаться на ночевку, выслав сильную разведку на поселок Афипский. 7 февраля в 6 часов подойти скрытно к поселку Азовский, окружить его с восточной и южной сторон и, совместно с 6‑й сотней Л.-Гв. Казачьего полка, захватить там зеленых и их запасы, которые, по слухам, там имеются. Закончив поверку поселка Азовский, отряду, объединенному под командой старшего в чине, днем оставаться в поселке Азовский, и в 18 часов прибыть в станицу Ильскую, доложить мне о результатах разведки.

Общая цель разведки:

У местных властей и жителей выяснить, где зеленые, их число, когда были в станицах, из кого состоят, чем вооружены, как пополняют патроны, где скрываются, настроение жителей. Приказать атаманам организовать отряды для содействия мне и ставить меня в известность о всяких выступлениях зеленых, и защищать станицу, до подхода моих сил.

Объявить жителям, что за неисполнение данных распоряжений буду считать их помогающими зеленым и сожгу станицы артиллерийским огнем».

Подобные приказания были разосланы также командирам 2‑й Донской батареи и лейб-гвардии Казачьего полка. Лейб-казакам приказывалось после разведки станицы Холмской и поселка Ильский, после ночевки в последнем 7‑го числа также в 6 часов окружить поселок Азовский с западной и южной сторон (атаманцам — с восточной и южной). Во время подхода с востока и запада атаманцев и лейб-казаков к Азовскому командир 2‑й батареи должен был установить одно орудие на вершине у поселка Ильский для обстрела Азовского, если поселок окажет сопротивление сотням, с дистанции в три версты (от вершины до поселка). Прикрытие орудия должна была осуществлять полусотня от другой сотни атаманцев. В качестве проводника им и батарейцам надлежало взять с собой атамана поселка Ильский, который в эти дни жил у атамана станицы Ильской. Несколько позднее генерал Фарафонов решил отправить на указанную высоту не одно, а два орудия 2‑й батареи, усилил назначенных для разведки и действий против Азовского лейб-казаков второй их сотней, а в ответ на опасения офицеров направил в место, где был возможен обход лейб-казачьих сотен, и последнюю остававшуюся в его распоряжении полусотню лейб-гвардии Атаманского полка. Всего в операции участвовало по две сотни от атаманцев и лейб-казаков. Третья атаманская сотня, посаженная на слабосильных лошадей, была еще не совсем готова, и ее было решено пока не задействовать.

Утром 7 февраля обе сотни лейб-казаков на подходе со своей стороны к поселку Азовскому были остановлены перестрелкой с преградившими путь зелеными, в результате которой у донцов было ранено несколько лошадей. Действия здесь ограничивал сложный рельеф местности, артиллерия не могла помочь, в конном строю можно было двигаться только по дороге. Пришлось спешиваться. Тем временем с другой стороны к Азовскому подходила одна усиленная пулеметами сотня атаманцев. Ее командир войсковой старшина Васильев около 11 часов письменно доносил командиру своего полка генералу Хрипунову:

«Место отправления: мост в 4‑х верстах по дороге из Ильской в Дербентскую.

В 7 часов 30 минут сегодня вверенной мне сотней и пулеметной командой, после короткой перестрелки занята станица Убинская (поселок Азовский). Выяснилось, что перестрелку вели отдельные зеленые, а главные силы пошли на Дербентку и Холмскую. В станице Убинской было захвачено трое по подозрению в причастности к зеленым. Препровождаю их при сем.

Из станицы Убинской слышны были отдельные выстрелы в направлении на станицу Дербентскую. Так как до 8‑ми часов, согласно директивы, 6‑я сотня лейб-казаков и их пулеметы не прибыли в станицу Убинскую (Васильев не знал, что впоследствии в дело было решено отправить обе лейб-казачьих сотни. — И. Ч.), я пошел им на помощь в станицу Дербентскую. По прямой дороге с пулеметами, по заявлению жителей и атамана, было невозможно пройти. Тогда, взяв в провожатые атамана, я пошел на Ильско-Дербентскую дорогу.

Сейчас отправляюсь в станицу Дербентскую, по дороге Ильская—Дербентская, для соединения с лейб-казаками. Запасов продовольствия, снаряжения в станице Убинской не обнаружил. Приказание генерала Фарафонова о формировании отрядов охраны из местных жителей атаману передал. Ответ он доложит лично. Атамана направляю к Вашему Превосходительству».

Командир лейб-гвардии Атаманского полка вместе с тремя захваченными сотней Васильева в плен дезертирами переправил это письменное донесение командовавшему Гвардейской бригадой генералу Фарафонову с просьбой вернуть бумагу после прочтения. «Допроси атамана отдельно от арестованных, 7 февраля, 12 часов 45 минут», — дописал Фарафонову Хрипунов.

Параллельно с описанными действиями атаманцев лейб-казакам удалось сбить остановившую их заставу зеленых. Командовавший лейб-гвардии Казачьим полком полковник Кононов доносил в Ильскую:

«1‑я сотня в пешем строю выбила крупную заставу и заняла опушку леса. Дальнейшее наступление остановлено ввиду появления колонны конницы (в 100–150 коней) в тылу Дербентки. Посланные разъезды для выяснения конницы были обстреляны пулеметным огнем. Стягиваю обе сотни в Дербентку, так как боюсь за артиллерию, которая является открытой для этой конницы.

Наши трофеи во время пешего наступления: 9 парных повозок при 18‑ти лошадях, одно седло и один пленный.

Если буду обеспечен с тыла, то снова пойду в Убинскую, которая от зеленых, по сведениям пленных, свободна. Если Убинская не будет мною занята, то ночевать мне в Дербентской или возвращаться домой?»

Позднее оказалось, что полковник Кононов остановил свое продвижение, увидев шедших ему на помощь атаманцев, которых принял за вражескую конницу. Произошла перестрелка с отправленной в их сторону разведкой. К сожалению, подобное нередко встречается на войне. К счастью, в случившейся перестрелке между своими тогда никто не погиб.

Позднее полковник Кононов доносил:

«Станица Убинская занята мною. Противник отошел, по сведениям от жителей, на Холмскую горной дорогой. Реквизиции седел и лошадей произвести нет возможности, так как население бедное и нету ничего. Атаманская сотня присоединилась ко мне. Колонна, которая была видна, — это Атаманская сотня, которая и обстреляла мой разъезд. После отдыха возвращаюсь домой».

Войсковой старшина Васильев, в свою очередь, пояснял:

«Моими пулеметами были обстреляны повозки и конные, принятые мною за подводы зеленых по предположению сопровождавшего меня атамана станицы Убинской».

Резюмировал генерал Хрипунов:

«Ввиду вполне выяснившейся обстановки, в смысле противника и станицы Убинской, я возвращаюсь обратно.

Казака, везшего донесение, я встретил сейчас при выезде из станицы Ильской, сказавшего мне, что войска идут обратно».

Доставленный в Ильскую казак Никулин сообщал, что 6 февраля, за день до занятия станицы атаманцами и лейб-казаками, в Убинской находились члены Кубанской краевой рады есаулы Малиновский и Безуглов, которые вместе с сотником Пилюком (тоже членом Рады) составляют штаб всех местных зеленых сил. Сам казак Никулин несколько дней назад был захвачен зелеными в станице Дербентской. Всего, по оценке Никулина, под командой обозначенных членов Рады находится около 1000 человек зеленых, вооруженных винтовками. Ориентировочный запас патронов — по 50–70 штук на винтовку. Из всех этих сил конные составляют не более 150 шашек. 6 февраля основные силы зеленых из Убинской ушли в Холмскую, где планировали соединиться еще с одной небольшой их группой. Далее планировали действовать против железной дороги и станицы Ильской. Путей из станицы Убинской в Холмскую обозначено два: один — через Дербентскую, второй — по бугру в обход Дербентской с востока; оба пути пересекаются у моста в трех верстах от Дербентской.

8 февраля командовавший Гвардейской казачьей бригадой генерал Фарафонов просил командира лейб-гвардии Атаманского полка генерала Хрипунова следующим днем выслать полусотню атаманцев с двумя пулеметами в станицы Холмскую и Ахтырскую (в 13 и 20 верстах соответственно к западу по прямой от Ильской) для разведки и выяснения о наступлении зеленых на Ахтырскую, сведения о чем были только что получены. Силы зеленых оценивались в 100 шашек. В Ахтырской должен был стоять взвод 4‑й сотни 15‑го Кубанского пластунского батальона, которому предписывалось организовать местную дружину для охраны станицы. Атаманцам надлежало вернуться в Ильскую 9 февраля к 18 часам. Поставленная задача была выполнена, зеленых в станице не обнаружили. Как и предписывалось, в Ахтырской была организована местная дружина, хоть и малочисленная. Удалось установить наличие зеленых разъездов южнее станицы Ахтырской верстах в трех. Остальные атаманцы, а также все две сотни лейб-казаков со своими двумя пулеметами по приказанию генерала Фарафонова в это время участвовали в карательной экспедиции в 18 верстах севернее железнодорожной линии Северская—Ильская. 9 февраля в 20 часов 20 минут один из помощников командира лейб-гвардии Атаманского полка, находящийся в том районе — в хуторе Тарабанове, — полковник Андриянов докладывал:

«Арестованного помощника старосты хутора Львовского повели из Львовского прямо в станицу Ильскую, поэтому судить его здесь не будут. Арестовал его оставшийся в этом хуторе фуражир, и по дороге в Ильскую его догнали другие два казака из высланного вперед от колонны разъезда».

По сведениям местных жителей, в хуторе Львовском (в 18 верстах к северу от Ильской) находилось около 35 конных зеленых.

Начальнику 1‑й Донской дивизии генералу Дьякову в Екатеринодар, во дворец кубанского атамана, докладывалось, что окружающие Гвардейскую бригаду станицы бедны зерном. В связи с этим лейб-казаки и атаманцы просили ходатайствовать перед кубанским атаманом разрешить станичным атаманам выдавать Гвардейской казачьей бригаде для довольствия полков зерно из общественных амбаров. Просили зачислить при екатеринодарском интендантстве донские гвардейские полки. После того как частями Гвардейской бригады были съедены все запасы фуража в станице Ильской, а дальнейшие закупки здесь были бы весьма нежелательны населению станицы, временно командовавший бригадой генерал Фарафонов установил: «Фураж, можно и продукты, Л.-Гв. Казачьему полку и 2‑й батарее покупать в станице Северской (восточнее Ильской. — И. Ч.); Л.-Гв. Атаманскому полку и штабу дивизии в станице Холмской (западнее Ильской. — И. Ч.). Станичному атаману накануне заявлять о количестве необходимых обывательских подвод для привоза фуража. С фуражиром высылать по одной конной сотне. О времени отправки отряда за фуражом меня уведомлять. Расплата с жителями по установленной справочной цене». Несколько позднее Фарафоновым предписывалось следующее:

«По случаю вывоза продуктов из станицы Ильской в разные места, а в особенности в город Новороссийск, в станице не хватает продовольствия для расквартированных частей и цены возросли до колоссальных размеров, а потому приказываю жителям продуктов из станицы не вывозить. Начальникам частей вменить в обязанность полевым караулам подводы с продуктами из станицы не выпускать. Войсковому старшине Воронину установить на станции Ильской пост, препятствующий вывозу продуктов по железной дороге, и задерживать мешочников. Отобранные продукты доставлять войсковому старшине Воронину для бесплатного распределения между частями».

Временно исполнявший должность начальника штаба 1‑й Донской дивизии есаул Марков 9 февраля срочно сообщал генералу Фарафонову: «10 февраля начдив прибудет на станцию Ильская с утренним поездом и просил выслать к этому времени два экипажа. Полкам Вашей бригады за 11‑е число изготовиться к выступлению».

Тем временем в связи с ухудшающимся положением дел на фронте за невыходом в строй кубанцев, а также в связи с крайним негостеприимством, выказанным Кубанью по отношению к донским казакам-беженцам, недовольство донцов кубанцами ширилось. Донской делегат и бывший атаманец Г. П. Янов на Верховном Кругу Дона, Кубани и Терека говорил: «У вас, кубанцев, нет души. Вы — лицемеры. Посмотрите на наших беженцев. Помогли ли вы им? Они на, казалось, родной им Кубани получили вместо хлеба камень <…>. Души кубанцам мы не вдохнем и не зажжем их. Уйдем с Кубани…» 10 февраля на заседании Верховного Круга донская фракция поставила кубанцам ультимативный вопрос: намерено ли Кубанское войско вообще воевать с большевиками? В случае дальнейшего уклонения донцы оставляли за собой полную свободу действий. Некоторые делегаты-донцы угрожали расправой с кубанскими станицами. Кубанцы изъявили согласие бороться с «кубанской болезнью» и даже допустить донские вооруженные отряды для принуждения кубанских станичников к выходу на фронт. Следствием этого соглашения явилось нижеследующее приказание кубанского атамана генерала Букретова, отданное им 10 февраля:

«Начальнику 1‑й Донской казачьей дивизии — Дополнение.

В Таманском отделе казаки 3‑го и 4‑го Таманского полков забыли свой долг и начали дезертировать из полков, расположенных в станице Славянской. Предлагаю двинуть в район станицы Славянской бригаду вверенной Вам дивизии и произвести чистку станиц Таманского отдела от дезертиров и зеленых, войдя в сношение с атаманом Таманского отдела.

Всех зачинщиков дезертирства и атамана станицы Славянской Клименко немедленно арестовать и предать Военно-Полевому Суду.

Членов Кубанской Краевой Рады, Атамана ст. Полтавской сотника Крикуна и члена Рады Щербака, арестовать и отправить в Екатеринодар для предания суду Краевой Рады».

Приводимое выше приказание было того же числа доведено до командовавшего Гвардейской казачьей бригадой генерала Фарафонова со следующим дополнением от начальника дивизии генерала Дьякова:

«Во исполнение приказания Генерала Букретова, предлагаю Вам с вверенной Вам бригадой выступить во исполнение задачи. Арестовывать и предавать суду всех препятствующих исполнению задачи бригады, кроме членов Рады и Круга, коих арестованными препровождать ко мне в Екатеринодар».

Во исполнение этого приказания Гвардейской бригадой было решено оставить в станице Ильской обоз и небольшую команду во главе с лейб-казаком войсковым старшиной Ворониным. Выступление наметили на 13 февраля в составе трех неполных конных сотен лейб-гвардии Атаманского полка и двух конных сотен лейб-казаков.^[10]

Помимо тыловиков от атаманцев в Ильской остался конный взвод во главе с есаулом Лосевым. О действиях этого взвода мы еще скажем несколько слов позднее.

Бригада начала подготовку к своему выступлению севернее, по указанному маршруту, во исполнение новой задачи от кубанского атамана. Председателю бригадного военно-полевого суда, атаманцу полковнику Андриянову предлагалось поторопиться с открытием заседания суда и разобрать дела всех арестованных, находившихся в ведении коменданта штаба дивизии в Ильской. Однако по невыясненным обстоятельствам (вероятно, болезнь Андриянова) председателем бригадного военно-полевого суда спешно, 11 февраля, был назначен другой помощник командира лейб-гвардии Атаманского полка — полковник Жиров. Кроме него членами суда состояли по одному офицеру и казаку от каждого полка бригады, по назначению командиров полков. Полковник Жиров прямо 11‑го числа открыл заседание. Особое внимание временно командовавший бригадой генерал Фарафонов просил обратить на дела военнопленного Менашкина и вахмистра Максименко. В итоге виновными были признаны лишь трое. Приговором от того же числа постанавливалось:

«1) Казака 1‑го Кубанского пластунского батальона Кудинова Василия считать виновным в дезертирстве и подвергнуть 25‑ти ударам розог.

2) Нестроевого старшего разряда Л.-Гв. Казачьего полка Кымфарина Семена, за продажу коня, разжаловать в рядовые.

3) Зеленоармейца Мельникова Василия, за выступление против нас, подвергнуть смертной казни через расстреляние. Приговор привести в исполнение 12 февраля».

Как впоследствии докладывал помощник коменданта Ильской поручик Мельников-Разведенков, приговор был приведен в исполнение 12 февраля в 4 часа 30 минут утра. Тело было зарыто на месте расстрела, за южной окраиной станицы.

Генерал Фарафонов просил у начальника дивизии для экспедиции вьючные седла к пулеметам. Требовал от командовавшего 15‑м Кубанским пластунским батальоном офицера на время ухода Гвардейской бригады прислать в станицу Холмскую, где стоял штаб 4‑й сотни этого батальона, 400 штыков для гарнизона и 30 шашек для отвода реквизированных лошадей в Екатеринодар атаману отдела. Но разбросанные на десятки верст друг от друга на большом пространстве подразделения батальона — а в нем насчитывалось около 4000 человек — якобы все были задействованы в гарнизонной службе: «Без ущерба для охраны выделить людей весьма затруднительно». По оценке командира батальона, чтобы собраться в одном месте, пластунам бы потребовалось 10–14 дней. Тем более сами кубанские пластуны не горели желанием выполнять этот приказ: ссылались на отсутствие вагонов для перевозки, распутицу, не хотели совершать переходы пешком. Пришлось настаивать и торопить, время поджимало, атаманцам и лейб-казакам нужно было скорее выступать. Занимаясь последними приготовлениями к походу, в полках Гвардейской бригады, в батарее и штабе дивизии составляли сведения о составе обозов, остающихся в станице Ильской: точные списки офицеров, строевых и нестроевых казаков, конных и пеших, вооруженных и нет; лошадей обозных, строевых офицерских и казачьих; повозок и двуколок. В обозе лейб-гвардии Казачьего полка одну заболевшую сапом офицерскую лошадь согласно санитарным требованиям пришлось пристрелить. В Ильской станичным атаманом были собраны реквизированные лошади, но в небольшом количестве и частью не годные к службе. В дальнейшей подобной работе, в том числе возлагаемой на Гвардейскую бригаду, требовалась приемочная комиссия от Кубанского войска. Тот же Фарафонов отмечал: «Имея исключительно боевую работу и представляя собой только силу, которая будет требовать исполнения приказов Кубанского Атамана, невозможно размениваться на комиссии, тем более нам не известна шкала Кубанского войска».

12 февраля до штаба 1‑й Донской дивизии в Ильской доводилась следующая телеграмма:

«Военная спешная. Екатеринодар, штаб Кубанского Походного Атамана, начдиву 1‑й Донской конной генералу Дьякову, копия Кубанскому Атаману. На имя начдива 1‑й Донской получил следующее: „По приказанию наштаглава (начальник штаба главнокомандующего ВСЮР. — И. Ч.) сообщаю для сведения телеграмму начгарнизона станицы Абинской: «Движение зеленых разрастается, ведут себя весьма активно, случаи нападения на команды происходят ежедневно, сегодня взят в плен офицер и шесть солдат Алексеевской батареи, проезжавшей через хутор Мировой, причем стреляли из всех домов. Прошу высылки карательного отряда и принять экстренные меры. Положение невыносимое, дальше продолжаться так не может. Малочисленный гарнизон находится бессменно в наряде»“».

Также 12‑го пришла жалоба от железнодорожников по поводу случаев рубки деревьев в полосе отчуждения железной дороги и якобы увоза шпал казаками 1‑й Донской дивизии в районе станции Ильской. Казакам были даны соответствующие разъяснения и строгие запреты.

Своим письмом к временно командовавшему Гвардейской бригадой генералу Фарафонову обратился его однополчанин полковник Илья Николаевич Оприц:

«Многоуважаемый Владимир Иванович!

Ко мне заходил Сергей Александрович Нагибин с предложением занять должность казначея „по вольному найму“, ибо он не хочет из отставки соглашаться на службу.

В 1913 г. вышел закон о замещении должностей полковых казначеев чиновниками, штаб- и обер-офицерами, негодными к строю.

Мне кажется, что если возбудить ходатайство, ссылаясь на некомплект офицеров в полку, и разрешить полку иметь вольнонаемного казначея из отставных штаб-офицеров (в изъятие из правил), и это ходатайство передать Нагибину, чтобы он лично съездил и получил разрешение, то это дело легко устроится.

Полку же в высокой степени желателен верный, аккуратный, материально обеспеченный человек, притом добросовестный.

Помощником ему будет Степан Федорович (видимо, Ефремов. — И. Ч.), и таким образом, если заболеет казначей Нагибин, в курсе дела будет его помощник.

Да вообще необходимо иметь двух казначеев, ибо впредь Ростовского банка больше нет, и одному из казначеев придется неделями торчать в казначействе (полевом) в ожидании денег.

Жму руку.

Уважающий Тебя

И. Оприц».

Бывший лейб-казак и отец молодого офицера-атаманца Сергей Александрович Нагибин в итоге должность в родном лейб-гвардии Казачьем полку не получил. Зато стал заведующим оружием в лейб-гвардии Атаманском полку, и не по вольному найму, а восстановившись на службу (он выйдет в отставку и скончается 17 июня 1921 года в македонском Прилепе).

Как и было запланировано, спешно подготовившись и решив все свои срочные дела, 13 февраля в 8 часов утра Гвардейская казачья бригада выступила из Ильской в карательную экспедицию против зеленых, дезертиров и уклонистов. Обязанными службой определялись казаки присяги 1890–1921 годов (18–49 лет), иногородние срока службы с 1897 по 1922 год (19–45 лет), горцы от 19 до 28 лет. Гвардейская бригада представляла собой отряд в пять неполных сотен, пулеметной команды, с двумя орудиями и военно-полевым судом. Атаманцами в походе командовал командир полка генерал Хрипунов. Из Ильской совершили переход на север в 20 верст, в слободу Посад (хутор Львовский), пройдя по плавням. Пушки шли на полтора аршина в воде. Как и предписывалось, по пути искали дезертиров, собрав в Львовском подозреваемых в числе 39 человек. Из них 12 было признано невиновными, а 27 человек подлежащими призыву. Последних отправили в Ильскую. Войсковому старшине Воронину приказывалось подходящих оставить у себя, ненужных отправить в Екатеринодар. Проверять точность и справедливость заявлений задержанных, разбираться, почему каждый из них не в частях, было очень трудно за отсутствием времени. Тем более что местные старосты всячески покрывали задержанных. Военно-полевой суд хоть и старался разбирать каждый случай, но в силу объективных причин возможность ошибок была вполне вероятна. При отправке этих 27 человек на подводах от волостного управления жены, матери и прочие близкие и родственницы разразились страшным плачем, многие голосили и бились в припадках. Донцам тяжело было на это смотреть.

Стоит отметить, что поиски дезертиров и уклонистов в целом давали скромные результаты, ибо главная масса таковых еще при приближении Гвардейской бригады заблаговременно скрывалась в окрестных камышах и хуторах, дезертиров и уклонистов всячески покрывали местные жители. Вести о выдвижении бригады мгновенно разносились, оповещая всю округу. Такой же скромный результат давали и проводимые донцами обыски на предмет нахождения подлежащих сдаче в Войско (за денежную компенсацию) лошадей, седел, конской амуниции и огнестрельного оружия. Вообще, такая деятельность являлась строевым частям в новинку и должна была проводиться специальными органами кубанского розыска, коих бригаде придано не было. Сразу же обнаружилось и другое грустное явление: рядовые казаки-донцы были сильно озлоблены невыходом на фронт кубанцев, почему часто обыски переходили в злоупотребления и к предписанной кубанским атаманом реквизиции лошадей, седел, конской амуниции и огнестрельного оружия прибавлялась самочинная реквизиция холодного оружия и папах, особенно дорогих казачьему сердцу и нужных на фронте. Несмотря на все старания командиров бороться с этим злом, подобные случаи во время экспедиции не прекращались.

14 февраля войсковой старшина Воронин докладывал из Ильской станицы, что принял 27 арестованных из хутора Львовского, временно определил всех в обоз, а завтра приступит к их обучению: «Что выйдет — не знаю! Приказал их разместить между казаками… Посылаю разъезды в Холмскую и Северскую. Пока все благополучно». Вскоре Воронин докладывал, что все эти 27 арестованных сбежали.

Тем временем оставшиеся в Ильской атаманцы не сидели без дела. Старший из них, есаул Павел Семенович Лосев, вспоминал:

«Полк, по приказу кого-то свыше, ушел в какую-то кубанскую станицу, дабы воздействовать на казаков (пороть), отказавшихся воевать против красных. Я остался со взводом атаманцев в Ильской, но получил задание очистить две соседние кубанские станицы от зеленых (соседние с Ильской станицы Холмская и Северская. — И. Ч.). В первой из них мы прямо подъехали к станичному правлению. С наганом в руке вхожу в него. Никак не ожидая такого появления, находившиеся там зеленые выпрыгнули в окна и исчезли в лесу. Нашими трофеями было с десяток коней с полной боевой седловкой. В дальнейшем мы были обстреляны, но потерь не понесли, зеленые были слишком далеко.

В следующей станице собравшиеся в станичном правлении казаки-кубанцы выразили желание поддержать нас в борьбе с зелеными. Вернулся в Ильскую…»

14 и 15 февраля, войдя в станицу Мингрельскую (20 верст западнее), Гвардейская казачья бригада арестовала 50 дезертиров. Одна из атаманских сотен блокировала все выходы из станицы во время облавы. От начальника дивизии генерала Дьякова были получены инструкции «действовать самыми суровыми мерами». Всех признанных виновными в дезертирстве по приговору военно-полевого суда подвергли от 15 до 50 ударам плетьми. Атаману Мингрельской было отдано распоряжение к 7 часам утра 16 февраля, без опоздания собрать для арестованных необходимое количество подвод для следования в Екатеринодар. Особое внимание старались обращать на документы арестованных, поскольку были получены сведения, что всю ночь перед приходом Гвардейской бригады подделки готовились и раздавались писарем на местной мельнице. Признанные поддельными документы при участии станичного атамана уничтожались. 15‑го числа при обысках у жителей было найдено английское обмундирование, недосданное станицей в пользу кубанских частей казачье снаряжение. Тем не менее за все изымаемое хозяевам полагалась установленная денежная выплата. Из Ильской станицы войсковой старшина Воронин докладывал телеграммой о случившемся у него чрезвычайном происшествии: «Ночью на 15 февраля чиновник Морозов в пьяном виде застрелил писаря Железнякова. Морозов скрылся, меры к розыску приняты, дознание производится».

Командовавший Гвардейской бригадой генерал Фарафонов старался в строгости держать своих подчиненных, порою проявляя излишнюю придирчивость и склонность к преувеличению, особенно по отношению к «любимым» им атаманцам. О том, что Фарафонов недолюбливал своих однобригадников, было известно давно, но теперь он стал их начальником… Придираясь и преувеличивая всякую ерунду, на первых порах своего командования бригадой он сильно осложнил отношение к нему атаманцев. Так, например, Фарафонов требовал от командира лейб-гвардии Атаманского полка принять меры в отношении полковника Жирова, который, как писал Фарафонов, «не выполняет мои приказания». В Мингрельской Жиров «не выполнил проверку документов арестованных, а передал это дело молодому офицеру».^[11]

В очередной раз, письменно обращаясь к командирам Атаманского полка и 2‑й батареи, Фарафонов ставил на вид, что «почти у всех» подчиненных ему казаков «по два-три кинжала»: «Приказываю все кинжалы сдать станичному атаману. Кинжалы на вооружении у нас не стоят и совершенно не нужны». В ответ командир атаманцев генерал Хрипунов признавал, что отдельные его казаки обзавелись кавказскими кинжалами, но он не видит оснований запрещать им честное и законное их приобретение, а также хранение с другими личными вещами. Далеко не всегда наличие у атаманцев кинжалов являлось следствием хищения — все выявленные случаи такового не оставались без соответствующей реакции со стороны полкового начальства. Также Хрипунов отмечал, что кавказские кинжалы в Атаманском полку имели далеко не «почти все» и никак не «по два-три кинжала» на человека. Генерал Фарафонов явно преувеличивал. И подобные претензии в отношении атаманцев, а иногда и батарейцев поступали от лейб-казака Фарафонова постоянно с момента подчинения ему Гвардейской казачьей бригады. Реакция генерала Фарафонова на аналогичные случаи, конечно, имевшие место быть и в родном ему лейб-гвардии Казачьем полку, была куда более сдержанной, с неизменной оценкой, что у лейб-казаков «внутренний порядок всегда на большой высоте».

16 февраля в 8 часов утра все части Гвардейской бригады были построены на церковной площади. Донцам предстоял переход из Мингрельской в станицу Троицкую. Арестованные здесь уже выпоротые дезертиры под конвоем атаманцев отправлялись на местных подводах вместе с Гвардейской бригадой. Пройдя 22 версты в северо-западном направлении, части прибыли к месту назначения. Здесь было арестовано 25 дезертиров. Также по приговору военно-полевого суда виновных подвергли порке — от 15 до 50 ударов плетьми. Камыши в плавнях, где атаманской разведкой было установлено присутствие скрывавшихся дезертиров, после проигнорированного предупреждения с предложением сдаться были обстреляны пулеметным огнем. Станичный атаман в письменном виде отчитался о поставленных в Войско лошадях, уздечках и седлах. Генерал Фарафонов доносил начальнику дивизии телеграммой:

«Прибыл в Троицкую благополучно. Вызвал атамана отдела. Ожидаю бронепоезд, сапоги казакам (в полках Гвардейской бригады снова остро стояла проблема с отсутствием подходящей обуви у большого числа казаков. — И. Ч.). Моста через Кубань нет, паром не действует, лед тонок, переходить нельзя. Придется приспосабливать (если возможно) железнодорожный мост. Комбат 15‑го пластунского донес, что 219 его казаков разбежались, в остальных он тоже не уверен».

В свою очередь, командиру 15‑го Кубанского пластунского батальона была отправлена телеграмма из Троицкой в станицу Крымскую:

«Подтяните свои сотни, объезжая их и внушив стыд боязни зеленых. Мои казаки зеленых за серьезную силу не считают, поняв правильно эти банды, в этом направлении необходима работа офицеров батальона. В первых же стычках были отбиты нами 1 пулемет, 23 лошади, 9 подвод, несколько трещоток, заменяющих им пулеметы; боя совершенно не принимают и сами бегут при нажиме. Слухи о разъездах обычная история, только нервирующая не верящие в себя части. Прошел из Ильской в слободу Львовскую—Михайловское—Мингрельская—Троицкая. Этот район надолго будет безопасен и спокоен, как от дезертиров, так и зеленых».

В Троицкой Гвардейская бригада стала получать телеграммы несколько противоречивого содержания. Отправлял их находившийся в станице Славянской, что севернее Троицкой, местный атаман отдела полковник Бережной. Желая распоряжаться донцами по своему усмотрению, последний настаивал на занятии ими Темрюка, станицы Лабинской, а также и на немедленном прибытии отряда к нему в Славянскую. Гвардейская казачья бригада имела задачу двигаться по указанным ей станицам с определенными датами приходов в них. Начальнику дивизии генералу Дьякову было послано донесение с просьбой уточнить, кому подчиняется бригада и какие задачи ей впредь исполнять. Полковнику Бережному сообщалось, что до получения новых распоряжений от начдива Гвардейская бригада продолжит неукоснительное выполнение своей изначально поставленной задачи.

В тот же день, 16 февраля, в Троицкой, по донесению одного кубанца, группой приезжих готовились заговор и нападение на части Гвардейской бригады. Этот кубанец указал место заседания заговорщиков, где и были арестованы восемь человек вместо предполагавшихся тридцати. Рассмотрев дело, военно-полевой суд приговорил всех восьмерых к расстрелу: агитатора Дудека, большевика и коммуниста Брилкина и их подельников — Екатеринодарской станицы хорунжего Артамонова, Троицкой станицы вахмистра Белявского, Славянской станицы младшего урядника Буденного Никанора, приказного Буденного Федора, казака Буденного Михаила и Петровской станицы казака Ростовского Кирилла. Приговор должен был привести в исполнение ближайшей ночью взвод атаманцев.

В ночь на 17 февраля командовавший Гвардейской бригадой генерал Фарафонов спал в доме священника, на площади станицы Троицкой. Рядом располагались церковь и станичное правление, где содержались осужденные и арестованные. Разбуженный выстрелами вскоре после полуночи, Фарафонов, подняв своего адъютанта, вышел на площадь, желая выяснить, что произошло. Стояла абсолютная темнота, хоть глаз коли, ничего не было видно. Наткнувшись на патрульных от Атаманского полка, Фарафонов поручил им установить, кто и почему стрелял. Вернувшись, казаки доложили, что приводился в исполнение приговор военно-полевого суда, согласно которому было расстреляно восемь заговорщиков. Фарафонов был до крайности возмущен и, несмотря на позднюю ночь, послал за командиром лейб-гвардии Атаманского полка генералом Хрипуновым. По его прибытии Фарафонов выразил удивление произошедшим случаем, приказал провести расследование и лично донести о виновных, поставив на вид Хрипунову о «распущенности в его части» и «непонимании начальником команды, что приговор выполнять в станице есть преступление». Строго потребовал, чтобы все приговоры военно-полевого суда впредь приводились бы в исполнение лишь после соответствующего ему доклада, согласования и его личного утверждения. Хрипунов объяснил, что начальник расстрельной команды в кромешной темноте решил не вести приговоренных за станицу, поскольку имелись сведения, что их могут попытаться отбить остальные заговорщики, до сих пор скрывавшиеся в Троицкой. Утром генерал Фарафонов узнал, что всех расстрелянных казаки не похоронили в земле, поскольку ударил заморозок, а спустили тела в прорубь, под лед Кубани. Фарафонов рассвирепел. На лейб-гвардии Атаманский полк от него посыпались всевозможные обвинения. Всегда предвзято относившийся к атаманцам, теперь он горел желанием хоть кого-нибудь в нелюбимом полку отрешить от командования. Однако, как писал сам Фарафонов, «Этого (отрешения от командования. — И. Ч.) не допустил бы начдив и без того считавший, что я несправедлив к Атаманскому полку и пристрастен к лейб-казакам».^[12]

С утра 17 февраля в Троицкой проходила очередная облава на дезертиров, призывных и заговорщиков. Старшим был назначен атаманец войсковой старшина Иванов. Одна сотня атаманцев блокировала выходы из станицы. Потом в Троицкой заседал военно-полевой суд, разбирая дела арестованных. В ответ на вызов атамана отдела полковника Бережного в Троицкую генералом Фарафоновым была получена от него ответная телеграмма, поданная из Славянской 17 февраля в 11 часов 35 минут. В ней полковник Бережной сообщал, что ехать никуда не может, поскольку остался один и заменить его сейчас некем, предлагал командиру Гвардейской бригады поскорее прислать в Славянскую с отрядом своего помощника, просил уведомить о времени выступления отряда, а также сообщал, что начальник 1‑й Донской дивизии генерал Дьяков должен прибыть в Троицкую к 18 часам сегодня. Фарафонов составил письменное приказание командиру лейб-гвардии Атаманского полка:

«17 февраля. Атаман отдела телеграммой уведомил, что, оставшись один, прибыть ко мне не может. Назначьте штаб-офицера, которому с получением сего прикажите прибыть ко мне за получением указаний, после чего отправиться к атаману отдела. Полагаю, верхом будет проехать удобней. В 18 часов ожидаю прибытие начдива. Сведения, добытые штаб-офицером, желательно иметь к этому времени. Генерал Фарафонов. 13 часов 20 минут».

Командир лейб-гвардии Атаманского полка генерал Хрипунов назначил для этого дела полковника Жирова и пятерых казаков. Пока последний встретился с командиром бригады и получил от того указания, оставалось менее 4 часов до приезда в Троицкую начальника дивизии. Учитывая сложность конного перехода через Кубань по неподготовленному высокому однопутному железнодорожному мосту, о чем знал Фарафонов (и всей бригаде пришлось удостовериться на следующий день), было понятно, что выполнить задачу к 18 часам Жиров никак не успевает. Поскольку командиром бригады не устанавливались точные сроки исполнения задачи, еще раз осмотрев мост и посоветовавшись с генералом Хрипуновым, было решено полковнику Жирову с отъездом в Славянскую повременить, дождавшись прибытия и новых распоряжений начальника дивизии. Тем более что генерал Дьяков и ехал в Троицкую для того, чтобы лично уточнить задачи Гвардейской бригаде, в том числе и по поводу взаимодействия с местным атаманом отдела, через которого и послал уведомление о своем приезде. Таким образом, параллельные переговоры от имени бригады Жирова с Бережным в Славянской во время нахождения в Троицкой самого начальника дивизии с новыми инструкциями могли лишь внести путаницу и навредить.

На станции Троицкой начальника дивизии встречали старшие атаманцы: генерал Хрипунов с полковником Жировым. Приняв от них доклады, в вагон Дьякова был вызван и временно командовавший Гвардейской бригадой генерал Фарафонов. Предварительно тому была отправлена записка:

«Мой поезд уйдет в Крымскую в 21 час.

Почему до сих пор не судились дезертиры? Почему остались без наказания не пускавшие к себе во двор казаки? Каким образом все еще остается безнаказанным выдававший удостоверения фельдшер? Вообще не вижу в Ваших действиях той решительности, которая бы навела на жителей тот террор, который я требовал.

Дезертиров немедленно судите, не оставляя ни одного без наказания. Если будут оправданные, задержать до моего приезда. Вообще же действуйте так, чтобы о действиях Ваших знали и говорили верст на 40 вперед, это служит и нашему порядку и даст больше пользы нашему делу.

Генерал Дьяков

17—II—20 г.».

Явившись к начдиву, Фарафонов первым делом набросился на находившегося с генералом Дьяковым полковника Жирова: «Первый мой вопрос был обращен к нему (Жирову. — И. Ч.), был ли он в станице Славянской, так как у меня сразу появилось подозрение». Жиров ответил, что в Славянской не был, указав в том числе и на крайнюю сложность переправы по железнодорожному мосту. Фарафонов взорвался, посыпав всевозможные обвинения на атаманцев. Но генерал Дьяков прервал своего разбушевавшегося однополчанина, в свою очередь жестко спросив того, на сей раз уже лично: «Почему до сих пор не судимы дезертиры в Славянской? Почему фельдшер еще не расстрелян?» Как стало известно, у Фарафонова на руках находился большой список казаков Славянской станицы (75 человек), просрочивших сроки возвращения в свои части после болезней, а также и фамилия фельдшера, незаконно удостоверявшего такие отсрочки. Но генерал Фарафонов медлил с разбирательством по этому случаю. Оправдываясь, он показал Дьякову прошение от имени жителей станицы Славянской, в котором говорилось, что означенный «фельдшер им хорошо известен, он у них один на станицу, что он незаконного ничего не делал, а потому сход просит фельдшера не подвергать наказанию как невиновного». Как оказалось, настойчивые обращения отдельского атамана полковника Бережного к Фарафонову были связаны со стремительно усугублявшейся, угрожающей взрывом ситуацией с дезертирами в Славянской. «Я до сих пор не отменил ни одного приговора военно-полевого суда, пусть полковник Жиров приговорит мне всех этих лиц к расстрелу, и я утвержу», — продолжал оправдываться Фарафонов. Генерал Дьяков передал все имевшиеся бумаги по данному делу полковнику Жирову с приказанием немедленно начинать разбирательство. Полковник Жиров удалился в купе вагона, где находились генерал Хрипунов и полковник Упорников. Генерал Фарафонов написал в своем дневнике по приведенному случаю: «Конечно, полковник Жиров по этому списку никого к расстрелу не присудил, но все это меня возмущало, и нервы мои были натянуты до предела». Указав на предвзятость Фарафонова к атаманцам, начальник дивизии не пожелал выслушивать его доклад «о необходимом воздействии на командный состав Атаманского полка», сделал недвусмысленные замечания по поводу взаимоотношений в бригаде, приказал следующим утром всем частям прибыть в станицу Славянскую, где жестко решить вопрос с дезертирами и уклонистами. Начдив покидал Троицкую тем же днем. Его вагон прицепили к идущему встречному поезду. Ночевал он в этом же вагоне в Крымской и на следующий день также планировал прибыть в Славянскую.

18 февраля Гвардейская бригада после очень сложного, затянувшегося перехода через Кубань по неподготовленному железнодорожному мосту прибыла в станицу Славянскую. Изначально планируя операцию, начальство предполагало, что в Троицкой имеется нормальная переправа. Но был лишь однопутный железнодорожный мост, полутораверстный подъем к которому пришлось преодолевать по шпалам. Сам мост по шпалам и рельсам проходили на высоте 8–10 саженей над рекой. Чтобы проделать все это с артиллерией и обозом, пришлось потратить немало времени и сил. В Славянской состоялась личная встреча генерала Фарафонова с полковником Бережным. Командир Гвардейской казачьей бригады записал: «Я отправился к атаману отдела выяснить обстановку и настроение станицы. Посещение ничего мне существенного не дало, и я видел только желание взять мой отряд и им распорядиться по своему усмотрению, в чем мною было категорически отказано, с указанием на то, что отряд имеет особое назначение и разбиваться по частям не может». Для ободрения находившихся в станице Ильской атаманцев и лейб-казаков из Славянской была послана очередная телеграмма о последних действиях отряда с шифрованным указанием расположения штаба как ответного адреса. Необходимо было постоянно поддерживать связь с базой бригады, где малочисленные офицеры и казаки находились в напряжении, постоянно ожидая нападения зеленых.

Из дневника генерала Фарафонова:

«19 февраля. С утра отправились за станицу к лагерю мобилизованных, находившемуся в деревянных бараках. Во главе отряда был приехавший по железной дороге генерал-майор Дьяков. Говорили, что в этот день лагерь не видел еще ни разу такого количества людей, все поспешили быть на местах, прослышав о пришедшем отряде донских казаков. Нас было значительно меньше, чем кубанских казаков в самом лагере, что мы маскировали, не показывая весь отряд, а только оцепив постами с пулеметами лагерь и сняв с передков два орудия, направив их по лагерю и выставив одну конную сотню напротив выстроенных в пешем строю кубанцев.

Генерал Дьяков ждал, пока ему доложат, что все построены, и волновался, готовясь к речи. Сев на коня и поздоровавшись по очереди с частями, объезжая их с левого фланга, сказал им, что они не исполняют приказа Атамана Букретова, не идут на фронт, а потому требует выдачи главарей протеста и дает срока 15 минут. Это все относилось к одному полку, который был указан кубанским начальством как бунтующий и действовавший на остальные части. Было полное молчание и видно, что главарей не укажут. Генерал Дьяков периодически вставлял фразы: „Поторопиться выдать...“, „Приступить к наказаниям...“, „Осталось 5 минут“.

Срок прошел, и все молчали. Тогда из строя был вызван военно-полевой суд: полковник Жиров, 3 или 4 казака (полковник Жиров с 4 казаками и урядниками. — И. Ч.), и им было предложено выработать меру наказания. Они, то есть члены суда, слезли с лошадей, переговорили 30–60 секунд, и полковник Жиров доложил, что суд постановил одного в сороковом ряде расстрелять, одного в десятом ряде подвергнуть 25‑ти ударам плетьми, и суд пошел по фронту отсчитывать, было в строю два или три обморока. При выборе к расстрелу полковник Жиров выбирал из ряда, иногда меняя одного другим.

На расстрел оказалось выбрано 3 или 4 человека, на порку 50–60 человек (по другим данным, на расстрел — 6 человек, на порку — 36. — И. Ч.). Выбранных на расстрел повели за полверсты к кургану под конвоем из Атаманского полка, и казаки их на ходу пристрелили на виду всего лагеря, так что и здесь не было правильно сделано нарядом (и здесь атаманцы не угодили Фарафонову. — И. Ч.). Никто не услышал залпа по команде, а только одиночные выстрелы, и спустя промежуток времени повторились выстрелы, видимо, приканчивали. Впечатление было отвратительное. Пороли перед строем, и наказуемым приказали по очереди подходить со спущенными шароварами и ложиться на землю. По окончании экзекуции генерал Дьяков приказал, чтобы завтра же в лагере никого не было и все отправились бы на фронт, иначе он придет с калмыками и поступит еще суровее. Калмыки были, видимо, названы для большего устрашения».

В этом лагере находилось около 5000 кубанских казаков Таманского отдела, отказавшихся исполнить приказ своего атамана о выходе на фронт. В станице Славянской некоторыми членами Рады велась агитация за присоединение к зеленым, и, по некоторым данным, зеленоармейцы именно здесь рассчитывали получить сильное пополнение, необходимое им для планируемого движения на столицу Кубани — Екатеринодар. Взбунтовавшийся лагерь должен был быть ликвидирован в кратчайший срок, и исполнявшему эту задачу, лично прибывшему сюда начальнику 1‑й Донской дивизии генералу Дьякову не оставалось ничего другого, как, не останавливаясь перед крайними мерами, добиться исполнения приказа кубанского атамана. К наиболее большевиствующему полку-зачинщику генерал Дьяков подъехал под охраной атаманской сотни. Находившиеся в лагере кубанцы численно во много раз превосходили неполные пять сотен донцов (на одну неполного штата донскую сотню приходилось около тысячи кубанцев, соотношение более чем один к десяти), но в отличие от подразделений Гвардейской казачьей бригады лагерь представлял собой лишь вооруженную и сбитую с толку толпу. Очередной пример, когда сплоченный порядок побеждает малоорганизованный, хоть и весьма значительный численный перевес. Вскоре после вышеописанных неприятных всем мероприятий оцепление было снято, и на следующий же день кубанцы этого лагеря были двинуты на фронт.^[13]

Таков пример так называемого белого террора — крайней меры, что, безусловно, имело место наряду с другими ужасами Гражданской войны. Но, в отличие от террора красных, белые никогда не делали его своей системной политикой. В отличие от большевиков, белые никогда не ставили целью истребление определенных слоев населения и запугивание остальных. Этим белый террор кардинальным образом отличался от красного. Выдающийся историк-русист Ричард Пайпс в своем труде «Русская революция» писал: «Белые действительно казнили большевиков и тех, кто им сочувствовал. Но они никогда не возводили террор в ранг особой политики и не создавали для этого формальных институтов, таких, как ЧК. Обычно такие казни производились по распоряжению армейских офицеров, действовавших по собственной инициативе. Часто они были эмоциональной реакцией на опустошительные картины, которые открывались взору на территориях, отвоеванных у Красной Армии. Будучи вполне одиозным, террор белых армий, в отличие от красного террора, никогда не был систематическим».

Согласно приказу кубанского атамана генерала Букретова, Гвардейской казачьей бригаде было предписано арестовать атамана станицы Славянской Димченко и члена Кубанской рады Щербака. На более сложное задание были отправлены атаманцы, тем временем как станичный атаман без проблем был взят лейб-казаками. Последние там же, в Славянской, сдали арестованного вместе с изъятой у того шашкой под расписку поручику бронепоезда, отправив в Екатеринодар. В том же поезде в Екатеринодар убывал и начальник 1‑й Донской дивизии генерал Дьяков. С поисками Щербака атаманцам пришлось повозиться. В конечном счете, когда тот все-таки был найден и арестован, бронепоезд с генералом Дьяковым и Димченко уже ушел. Пришлось, согласно приказанию комбрига, везти Щербака с собой в станицу Троицкую, куда тем же днем, 19 февраля, на ночлег возвращалась Гвардейская бригада. Обратный путь составил около 20 верст с повторным тяжелейшим преодолением железнодорожного моста через Кубань. Уже в Троицкой командиром бригады было получено срочное телеграфное распоряжение кубанского атамана:

«Член Рады Щербак арестован по недоразумению. Приказываю освободить и пригласить его приехать ко мне. Вечером дам дальнейшие распоряжения».

Однако к тому времени арестованный Щербак был застрелен конвоем от атаманской сотни войскового старшины Иванова при попытке к бегству, о чем лично доложил явившийся к генералу Фарафонову командир лейб-гвардии Атаманского полка генерал Хрипунов. Фарафонов, дабы сразу не поднимать волнений, изначально доложил в Екатеринодар, что Щербак бежал, умолчав о том, что его застрелили, однако вскоре всё всем стало известно. Этот неприятный случай вызвал резко враждебные выпады в печати некоторых членов Кубанской рады в адрес общих действий Гвардейской казачьей бригады на Кубани. Но Донская гвардия действовала во исполнение распоряжений кубанского атамана, представляла кубанскую исполнительную власть. Арест Щербака производился во исполнение приказа, и в случае с попыткой его побега атаманцы действовали по инструкции. Никто из донцов не был виноват в том, что уже отданное приказание об аресте позднее почему-то оказалось «роковой ошибкой», к несчастью, выяснившейся слишком поздно. Однако подобная ругань в печати лишь подрывала авторитет самой кубанской власти, усугубляя уклонения от службы и дезертирство в Кубанском войске.

Вместе с распоряжением об освобождении несчастного Щербака и отменой ареста другого члена Рады и атамана станицы Полтавской сотника Крикуна, генералом Фарафоновым в станице Троицкой 20 февраля была получена масса телеграмм. Из противоречивого их содержания было совершенно непонятно, что дальше делать Гвардейской бригаде. В ответ командир бригады телеграфировал генералу Дьякову: «Буду ожидать в Троицкой только Ваших распоряжений, иначе трудно понять, что мне исполнять. Кубань вскрылась, паром разбит, навести невозможно, пока не пройдет лед. Переходили мост до позднего вечера, полотно железной дороги сильно попортили. Люди, лошади утомлены, необходим отдых…» Начдиву отправили просьбу впредь ставить исходящие номера на телеграммах, а не летучие, для того чтобы можно было уследить, какая телеграмма более поздняя. Также доносилось: «Командиры полков просят перед предстоящими операциями зайти, через Крымскую и Холмскую, в Ильскую, где обмундироваться, сдать больных людей и чесоточных лошадей, количество которых сильно растет за отсутствием медикаментов, и пополниться выздоровевшими. Обо всем ходатайствую, жду распоряжений в Троицкой». Параллельно атаман отдела полковник Бережной «именем Главкома» и «на основании приказа» снова «незамедлительно» требовал донцов к себе, «не ожидая подтверждения со стороны начдива генерала Дьякова». Снова отвечали ему: «Мне приказано начдивом ждать его распоряжений в станице Троицкой. Начдив сейчас находится в Екатеринодаре, если сегодня от него не будет приказаний, то завтра 21‑го выступим в Славянскую, если удастся переправиться через Кубань, которая вскрылась, разбила льдом паром, и чинить его невозможно, пока идет лед». Несмотря на загруженность перепиской, не забывал генерал Фарафонов уделить свое внимание и время «любимым» атаманцам. Помимо обвинений в «самовольной расправе» над Щербаком он писал генералу Хрипунову: «Сейчас приходил ко мне станичный атаман и заявил, что из района расположения Вашего полка поступает много жалоб на грабежи (хомутов, повозок, лошадей). Немедленно прекратите это и взятое прикажите возвратить».

Пришли очередные сведения от остававшихся в Ильской лейб-казаков и атаманцев, где в любой момент можно было ожидать нападения зеленых. Войсковой старшина Воронин доносил, что у них все спокойно, напоминал об отсутствии у значительной части его казаков сапог, просил генерала Фарафонова ходатайствовать перед начальством о скорейшем решении этой проблемы. В Ильскую ответной телеграммой сообщали предполагаемый дальнейший маршрут бригады: Славянская—Новомышастовская—Марьинская—Елизаветинская. Начальнику дивизии из Троицкой от Гвардейской бригады посылались свежие сведения о неприятеле:

«Екатеринодар. Штаб походного кубанского атамана, начдиву 1‑й Донской конной генералу Дьякову.

Командир 10‑й сотни 15‑го пластунского Лудако доносит, что в ночь на 20 февраля зеленые численностью до 200 обезоружили гарнизон селения Молдаванского и станицы Русской.

Генерал Честноков (правильно: Чеснаков. — И. Ч.) доносит, что штаб отряда зеленых перешел из Шапсугской в Собачьи хутора. Станица занята частью зеленых, которые ожидают подхода новых сил для нападения на Убинскую.

В районе Мерчанской непрерывно оперируют разъезды зеленых.

Имея в виду эти сведения, прошу не ослаблять полковника Воронина (во внутреннем донесении Фарафонов традиционно называет войскового старшину полковником. — И. Ч.). <…>

Генмайор Фарафонов».

Изначально Гвардейской казачьей бригаде предписывалось двинуться из Троицкой против зеленых на станицу Крымскую. Однако согласно полученному новому приказанию маршрут изменили — Троицкая—Славянская—Ивановская—Новомышастовская—Марьинская — ввиду появления в последних станицах зеленых отрядов вышеупоминавшегося Пилюка и члена Рады присяжного поверенного Савицкого.

21 февраля в 8 часов утра части Гвардейской казачьей бригады с обозами были построены на станичной площади, выдвинулись из Троицкой на север в направлении станицы Славянской. Снова с артиллерией и гружеными повозками пришлось с трудом преодолевать пресловутый железнодорожный мост через Кубань. В станице Славянской по просьбе генерала Фарафонова атаманом отдела были приготовлены для донцов 15 подвод и 60 лошадей со сбруей. Здесь командиром бригады было отдано следующее приказание:

«Приказание 21 февраля 1920 г. Командирам полков и командиру 2‑й Донской конной батареи. Завтра, 22‑го, в 8 часов частям бригады с обозами быть построенными у железнодорожной будки, что левее (севернее) станции Протока. Переход через реку Протока — через железнодорожный мост (расстоя-ние 22–25 верст). Для обозов и пулеметных команд взять обывательских лошадей с обывателями <…> по приходе на ночлег лошадей, по замене другими, отпустить. 25‑го — 26‑го предполагаю быть в Ильской».

Переночевав в Славянской, утром 22 февраля бригада по заранее разведанному железнодорожному мосту перешла речку Протока, двинулась на восток по направлению к станице Ивановской. Дорога была ужасная, установилась непролазная грязь, вызывавшая большие затруднения в пути. Вперед были высланы разъезды от лейб-гвардии Атаманского полка. На подступах к Ивановской они вступили в перестрелку с зеленоармейцами, стремительно их атаковали в конном строю, несмотря на вязкую грязь. Лихо ворвавшись в станицу на взмыленных, всех в грязи лошадях, на плечах отступающих и понесших потери неприятельских разъездов, горстка атаманцев обратила в паническое бегство находившихся там 150–200 конников зеленых. Едва не был захвачен их командир Савицкий прямо во время собранного им станичного схода. В последний момент со своим отрядом Савицкому удалось бежать в станицу Марьинскую, на юго-восток, где было обосновался его «коллега» Пилюк (станица Марьинская находится верстах в двадцати западнее Екатеринодара). На сходе Савицкий уговаривал станицу Ивановскую «выступить с ним против кровопролития и замириться с большевиками», но массового сочувствия не встретил. Бежав от атаманцев и добравшись до Марьинской, Савицкий стал бить в набат и собирать своих людей у парома через Кубань. Их объединенный с Пилюком отряд составил 300 штыков, 150–200 шашек при двух пулеметах. Все эти силы зеленых ночью переправлялись на левый берег Кубани, после чего переправу сожгли. Об этом стало известно Гвардейской бригаде несколько позднее, по приходе в Марьинскую. Преследовать зеленых сразу от Ивановской до Марьинской донцы не могли из-за ужасающей грязи, едва вытаскивая двуколки, запряженные по три-четыре уноса. Лошади сильно вымотались, сделав за день в таких условиях более 32 верст.

Имелись сведения, что Савицкий и Пилюк собираются двинуться на станицу Славянскую. Другие информаторы сообщали, что их отряды пойдут прямо на юг, к Ильской, о чем сразу же был телеграфирован войсковой старшина Воронин. В станице Ивановской по решению военно-полевого суда Гвардейской казачьей бригады был расстрелян местный казак Григорий Подгорный «за оставление караула, оскорбление начальника на словах, большевицкую агитацию и дезертирство». Казака Трезняка подвергли 10 ударам плетью «за неумышленное собирание большевицких агитационных листовок». Интересно, что разведкой окружного атамана полковника Бережного Трезняк был охарактеризован донцам как крайне вредоносный и активный большевистский агитатор. Но оказалось, что этому Трезняку 72 года, он безграмотный и повинен в основном лишь в собственной глупости. Поэтому и наказание ему было минимальным. Разобравшись в его деле, бригадный военно-полевой суд во главе с полковником Жировым в очередной раз удивлялся недостоверным сведениям, поступавшим от разведки полковника Бережного.

Из Ивановской Гвардейская казачья бригада рано утром 23 февраля продвинулась 13 верст на юго-восток, сделав привал в станице Новомышастовской. Здесь утром к генералу Фарафонову прибыла связь от командира 4‑го Донского полка 1‑й Донской конной дивизии, атаманца генерала Григория Святославовича Грекова, силы которого действовали неподалеку. Не задерживаясь в Новомышастовской, Гвардейская бригада двинулась дальше. Вперед была выслана конная сотня атаманцев во главе с подъесаулом Туроверовым. Вскоре от него было получено донесение: «Генералу Хрипунову, аллюр ++. В 12 часов 30 минут мною занята без сопротивления станица Марьинская. Отряды Пилюка (пехоты 300 человек, конницы 80–100, при 1–2 пулеметах — сведения о количестве даны жителями) в 24 часа 22‑го сего февраля по тревоге (били в набат) ушли за Кубань. Переправа на Кубани есть, по словам жителей. Должны функционировать два парома. Атамана в станице Марьинской нет (старый ушел, а нового изберут сегодня). Постараюсь к приходу бригады отвести районы квартир. Подъесаул Туроверов. 13 часов 23. 02. 20 г.». Оказалось, что в Марьинской до своего бегства с Савицким Пилюк простоял почти две недели. За это время им неоднократно собирался станичный сход, где марьинцев склоняли заключить мир с большевиками и выступить против Екатеринодара и генерала Деникина. Жители станицы были сильно напуганы появлением донцов и скрывали многое из того, о чем говорилось с пилюковцами на сходах. Основные силы Гвардейской бригады входили в станицу Марьинскую в 15 часов, когда над ней кружил аэроплан, разбрасывавший большевистские агитационные брошюры, одна из которых вместе с очередным донесением была отправлена генералу Дьякову. За укрывательство Пилюка на станицу Марьевскую в первый раз за всю экспедицию была наложена контрибуция в виде суточного прокормления людей и лошадей бригады. Фарафонов доносил начальнику дивизии: «Завтра перехожу Кубань, иду на Ильскую; на Северскую и Холмскую высылаю разведывательные сотни. Прошу бригаде отдыха, лошади крайне утомлены переходами по трясинам, двуколки едва тянут шестерочные запряжки, дальнейшая работа может надолго подорвать лошадей; людей необходимо одеть». Частям Гвардейской казачьей бригады было отдано следующее приказание:

«Завтра, 24 февраля, распоряжением командиров полков и командира 2‑й батареи выслать в 5 часов обозы, пулеметные команды и батарею к паромной переправе, где немедленно приступить к переправе под прикрытием конной сотни от Л.-Гв. Атаманского полка. Остальным сотням быть построенным в 8 часов на церковной площади. Ночное охранение по положению, дежурные части тоже. Поверку производить дежурным по части офицером. На случай тревоги сборное место — церковная площадь. Генмайор Фарафонов».

Вскоре выяснилось, что переправа в Марьинской сожжена и затоплена зелеными после их отхода. Генерал Хрипунов докладывал командиру бригады: «23 февраля 1920 г. 16 часов 40 минут. Генералу Фарафонову. Разъезд, высланный для осмотра переправы, донес, что имеется один большой вполне исправный паром. Но этот паром находится в 5‑ти верстах от станицы. После переправы также нужно ехать 5–6 верст, чтобы попасть на дорогу в Ильскую. Крайне желательно было бы перетянуть этот паром непосредственно к станице, о чем можно сказать на сходе, тем более что дорога к этому парому очень грязная, по словам жителей». Позднее пришла информация о том, что и этот паром был затоплен зеленоармейцами. Узнав об этом, генерал Фарафонов обвинил Атаманский полк в предоставлении ему ложных разведывательных данных. В ответ генерал Хрипунов обратил внимание Фарафонова, что первоначальная информация бралась из опросов местных жителей, о чем конкретно указывалось в предоставляемых атаманцами донесениях; что, разумеется, информация эта нуждалась в уточнении, но таких конкретных задач от командира бригады Атаманский полк не получал. Несмотря на это, несмотря на утомление людей и лошадей, генерал Хрипунов своей инициативой высылал разъезд для уточнения и непосредственной разведки переправ. Обращал на себя внимание и тот факт, что в условиях труднопроходимой распутицы во все серьезные дозоры и разведки последних дней высылались исключительно атаманцы, конский состав которых был этим утомлен сильнее остальных частей. В результате устроенных Фарафоновым разбирательств подтвердилось, что высланный Хрипуновым разъезд непосредственно побывал у второго парома, находившегося в пяти верстах от Марьинской, у хутора Стефановского, проверил его состояние. На тот момент паром был действительно цел и исправен, но сразу после ухода атаманцев обратно в станицу он был уничтожен появившимся разъездом зеленых. Это подтвердил и местный хуторской староста.

Из штаба 1‑й Донской конной дивизии был получен приказ:

«Елизаветинская, 23 февраля 1920 г., генерал-майору Фарафонову. Сегодня в 10 часов сводный отряд под командой генерала Дьякова занял станицу Елизаветинскую. По сведениям, полученным от контрразведчика из станицы Марьинской, отряд Пилюка в составе около полка конницы, двух батальонов пехоты, при четырех пулеметах (одного Максима, одного Кольта и двух ручных), после столкновения с передовыми частями Вашей бригады, в ночь на 23 февраля спешно переправился на паромах через Кубань и ушел в неизвестном направлении. Начдив приказал Вам, если полученные им сведения верны, переправиться через Кубань и преследовать Пилюка до железной дороги Екатеринодар—Новороссийск, после чего дойти своими частями до станиц Северская, Ильская и Холмская, где и ожидать дальнейших распоряжений. 4‑му Донскому казачьему полку приказано перейти из станицы Новотитаровской в Георгие-Афипскую. Временно исполняющий должность начальника штаба 1‑й Донской конной дивизии есаул Марков».

Поскольку годных для переправы паромов в районе станицы Марьинской на самом деле уже не было, Гвардейской казачьей бригаде не оставалось ничего, кроме как двинуться по правобережью на восток в направлении Екатеринодара.

24 февраля, оставив позади 23 версты непролазной грязи, Гвардейская казачья бригада добралась до Екатеринодара. Столица Кубани была взволнована близостью отряда Пилюка и его намерением арестовать кубанского атамана. Потому из города на станицу Елизаветинскую, расположенную на полпути к Марьинской, были высланы юнкера вместе с другими частями под непосредственной командой начальника 1‑й Донской дивизии генерала Дьякова. С другой стороны на Ивановскую, Новомышастовскую и Марьинскую нажимала Гвардейская бригада. Зажатые с двух сторон Пилюк и Савицкий поспешили уйти за Кубань и сжечь все переправы в этом районе. Простояв до 24‑го в Елизаветинской, сводный отряд генерала Дьякова вернулся обратно в город. Гвардейская бригада нагнала часть этого отряда по дороге на Екатеринодар. В станице Елизаветинской переправы через Кубань тоже не было, она здесь отсутствовала еще с начала Гражданской войны — была уничтожена во время Корниловского похода. Ночевка в Екатеринодаре частям Гвардейской бригады ничего хорошего не сулила в смысле продовольствия, а потому, поголодав там сутки, двинулись дальше. С другой стороны, офицерам было заманчиво повидать город, так как наскучило жить по станицам и селам, да и женатым очень хотелось повидать жен, многие из которых располагались в городе.

Перейдя Кубань в Екатеринодаре, 25 февраля атаманцы и лейб-казаки прибыли в станицу Георгие-Афипскую, уйдя на 20 верст юго-западнее, взяв курс на станицу Ильскую. Здесь получили сведения от войскового старшины Воронина. К нему для усиления Гвардейской бригады прибыли 90 казаков конвоя донского атамана со своими офицерами под командой есаула Бакланова. Эта сотня в 13 часов была направлена Ворониным на станицу Азовскую против появившегося там отряда зеленых. В завязавшейся перестрелке с зеленоармейцами были ранены один офицер, один казак и две лошади. Есаул Бакланов доложил, что «люди необстрелянные и потому разбежались». Командовавший Гвардейской бригадой генерал Фарафонов отмечал: «Здесь вина офицерского командного состава, видимо, для них это дело было новым, сами были робки, трусость и создали. Необстрелянность значения здесь не имеет, ибо не атака неприятельских окопов с проволокой, после артиллерийского огня, когда нужна тренировка части». Вместо разбежавшейся сотни конвоя войсковым старшиной Ворониным на Азовскую был срочно отправлен сводный отряд (40 конных) из находившихся в Ильской атаманцев и лейб-казаков. Под Азовской, в подходящем месте дороги, ими была выставлена сильная офицерская застава с пулеметами.

Утром 25 февраля, в то время как атаманцы собирались покидать Екатеринодар, от полка решил ненадолго отлучиться есаул Василий Георгиевич Хрипунов. Узнав о том, что в 35 верстах от города располагается управление окружного атамана Усть-Медведицкого округа, Василий Георгиевич испросил разрешение на отъезд у своего младшего брата — командира лейб-гвардии Атаманского полка генерала Михаила Георгиевича Хрипунова. До своего возвращения в полк есаул Хрипунов являлся окружным атаманом Усть-Медведицкого округа, у него на руках оставались казенные деньги, которые он и хотел передать казначею управления. Многие офицеры-атаманцы отговаривали его от такой поездки, поскольку легко можно было нарваться на озлобленных зеленоармейцев, но есаул Хрипунов все же решил ехать один, не желая, чтобы его заподозрили в присвоении казенных средств. Однополчанин есаула Хрипунова полковник Георгий Александрович Иванов напишет в эмиграции:

«В небольшом хуторе он передал деньги под расписку и решил заночевать. Неожиданно банда зеленых ворвалась в дом, и один из главарей ее закричал есаулу Хрипунову: „Сними погоны!“ На что получил ответ: „Не ты, сволочь, мне их давал — не тебе, мерзавцу, их и снимать“.

Произведен же в офицерский чин есаул Хрипунов был лично Государем Императором на смотру полка в городе Седлец.

Все были арестованы и под конвоем ночью отправлены по направлению станицы Славянской. Около леса четыре конвойных взяли есаула Хрипунова и повели в лес. Раздалось около десятка выстрелов, и конвойные возвратились обратно без есаула Хрипунова».

Так погиб еще один доблестный офицер-атаманец, бывший судебный следователь, с началом Великой войны добровольцем зачислившийся в лейб-гвардии Атаманский полк, где служил его младший брат. За кампанию 1914 года Василий Георгиевич Хрипунов вольноопределяющимся заслужил Георгиевские кресты всех четырех степеней, был произведен в офицеры за боевые отличия. В начале 1917 года был произведен в подъесаулы, имея ордена Святой Анны 4‑й степени в оружии с надписью «За храбрость», Святого Станислава 3‑й степени с мечами и бантом, Святой Анны 3‑й степени с мечами и бантом. В 1918 году Василий Георгиевич Хрипунов был избран делегатом от своей станицы Усть-Медведицкой на Большой Войсковой Круг. В ночь с 25 на 26 февраля Атаманский полк лишился доблестного офицера, а командир полка — и родного брата. Здесь также уместно отметить, что отец братьев Хрипуновых, бывший атаман Усть-Медведицкой станицы (1904–1905), отставной войсковой старшина Георгий Захарович Хрипунов, в марте 1919 года был расстрелян большевиками. Царство им всем небесное и вечная память!

С 25 на 26 февраля, ночуя в Георгие-Афипской станице, в 3 часа после полуночи Гвардейская бригада была разбужена раздавшейся частой стрельбой, в том числе и артиллерийской. В направлении станицы Ильской, откуда гремели звуки боя и где располагалась база Гвардейской казачьей бригады, виднелось большое зарево. Частям было приказано строиться по тревоге, чтобы спешить на выручку своим. Пока собирались, удалось по станционному телефону выйти на связь с Ильской, откуда доложили, что у них все благополучно. Оказалось, что стрельба и разрывы доносились со стороны станицы Северской, которая на связь не выходила. Северская находилась между Георгие-Афипской и Ильской, куда Гвардейская бригада под утро спешила на рысях. По прибытии выяснилось, что зеленые или какие-то иные злоумышленники подожгли стоявший там груженный боеприпасами поездной состав. Догорали семь вагонов со снарядами, один с зарядами и три платформы с патронами. Все вокруг было усеяно стаканами от снарядов и патронными гильзами. Еще раньше Гвардейской бригады к месту происшествия прибыл белый бронепоезд «Мстислав Удалой». Его командир полковник Иван Иванович Ергольский собственной инициативой много способствовал спасению остальных вагонов с боеприпасами. Не теряя времени, своим бронепоездом он оттягивал горящие вагоны, спасая остальные. Станционные служащие разбежались, но часть их по приходе бронепоезда вновь собралась на станции. Никто из них не мог указать дежурных по станции, никто не видел, кто поджег состав, проявляя полное равнодушие к произошедшему событию. Если в Северской той ночью и был какой-нибудь зеленый отряд, он поспешил скрыться еще до появления в станице бронепоезда и Гвардейской казачьей бригады. После пожара и взрывов станция и пути остались целыми, и было достаточно убрать сгоревшие вагоны, чтобы движение по железной дороге через Северскую было восстановлено.

Из последовавшего донесения командовавшего Гвардейской бригадой генерала Фарафонова начдиву:

«Считаю своим долгом указать, что такой ответственный груз, как 24 орудия и целый эшелон со снарядами, сопровождала самая незначительная команда, а еще более странно оставлять его на промежуточной станции, как Северская, заведомо зная, что в этом районе все время бродят зеленые.

Доношу и о том, что на 10‑й версте от города Екатеринодара сгруппирована масса негодных вагонов, которые подлежат сбрасыванию с пути, и этим делом занято человек 18–20 рабочих, едва работающих по развинчиванию рельсов для отвода их в сторону и скатывания по ним вагонов с насыпи. Таким образом, путь не скоро будет освобожден, и в случае спешных каких-либо доставок — их нельзя будет выполнять.

В Новороссийске имеется 3–4 крана для скидывания вагонов, и их возможно потребовать для этого дела, что значительно ускорит дело очищения пути. Или же необходимо привлечь для этого из Екатеринодара воинские части, для очистки пути.

Ознакомившись с действиями зеленых, прихожу к убеждению, что ловля их посылаемыми отрядами существенной пользы не принесет. Если же нужно обеспечить железную дорогу, то лучше поставить небольшие гарнизоны (сотни) у станции и нести дозорную службу вдоль линии. Сотни друг друга будут поддерживать при необходимости, и тогда не будет случаев, подобных бывшему на Северской, давшему миллионные убытки».

В 11 часов 30 минут 26 февраля Гвардейская казачья бригада прибыла в станицу Ильскую, проделав путь из Георгие-Афипской в западном направлении немногим более 20 верст. Побольше пришлось пройти лейб-гвардии Казачьему полку и пулеметной команде атаманцев, которые сделали крюк, заходя из Северской в станицу Азовскую, чтобы наказать обстрелявших там конвойную сотню зеленых. Последние, как обычно, не принимая боя и лишь отстреливаясь, поспешили бежать в горы. В Ильской Гвардейскую бригаду ожидал сюрприз — 500 комплектов обмундирования из Новороссийска. Однако командовавший бригадой генерал Фарафонов передал все новое обмундирование в свой лейб-гвардии Казачий полк, который поспешил в него переодеться. Несмотря на то что лейб-казаки были обтрепаны сильнее других, у них острее стояла проблема с нормальной обувью, атаманцы, батарейцы и инженерная сотня рассчитывали получить хотя бы что-то, дабы решить и свои подобные проблемы, которые хоть и не так массово, но имели место у всех. 27, 28 и 29 февраля (1920 год был високосным) гвардейские казаки собирались в очередной поход на станицу Крымскую. Параллельно велась разведка южнее станиц Дербентской и Убинской (верст 10–15 южнее Ильской). Разведка докладывала о сосредоточении отрядов зеленых числом около 1000 человек в ближайших станицах и главным образом в поселке Азовском. Гвардейская бригада сформировала из своего состава два отряда, которые разными маршрутами (один — западный — через Холмскую и Дербентскую, другой — восточный — через Северскую и Азовскую) должны были подойти к станице Убинской и разбить там зеленоармейцев. Оказалось, что зеленые с бывшим сотником Пилюком (присутствие с ним бывших есаулов Малиновского и Безуглова не удалось выяснить) сами вышли на станицы Дербентскую и Холмскую, где и предполагали соединиться с небольшим своим отрядом, шедшим из Черноморской губернии, и напасть на железную дорогу и станицу Ильскую. Южнее станицы Дербентской произошла встречная стычка с западным отрядом донцов, а у станицы Убинской — с восточным. После короткой перестрелки с гвардейскими казаками зеленые бежали в горы. Трофеями Гвардейской бригады стали 9 повозок, 23 лошади, 10 пленных. По показаниям последних, со стороны зеленых действовали две группы, одной из них непосредственно руководил сотник Пилюк. Рассказывали, что много зеленых стало уходить из отрядов, не желая более участвовать в набегах. Со слов пленных, патронов у зеленых осталось по 50–70 штук на человека, запасов больше нет, есть пулеметы. В станице Убинской было совещание зеленоармейцев, на котором обсуждался вопрос, идти им или нет на станицу Ильскую. Около половины отказались участвовать в набеге.

В отчетах командованию отмечалось:

«Действия в горах крайне тяжелы, конные двигаются в один конь и то с трудом, цепляясь за жесткие кусты „держи дерева“, местами движение только в поводу. Пулеметы провезли переложив на санки, артиллерия совершенно не могла действовать, для прохода приходилось рубить деревья.

Для пулеметов необходимы вьюки, артиллерия может работать только горная, наша в экспедиции участвовать не может. <…>

Зеленые не представляют никакой серьезной силы, сопротивления почти не оказывают, действуют пешими с малым количеством всадников, подводы берут только в станицах, недостачу пулеметов заменяют трещотками для придачи большего впечатления. Захватить их отряды почти не представляется возможным: при закрытии им путей отступления разбегаются, лезут в горы и ущелья, покрытые очень густым лесом с кустарником.

Приказаний и донесений начальству приходится писать очень много, является необходимым брать себе адъютанта как исполняющему должность командира бригады, но это очень неохотно делается полками, нуждающимися в офицерах…»

К сожалению, конфликт генерала Фарафонова с атаманцами не прекращался. В Ильской он устроил излишнее разбирательство по поводу использования атаманцами рессорной пароконной линейки, взятой ими у жителя станицы Северской. Фарафонов успел обвинить в укрывательстве линейки лейб-гвардии Атаманский полк, в покровительстве офицеров-атаманцев, в то время как транспорт был давно уже возвращен владельцу, о чем в ответ на обвинения доложил войсковой старшина Рудаков. В более сдержанной форме претензии на грабежи подчиненных, о чем действительно поступало немало жалоб от местных, Фарафонов предъявил и начальнику гарнизона Ильской войсковому старшине Воронину, а также временно командовавшему лейб-гвардии Казачьим полком, командирам 2‑й Донской батареи и конно-саперной сотни:

«Еще раз приказываю командирам частей самым решительным образом прекратить грабежи, чинимые казаками. Приказываю выстроить полки, всех до одного человека, и перед строем объяснить все последствия подобного мародерства. Каждого пойманного передам военно-полевому суду».

28 февраля в Ильскую прибыли 4‑й Донской казачий полк, штаб 1‑й Донской дивизии, дивизионный лазарет и артиллерия, для которых были отведены районы квартир. Не заставила себя долго ждать очередная претензия генерала Фарафонова по отношению к командиру 4‑го полка атаманцу генералу Грекову:

«Сейчас дежурный по гарнизону доложил, что в Вашем районе много выпивших казаков и есть выпившие офицеры. Приказываю прекратить в вверенном мне гарнизоне пьянство, дабы не вышло печальных последствий. Выпивший и командир 3‑й сотни вверенного Вам полка. Необходимо сообщить Вашим патрулям пароль: Ладожская — Лампас».

28 февраля генерал Хрипунов представил командиру бригады прибывшее в лейб-гвардии Атаманский полк конное и пешее пополнение. Приведший пополнение офицер построил всех перед квартирой генерала Фарафонова, предоставив тому список прибывших людей и лошадей. К 29‑му числу в лейб-гвардии Атаманском полку была закончена перековка конского состава. Был созван военно-полевой суд 1‑й Донской конной дивизии под председательством полковника лейб-гвардии Атаманского полка Жирова. Члены суда: лейб-казаки хорунжий Ефремов и урядник Шеверев Георгий, атаманцы хорунжий Карпов (Петр Владимирович) и приказный Печенев. Суд рассмотрел дела арестованных и находившихся в Ильской 27 обвиняемых в дезертирстве кубанцев, а также дело старшего урядника лейб-гвардии Атаманского полка Алексея Шеверева, обвиняемого в краже 1480 рублей. Алексей Шеверев был признан виновным и лишен урядничьего звания, девять обвиняемых в дезертирстве оправданы, остальные признаны виновными и приговорены к различному числу ударов плетью, в основном к пятнадцати. Все виновные (18 человек) после приведения приговора в исполнение, что наконец-то по предписанию генерала Фарафонова осуществлялось не атаманцами, а лейб-казаками, были переданы под расписку одному из начальников отряда от 15‑го пластунского батальона для конвоирования их в Екатеринодар. В связи с сильным подорожанием предметов довольствия в частях объявлялось о новых приварочных и кормовых окладах и новых нормах, положенных включительно за февраль. Устанавливались новые цены за приобретаемый у населения фураж и продукты.

В 9 часов утра 1 марта все находившиеся в Ильской части и учреждения Гвардейской казачьей бригады были построены на западной окраине станицы, на дороге в Холмскую. Не задерживаясь на месте, выступили на запад в направлении станицы Крымской. Пройдя 23 версты, в 16 часов 30 минут прибыли в станицу Ахтырскую, где планировалась ночевка. Там бригаду дожидались заранее высланные вперед квартирьеры, распределившие частям районы для квартирования. 2 марта на переходе к Крымской обоз 4‑го Донского казачьего полка подвергся нападению зеленых, легко отогнанных быстро
прибывшей на выручку сотней лейб-казаков. Одна сотня атаманцев в это время на марше прикрывала бригадные обозы и 2‑ю батарею. Этим днем, совершив переход в 30 верст, лейб-гвардии Атаманский полк в составе бригады в 17 часов прибыл в станицу Крымскую. Штаб Гвардейской казачьей бригады расположился в прекрасном особняке одного местного грека. На следующий день была намечена дневка. 3 марта в Крымской производился смотр Гвардейской бригады, всей 1‑й Донской конной дивизии и пришедшей сюда дивизии генерала Петра Владимировича Чеснакова. Принимал парад генерал Василий Авраамович Дьяков. Части строились на размокших пашнях. При прохождении артиллерии на колеса навертывались сплошные ленты густого кубанского чернозема, так что лошади едва вытягивали орудия. Несмотря на это, части представились в полном порядке.

В самом начале марта было получено приказание Гвардейской казачьей бригаде переходить в район Новороссийска, где стать в резерв главнокомандующего. 4 марта из Крымской Гвардейская бригада выступила на юго-запад к станице Нижне-Баканской. Пройдя 15 верст, прибыли в станицу. Там произошел неприятный случай — местный православный священник не хотел пускать в свой дом на ночевку командовавшего Гвардейской бригадой генерала В. И. Фарафонова вместе с его отцом. Владимир Иванович был этим до крайности возмущен и приказал вносить вещи в дом без всяких разговоров, несмотря на протесты хозяина. Однако в итоге он решил все-таки перебраться в дом инспектора училища, который, несмотря на то что с утра и до вечера принимал постояльцев, радушно принял Фарафонова и даже пригласил того к своему вечернему чаю. Стало известно, что в станице Ильской под каким-то благовидным предлогом остался и не вернулся в лейб-гвардии Казачий полк старший кузнец вместе с другими кузнецами и несколькими казаками бригады, чтобы на самом деле перейти к зеленым. В Ильской оставался запасной полк, командиру которого были телеграфированы фамилии дезертиров с просьбой об их аресте и отправке под конвоем в Новороссийск. 6 марта лейб-гвардии Атаманский полк в составе бригады в 6 часов утра выступил из Нижне-Баканской. Пройдя над тоннелем и спустившись с очень крутого косогора, что было нелегко сделать обозу и артиллерии, пройдя 13 верст, добрались до цели, расположившись в предместьях Новороссийска Мефодиевке и Кирилловке. К приходу Гвардейской бригады город Новороссийск уже был забит тыловыми частями, и чувствовался сильный недостаток в фураже и продуктах. С помощью союзников интенсивно шла эвакуация больных, раненых и гражданского элемента. Планировалась эвакуация всех ВСЮР морем в удерживаемый войсками генерала Якова Александровича Слащева Крым. Кораблей и судов было мало, и понималась необходимость направить часть войск на Тамань, где ширина Керченского пролива, отделявшего Кубань от Крыма, была невелика и местные транспортные средства Керчи позволили бы быструю переброску значительных масс.

Директивой от 4 марта генерал Деникин приказал Добровольческому корпусу при отходе за Кубань прикрыть у Темрюка Таманский полуостров. Директивой от 7 марта он вновь приказал Добровольческому корпусу частью сил занять Таманский полуостров и прикрыть дорогу от Темрюка. Обе директивы добровольцами не только были оставлены без исполнения, но, как писал генерал Деникин, «Добровольческий корпус, ослабив сильно свой левый фланг, обратил главное внимание на дорогу Крымская—Тоннельная, в направлении железной дороги на Новороссийск». Как увидим ниже, движение донских корпусов на Тамань не только запоздало по времени, но и вообще было невыполнимо: от расстроенных отходом донских корпусов было невозможно требовать поменяться местами с Добровольческим корпусом, да еще притом посредством флангового марша по отношению к наступавшему противнику…

Генералом Фарафоновым было отправлено приказание атаманцам:

«Генералу Хрипунову, 1920 г. 6 марта 17 часов 50 минут. Начдив приказал Вам с полком и двумя русскими орудиями спешно выступить на Тоннельную и содействовать гарнизону в отбитии наступления зеленых. В Тоннельной
оставаться до получения приказаний. Два английских орудия прислать ко мне. Обоз оставить на месте или взять с собой, по Вашему усмотрению».

Полковому адъютанту лейб-гвардии Атаманского полка:

«Членов военно-полевого суда сегодня же вышлите к генералу Хрипунову, если кто-либо находится при обозе».

От командующего войсками:

«Оперативно, секретно. 6 марта 1920 г. Кирилловка. Командиру Лейб-Гвардии Атаманского полка. Приказываю с получением сего немедленно повернуть со 2‑ой батареей на станцию Тоннельную и принять энергичное участие в отражении атаки зеленых в районе Раевской и ликвидировании этой группы. Обстановка серьезна, не признает промедления. Подробные указания получите от начальника гарнизона ст. Тоннельная полковника Гротенгельма. По выполнению задачи полку надлежит оставаться в Тоннельной и ждать особых распоряжений. Генерал Дьяков поставлен в известность. Исполнение приказа ожидается немедленно. Новороссийск, 13 часов 45 минут».

От 7 марта от Фарафонова:

«Генералу Хрипунову. В слободе Мефодиевка от крестьянки Данек поступила ко мне жалоба, что стоявший у нее в хате хорунжий Кузнецов взял <…> 10 пудов сена, парные ременные вожжи, полпуда ячменя, недоуздок, на что имеется расписка, но денег не уплатил. Немедленно деньги уплатить».

Оказалось, что оплата не была осуществлена из-за поспешного выступления атаманцев из Мефодиевки во исполнение полученного приказания. Рассчитаться с крестьянкой Данек планировали сразу по возвращении.

7 марта в Мефодиевке донской атаман генерал Богаевский произвел смотр лейб-гвардии Казачьему полку, после которого был приглашен на обед офицерами лейб-казаками, устроенный не ко времени и не по средствам. Несмотря на безотрадность общей обстановки или, вернее, наперекор ей, донской атаман был принят широко, во время обеда играл хор трубачей. Но приподнятому настроению мешали слова генерала Богаевского о том, что положение фронта безнадежно и эвакуация в Крым предрешена. В речах донского атамана сквозило явное сомнение в возможности осуществления эвакуации полностью. Чувствовалась некоторая недосказанность, неуверенность и даже растерянность. Все это подтверждало то, что офицеры и казаки уже сами успели увидеть под Новороссийском. Известный своей порою излишней щедростью в производствах в чины, атаман Богаевский произвел в генерал-майоры присутствовавшего на обеде лейб-батарейца полковника Николая Николаевича Упорникова, в подъесаулы сотников лейб-казаков Прокофьева и Моргунова, в титулярные советники заведующего оружием лейб-гвардии Казачьего полка чиновника Кундрюкова. Командовавшему Гвардейской бригадой генералу Фарафонову приказывалось подать рапорт о всех произведенных для отдачи в приказ по Войску Донскому. Генерал Богаевский, старый офицер лейб-гвардии Атаманского полка и бывший командир лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка, выразил желание зачислиться и в списки лейб-казаков. Полковник Поздеев предложил атаману удалиться на несколько минут, дабы, согласно традиции, поставить вопрос перед собранием господ офицеров полка и вынести постановление. Общее собрание выразило свое согласие, и генералу Богаевскому был поднесен нагрудный полковой знак лейб-казаков. Вечер закончился звуками полкового марша, сопровождавшего заключительные здравицы. 7 и 8 марта лейб-казаки стояли в Мефодиевке.

Лишь 9 марта командовавший Гвардейской казачьей бригадой генерал Фарафонов получил приказ идти на Таманский полуостров через город Анапу и станицу Благовещенскую, «чтобы занявши проходы и полуостров, переправить армию в Керчь»:

«Срочно. Новороссийск. Начдиву 1‑й Донской. Копии: командующему войсками Черноморской, начальнику штаба Донармии, начальнику штаба Добровольческого корпуса.

Главком приказал 1‑й Донской казачьей дивизии выступить 9‑го сего марта на Таманский полуостров, имея задачи:

1) Срочно особым сильным офицерским разъездом произвести рекогносцировку южной дороги на Тамань через Благовещенскую, результаты рекогносцировки спешно сообщить по телеграфу из Анапы командиру Добровольческого корпуса и в Штаб Главнокомандующего.

2) Особым заслоном у станицы Ахтанизовской преградить противнику путь на Тамань по северной дороге.

и 3) Очистить Таманский полуостров от зеленых.

Дивизия переходит в непосредственное подчинение Главкому. За ориентировкой и подробными указаниями Вам надлежит прибыть в поезд Главкома 9‑го сего марта в 9 часов.

Новороссийск. 9 марта 1920 г. Генерал Романовский».

Как говорилось выше, по мере стремительно ухудшавшейся обстановки было очевидным, что все белые войска, не говоря уже об их артиллерии, имуществе, лошадях, различных запасах, тем более беженцах, эвакуировать через единственный Новороссийский порт не получится. Но в условиях развала частей, неудержимого их стремления в Новороссийск на погрузку, захвата ими пароходов, когда власть потеряла руководство, задача сейчас, 9 марта, идти от Новороссийска на Тамань всеми в Гвардейской бригаде понималась как невыполнимая и безрезультатная. Решение занять Таманский полуостров явно запоздало. Вкрадывалось недоверие к высшему командованию, которое, как тогда виделось, посылало Донскую гвардию на верную гибель. Впоследствии генерал Деникин напишет: «11 марта Добровольческий корпус, два донских и присоединившаяся к ним кубанская дивизия <…> сосредоточились в районе Крымской, направляясь всей массой на Новороссийск. Катастрофа становилась неизбежной и неотвратимой». Важно, что катастрофа стала неотвратимой лишь 11 марта! Но как было видно выше, 1‑я Донская дивизия с дивизией генерала Чеснакова уже 2 и 3 марта находились в районе Крымской. Дивизия не участвовала в серьезных боях с декабря и находилась в относительно полном порядке. Непосредственно за дивизией шли 1‑й, 2‑й и 3‑й Донские запасные полки, которые можно и до`лжно было влить в ряды 1‑й дивизии. Выдвижение 1‑й Донской дивизии 4 марта (или хотя бы до 7 марта) на Варениковскую переправу (35 верст от Крымской) и Темрюк (еще 20 верст), на левый фланг Добровольческого корпуса, надежно обеспечивало бы замкнутый водными преградами Таманский полуостров и делало бы вывод войск на Керчь легкоосуществимым.

«Приказание № 102. Командиру Лейб-Гвардии Атаманского полка. 9 марта 12 часов 30 минут.

1) Согласно приказа Главкома от 9 марта и лично полученных от генерала Романовского дополнительных данных приказываю: Лейб-Гвардии Атаманскому полку в станице Раевской ожидать Лейб-Гвардии Казачий полк, который 10 марта с обозами подойдет в станицу Раевскую, где и будет бригада ожидать 4‑й Донской казачий полк, и 3‑й Калмыцкий полк, для дальнейшего движения на город Анапу. Начдив 10–11‑го прибудет в станицу Раевскую.

2) Вашим обозам распоряжение отдано завтра, 10 марта, двигаться в станицу Раевскую. Обозы приказываю сократить до минимального комплекта, ликвидировав все ненужное.

3) Обстановка: дивизия генерала Барбовича выдвинута из станицы Крымской на станицу Гостагаевскую.

Наша дивизия поступает под команду генерала Барбовича. По данным, полученным от генерала Романовского, станица Троицкая занята добровольческой дивизией, станица Варениковская — Алексеевской дивизией Добрармии. Разъезды красных обнаружены против станицы Варениковской. Подвоз патронов и снарядов для нас будет миноносцем в город Анапу и далее, где будет возможным. Вымпел посылается для обстрела темрюкского побережья, в случае движения там красных.

4) Завтра, 10 марта, вышлите от вверенного Вам полка полсотни с особо назначенным Вами офицером для рекогносцировки дороги на Тамань, через Благовещенскую согласно приказа Главкома. Город Анапа занимается зелеными в количестве 30–40 человек. Дивизия в город Анапу подойдет 11–12 марта.

Генмайор Фарафонов».

«Приказание № 103. Начальнику обоза Лейб-Гвардии Атаманского полка. Колония Кирилловка. 9 марта 1920 г.

Завтра, 10 марта, по прохождении Л.-Гв. Казачьего полка и его обозов, Вашему обозу присоединиться в общую колонну для следования в станицу Раевскую к полку и далее по заданию. Обоз сократить до минимального комплекта, ликвидировав все ненужное; к городу Новороссийску больше не вернемся. Л.-Гв. Казачий полк из Мефодиевки выступит в 9 часов утра. Генерал Фарафонов».^[13]

Однако вскоре пришлось изменять задачу лейб-гвардии Атаманскому полку:

«Генералу Фарафонову. По приказанию Главкома, Анапа должна быть занята завтра, 10‑го марта, почему Вам надлежит туда, в Анапу, направить завтра же Лейб-Гвардии Атаманский полк и идти лейб-казакам (под Вашей командой). По прибытии в Анапу донести немедленно Главкому о своем прибытии, об исполнении приказаний о дальнейшем движении разъезда для рекогносцировки дороги и о том, как была взята Анапа. В Анапе Вам надлежит ожидать прибытия штаба дивизии. Приказание Лейб-Гвардии Атаманскому полку послать немедленно. К 19 часам прибудьте ко мне в вагон для получения последующих приказаний. Генерал Дьяков. 9 марта 1920 г.».

Командир Гвардейской бригады составил новое приказание:

«Приказание № 104. 9 марта 1920 г. По приказанию Главкома Анапа должна быть занята завтра, 10‑го марта, почему Вам надлежит туда, в Анапу, направиться с полком и посланной к Вам 6‑й сотней Л.-Гв. Казачьего полка. По прибытии в Анапу донести немедленно Главкому о своем прибытии, об исполнении приказания о дальнейшем движении разъезда для рекогносцировки дороги и о том, как была взята Анапа. В городе Анапа Вам надлежит ожидать прибытия штаба дивизии. С Л.-Гв. Казачьим полком и артиллерией выступлю завтра 10‑го на Раевскую и, если возможно, то сразу дойду до Анапы в поддержку Вам. Приложу возможное, чтобы 10‑го лично прибыть к Вам, сегодня начдив к 19 часам приказал мне явиться для получения последних приказаний. В станице Раевской оставьте связь, которой надлежит по моем прибытии сделать о Вас доклад или вручить Ваше сообщение. Генмайор Фарафонов».

Это приказание было получено Атаманским полком лишь утром 10 марта, о чем свидетельствует подпись сотника Александра Фемистокловича Жирова (брата полковника Жирова) на обороте, с указанием даты и времени получения: «6 часов 45 минут». Поскольку в бумагах генерала Фарафонова в данном случае нет никаких пометок, очевидно, что задержка доставки приказания случилась явно не по вине атаманцев, иначе командир бригады не упустил бы возможности оставить очередное письменное обвинение в адрес «любимого» им братского полка.

Утром 10 марта генерал Фарафонов получил от командира лейб-гвардии Атаманского полка генерала Хрипунова следующее донесение:

«1) Приказание Ваше о выступлении на Анапу с целью занятия последней получил сегодня, 10 марта, в 7 часов. Выступаю в 9 часов совместно с сотней лейб-казаков и сотней 15‑го Кубанского пластунского батальона (гарнизон г. Анапы) — 70 пластунов — стариков, которые были 8 марта мною выпороты — каждый пятый казак, после чего в сотне порядок был восстановлен, по заявлению командира сотни.

2) Разъезд для рекогносцировки дороги через Анапу на Благовещенскую и далее выступает сейчас вместе со мной.

3) В Раевскую я прибыл вчера 9 марта в 16 часов. 8 марта дивизион полковника Андриянова с пулеметами ходил в станицу Натухайскую; рапорт представляю.

4) В Раевской оставляю пост летучей почты от атаманцев.

Нахожусь в крайне тяжелом положении без обозов, которым прошу приказать прибыть ко мне теперь же. Много раскованных лошадей, подковы есть в обозе.

8 часов 20 минут ст. Раевская».

Рапорт полковника Андриянова:

«Помощник командира Л.-Гв. Атаманского полка по строевой части. № 69. 8 марта 1920 г. Станица Верхне-Баканская.

Согласно Вашего приказания, я с дивизионом и двумя пулеметами в 12 часов сего числа отправился в станицу Натухаевскую для наведения в ней порядка. У входа в станицу головная застава была обстреляна зелеными, действовавшими на гребнях гор. Спешенными частями зеленые были выбиты и ушли в горы. Собрав станичный сбор, я предупредил жителей, что в случае активного выступления их против наших частей, каковые случаи имели быть накануне, нами будут приняты самые жестокие меры по отношению станицы. Я наложил на станицу контрибуцию в размере: десяти голов рогатого скота, сорока пудов хлеба и тридцати пудов зерна. Узнав, что накануне в станице были ограблены поручик Лубей и подпоручик Нерченко 11‑й сотни 15‑го пластунского батальона, посланные для закупки провианта, я приказал вернуть им их вещи и казенные деньги — 54 (пятьдесят четыре) тысячи рублей. К назначенному времени не все было собрано, и я взял четырех заложников из местных жителей, трех общественных бугаев и пару серых лошадей (далее в рапорте стерлись некоторые слова. — И. Ч.) что если они 9‑го к 17‑ти часам вечера не внесут <…> отобранные 150 пудов ячменя, 5 голов скота и деньги, то заложники не вернутся, а бугаи и лошади останутся в полку. Во время входа в станицу были арестованы 5 человек, уходящие в горы и подозреваемые в причастности к зеленым. Полковник Андриянов».

Атаманец полковник Георгий Александрович Иванов впоследствии вспоминал:

«10 марта Лейб-Гвардии Атаманский полк при 10‑ти пулеметах выступил из станицы Раевской по дороге на Анапу. К полку на время экспедиции были прикомандированы: сотня Л.-Гв. Казачьего полка под командой есаула Кундрюкова, эскадрон конно-гренадер под командой полковника Тарасова; и пешая сотня кубанцев, составлявших раньше гарнизон города Анапы, и отступивших в Тонельскую (так в тексте. — И. Ч.) под давлением зеленых. Всего в отряде генерала Хрипунова было: 427 сабель и 78 штыков при 10‑ти пулеметах.

Передовой сотней двигалась сотня Л.-Гв. Казачьего полка, завязавшая в четырех верстах от города перестрелку с разъездом зеленых. Захватить врасплох противника не удалось: имея опорным пунктом кирпичный завод, около 800‑та человек пехоты зеленых, при четырех пулеметах, заняли опушку города. 3‑я сотня Лейб-Гвардии Атаманского полка была выслана к Лысой горе (самая высокая точка Анапы на берегу моря. — И. Ч.), чтобы отрезать зеленым путь отступления на Новороссийск. 1‑я сотня и сотня лейб-казаков с пулеметами (атаманскими пулеметами. — И. Ч.), развернувшись в лаву, атаковали город. Зеленые бежали, бросив свою позицию, и завязался уличный бой. Рубили даже пулеметчики, соскакивая с пулеметных тачанок. Уцелевших зеленых переловила 3‑я сотня, взяв в плен около 150‑ти человек. Зеленые прятались по дворам, и 1, 2 и 4‑й сотням Лейб-Гвардии Атаманского полка (на тот момент в полку было уже 4 неполных сотни. — И. Ч.) приказано было произвести в городе тщательный обыск: в Анапе предполагался ночлег отряда. Штаб полка находился у кирпичного завода и ждал конца обыска и возвращения квартирьеров.

В это время со стороны станицы Анапской началась ружейная стрельба, и оттуда на рысях отходил от небольшой лавы в 70–80 коней разъезд сотника Клевцова (вероятно, речь идет о есауле В. И. Клевцове. — И. Ч.). Вернувшейся к штабу полка полусотне 3‑й сотни, под командой войскового старшины Иванова, при двух пулеметах, было приказано выяснить обстановку. Развернув лаву, полусотня на рысях двинулась к станице Анапской. Впереди двигалась на полусотню лава всадников в 150–200 коней. На пулеметный огонь двух пулеметов — затрещало больше десятка пулеметов, и шрапнель четырех орудий начала рваться над атаманцами. Из-за станицы начали выскакивать колонны эскадронов и разворачиваться в лаву. Полк конницы двинулся к Лысой горе. Весь горизонт покрылся густыми лавами конницы с массой пулеметов. Положение создалось критическое: конная дивизия Буденного (3000 сабель), при четырех орудиях и более 50‑ти пулеметах, сплошной лавой со всех сторон окружала Анапу, в тылу которой было море с крутым берегом. О прорыве в направлении на станицу Раевскую нечего было и думать, потому что три сотни были рассыпаны по городу. Единственный путь отступления был на маленький мостик через речку Анапку, через который шла дорога на пляж, и дальше по берегу моря на виноградники „Джемете“. Через речку Анапку красные еще не переправились, и надо было выиграть 10–15 минут, чтобы сохранить за собой переправу и дать возможность собраться и выбраться из города 1, 2 и 4‑й сотням.

Карьером понеслись все к переправе, но к ней уже подходила густая лава красных, и была слышна их страшная ругань. В двухста шагах красные пулеметы уже становились на позиции и обстановка грозила гибелью всему отряду. Спасение было лишь в быстрой контратаке. Во время скачки части перемешались и начальники потеряли возможность управлять не только сотнями, но даже взводами и отделениями. Во главе с генералом Хрипуновым 9 офицеров и около 30‑ти казаков, оказавшихся около полкового значка, выхватив шашки, без всякого строя, бросились на красных, пулеметы которых уже с постоянного прицела открыли огонь по мостику. Красные остановились и были ошеломлены неожиданной отчаянной атакой атаманцев. Контратака была направлена в одну точку лавы, но на широком фронте в одну-две версты красные повернули назад и начали отходить. Этого было достаточно: время было выиграно, из города уже выскакивали в полном порядке сотни атаманцев и переходили мост. Красные, увидев, что их преследует только кучка храбрецов, скоро оправились и, остановившись, начали окружать перешедших в контратаку, и со всех сторон бросились к переправе, но на другом берегу реки Анапки уже спокойно стояли на позиции атаманские пулеметы, встретившие убийственным огнем красную конницу и остановившие преследование. Только счастливая случайность, беззаветная отвага и любовь к родному полку, спасли в этот знаменательный день атаманцев.

В этом бою необходимо отметить подвиг казака 3‑й сотни Степана Запорожцева. По приходе в полк в Персиановке, он был назначен кучером к походной кухне, ибо росту был малого, сложения нескладного, а главное, сильно заикался, и выговорить даже два-три слова ему было очень трудно. Во время контратаки атаманцев он соскочил с козел своей кухни, выпряг пристяжную, вскочил на нее и принял участие в атаке, догнав и зарубив двух буденовцев, старавшихся увезти свой пулемет. После этого Запорожцев вернулся к своей кухне, впряг пристяжную и вывез кухню. Эта кухня и была единственными двумя колесами, оставшимися в обозе полка после боя под Анапой.

Достигнув виноградников „Джемете“ (в 4–5 верстах от Анапы) полк, во исполнение данной ему задачи, двинулся по дороге на станицу Благовещенскую (по побережью дальше от Новороссийска, на Таманский полуостров. — И. Ч.), но у выхода из виноградников натолкнулся на бригаду красной пехоты при четырех орудиях, двигавшуюся к Анапе по берегу моря. Красные открыли орудийный и пулеметный огонь по виноградникам, окруженным колючей проволокой, на которую натыкались лошади и из которой, казалось, не было возможности выбраться. На этот раз выручила темнота и доброжелательно относившиеся к белым жители, помогшие выбраться из виноградников в поле.^[15]

Красные, наступавшие на „Джемете“, начали орудийную перестрелку с дивизией Буденного (ошибочно, красные с красными. — И. Ч.), вошедшей уже в Анапу: снаряды с двух сторон пролетали над головами атаманцев. Было запрещено курить и разговаривать, а когда уже зажглись на небе звезды, отряд был далеко в степи.

В этом бою Лейб-Гвардии Атаманский полк потерял 38 казаков убитыми и ранеными, и бывшие при полку повозки с фуражом и продуктами. Но тяжелые испытания, выпавшие на долю полка в этот день, еще не кончились. По компасу двигались на восток и к полуночи увидели огни какого-то селения. Решено было идти на Натухаевскую станицу (верстах в 18 восточнее Анапы и верстах в 20 северо-западнее Новороссийска. — И. Ч.) и отказаться от плана достигнуть Тамани, ибо все кругом уже было занято красными, подходившими к самому Новороссийску. Показавшиеся огни были в станице Гостагаевской (12 верст севернее Натухаевской; Гостагаевскую параллельно с выдвижением на Анапу атаманцев должен был занять со своими частями генерал Барбович. — И. Ч.). Отряд зашел на 22‑е версты в тыл красным. Достали „языка“, спящего на дороге красноармейца, со слов которого узнали, что в станице расположилась пехотная дивизия красных и резервная конная бригада Буденного. Сначала решено было проскочить с криками и стрельбой станицу, но уставшие кони отказывались переходить даже в рысь. Станица тянулась на 8 верст, и надо было ее обойти до рассвета. Лошадей вели в поводу, впереди ехали все 10 пулеметов.

Стало рассветать и из покрова темной ночи начали вырисовываться контуры гор — начала Кавказского хребта. Станица была обойдена, кругом все было тихо — очевидно, никто не заметил отряда. Впереди предстояло еще одно испытание: перейти на совершенно выбившихся из сил лошадях крутые горы. Медленно, по узенькой горной тропинке, справа по одному, потянулись казаки. Сзади шли офицеры и подбадривали падающих от усталости казаков. Около 20‑ти лошадей было брошено. Когда взошло солнце, Лейб-Гвардии Атаманский полк уже спускался в долину, а к полудню прибыли в станицу Натухаевскую. Начальником дивизии уже было послано донесение генералу Барбовичу (1‑я Донская дивизия находилась во временном подчинении генералу Ивану Гавриловичу Барбовичу. — И. Ч.) о полной гибели всего полка, но полк вернулся, не потеряв ни одного пулемета, и сделав за 26 часов 105 верст, пройдя это расстояние с тремя боями.

В этот день Всевышний еще раз сохранил родной полк для новой его борьбы за счастье и свободу России, за поруганные святыни православные, за привольный, родной Тихий Дон».

Было ясно, что Добровольческий корпус, стремясь опередить в погрузке на суда в Новороссийске Донскую армию, бросил нижнее течение реки Кубани, не пытаясь замедлить продвижение на Юг красной конницы и не оставив даже наблюдения. Добровольческая конница генерала Барбовича, временно командовавшего и атаманцами, должна была занимать станицу Гостагаевскую. В противном случае — предупредить отряд генерала Хрипунова. Но этого сделано не было. Такое поведение добровольцев являлось причиной неожиданного появления под Анапой конных масс Буденного и стремительного окружения там отряда генерала Хрипунова.

Остававшийся со своими лейб-казаками (без одной их сотни) генерал Фарафонов писал в своем дневнике: «10 марта <…>. Во исполнение приказания выступили в станицу Раевскую, прибыли в 17 часов 30 минут пройдя 20 верст. В 21 час узнали, что атаманцы и 6‑я сотня лейб-казаков, ушедшие брать Анапу и занять проходы на Таманский полуостров, отрезаны конницей красных, так что наша задача была слишком поздно дана и Таманский полуостров был уже занят красными. В этот период была грязь, движение по перевалам очень трудное, в особенности для артиллерии. Атаманский полк и 6‑я сотня Лейб-Казачьего полка пробились едва обратно, так как во многих станицах были встречаемы огнем красных». 11 марта обозы Гвардейской казачьей бригады выступили из станицы Раевской в 5 часов 30 минут, прибыли обратно в Кирилловку и Мефодиевку к 12 часам на старые квартиры. Лейб-гвардии Казачий полк перешел в станицу Верхне-Баканскую. Другие части дивизии стали в Тоннельной. Там же остановился на ночлег и измученный лейб-гвардии Атаманский полк. Временно командующий Гвардейской бригадой генерал Фарафонов отметил в этот день: «Видна нервность, неустойчивость во всех распоряжениях». Обстановка быстро ухудшалась. Мимо катился в Новороссийск сплошной поток обозов, беженцев и войсковых частей с винтовками, а частью уже и без винтовок, не исполняющих никаких приказаний. Их можно было расценивать лишь как материал для возможных в будущем формирований, но не как боевую силу в данный момент. Подвод же было просто потрясающее количество…

 

---

Продолжаем публикацию отдельных глав исторического повествования «Атаманцы в войне за Россию в период 1917–1922 гг.» (начало в № 7, 8).

 

1. В фамилии казачьего атамана ударение падает на третий слог, а при склонении смещается на последний: Каледи`н, Каледина`. Примеч. ред.

2. Представители российской политической общественности, окружавшие командование Добровольческой армии, не понимали или, вернее, не хотели понимать необходимость считаться с чаяниями рядового казачества. Даже само значение участия в Белом движении казачества умышленно ими умалялось: говорилось, что казаки, мол, поднялись на борьбу лишь в защиту своего быта и имущества, то есть как бы только лишь на защиту своих собственных шкурных интересов. Как будто мужественное и жертвенное отстаивание ценою собственной крови и жизни устоев быта уважающего себя, свободного человека уже само по себе не является действенной защитой основ подлинной государственности?!. Или как будто высокопарная, но пустая, зачастую не подкрепленная никаким путным делом болтовня тыловых общественников была сколько-нибудь достойна уважения?!

Те же круги ставили в вину казакам нежелание уравняться в правах с пришлыми крестьянами, умышленно забывая, что вопрос об улучшении благосостояния последних составлял долг общегосударственной власти и должен был быть ею разрешен отнюдь не за счет заслуженных вековой кровью и службой имущественных прав казаков.

3. Стоит отметить, что при признании верховной власти адмирала Колчака добровольческое возглавление, в свою очередь, выговорило для себя широкую независимость и самостийность.

4. Геройская гибель штаба 1‑го Кубанского корпуса во главе с командиром корпуса генералом Крыжановским под Белой Глиной хорошо изложена даже в советской книге Б. Майстраха «Маныч — Егорлыкская — Новороссийск».

5. У Юрия и Юлии Грековых были еще братья: лейб-казаки Андрей и Николай и будущий офицер-атаманец Лев, ставший в эмиграции протодьяконом.

6. П. С. Янов долго был войсковым есаулом, командовал конвоем донского атамана, являясь также и комендантом Атаманского дворца в Новочеркасске, но связи с родным полком никогда не терял.

7. Моисей (Мусий) Прокофьевич Пилюк происходил из кубанской станицы Елизаветинской. Сотник, член Кубанской Краевой Рады в 1919–1920. В конце 1919 возглавил выступления кубанских казаков-черноморцев против руководства ВСЮР и генерала Деникина. Являлся основным лидером кубанского зеленого (красно-зеленого) движения. При занятии Кубани большевиками поддержал их. В июле 1920 был назначен председателем комиссии Кубано-Черноморского областного революционного комитета по борьбе с бело-зелеными. В январе 1921 бежал с семьей в горы, где возглавил политотдел так называемой Кубанской повстанческой армии, считался ее идеологом. В октябре 1921 пойман большевиками, осужден. После тюремного заключения вернулся в станицу Елизаветинскую психически больным.

8. Объявлялись справочные цены, утвержденные с 1 января 1920 начальником снабжения, ими и было приказано руководствоваться всем строевым частям, продавцам и жителям станиц:

 

Мясо	600 руб.	Лавровый лист и перец	97 руб. 92 коп.
Жиры	1612 руб. 80 коп.	Чай (фунт)	312 руб.
Свежие овощи	131 руб. 84 коп.	Хлеб	280 руб.
Соль	237 руб. 98 коп.	Крупа	300 руб.
Сахар	5200 руб.	Ячмень	72 руб. 50 коп.
Мука	240 руб.	Сено	38 руб. 40 коп.
Мыло	1000 руб.	Табак	1200 руб.

 

9. Генерал Хрипунов традиционно называет однополчанина Г. А. Иванова полковником, хотя на момент описываемых событий тот имел чин войскового старшины. Дело в том, что до Гражданской войны в гвардейских казачьих полках не было чина войскового старшины, а после есаула шел полковник. Такая же дань старой традиции наблюдается и позднее, например на памятной доске погибшим в годы Великой и Гражданской войн атаманцам, сооруженной уже в эмиграции. На ней все погибшие войсковые старшины также значатся полковниками.

10. Как уже отмечалось выше, к началу февраля была сформирована третья конная атаманская сотня, посаженная на выписанных из ветеринарного лазарета слабосильных лошадей. До 13‑го числа она набирала силы и проходила подготовку. Теперь была уже вполне готова к походу. Третья конная сотня, также из слабосильных лошадей, готовилась и у лейб-казаков, но ее формирование запаздывало, и об участии сотни в походе пока не могло быть и речи.

11. Несмотря на то что подчиненный Жирову молодой офицер вполне справился с задачей, Фарафонов счел это «неисполнением приказания», смещая акцент с самой задачи на личность.

12. Примечательно, что начальник 1‑й Донской казачьей дивизии генерал Дьяков, как и сам Фарафонов, являлся лейб-казаком. Как и все (или почти все) офицеры лейб-казаки, Дьяков недолюбливал атаманцев. Его нельзя было уличить в обратном. Ранее уже отмечалось давнее нездоровое соперничество между донскими казачьими гвардейскими полками, как и лейб-казачье высокомерие. Тем более примечательно, что даже лейб-казак Дьяков признавал неадекватность отношения своего однополчанина Фарафонова к лейб-гвардии Атаманскому полку, не раз доходившую до края дозволенного.

13. В результате до фронта эта масса все равно не доехала. Почти все эти казаки терялись в дороге, разворачивались обратно и дезертировали в тыл, частью пополняя собой ряды зеленых.

14. Ниже рукой Фарафонова приписано: «Приказание исполнено с соблюдением своих личных выгод, чтобы попасть в голову колонны выступил обоз Атаманского полка раньше, чем нарушил общую систему движения и мешал движению моей конной колонны».

15. Участвовавший в деле под Анапой пулеметчик лейб-гвардии Атаманского полка Иван Петрович Вифлянцев (Вихлянцев) в своих воспоминаниях пишет о некоем местном смотрителе, который «нас вывел на дорогу, на белом коне старичок, как Георгий».