12+
  
← Вернуться к содержанию №8

РОССИЯ В ВОЙНАХ

ИВАН ЧЕБОТАРЕВ

Атаманцы во второй половине 1919 года

 

1919 год был богат для казаков-атаманцев разнообразными значительными событиями. В начале осени отличился старый атаманец полковник Тимофей Ипполитович Сладков. Уральский казак, в 1905 году из Елисаветградского кавалерийского училища он был выпущен хорунжим в лейб-гвардии Атаманский Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича (ЕИВГНЦ) полк, в котором служил до 1914 года. Был женат на дочери донского генерала и коренного атаманца Варлама Александровича Денисова (сестре генерала Святослава Варламовича Денисова — бывшего командующего Донской армией). В 1914 году, еще перед началом Великой войны, Тимофей Ипполитович Сладков перевелся из Атаманского полка в Главное управление Генерального штаба, а с началом боевых действий, подав рапорт, был назначен командиром сотни в 6-й Уральский казачий полк… В годы Гражданской войны воевал против большевиков в составе Уральской армии. Летом 1919 года был командиром 2-й Уральской конной дивизии. Самой славной страницей боевой биографии Т. И. Сладкова стала операция по взятию города Лбищенска и уничтожению красного комдива В. И. Чапаева с его штабом.

К концу лета 1919 года уральское казачество вело тяжелые бои против сильно превосходящих сил большевиков, отступая вниз по течению реки Урал. Уральским командованием был задуман дерзкий конный рейд, для чего выделялись отборные силы, в том числе и основные силы дивизии полковника Сладкова вместе с ним самим. Скрытным глубоким обходом казаки должны были подойти к городку Лбищенску, где располагалось местное большевистское командование с самим Чапаевым во главе, внезапным ударом взять его, вывести из строя управление красными войсками, разрушить основную тыловую базу наступавшей вниз по Уралу группировки противника, вынудив тем самым ее к отходу. В руки уральцев как раз попали трофейные большевистские документы, из которых и было известно о нахождении в Лбищенске чапаевского штаба, являвшегося одновременно и штабом всей туркестанской войсковой группы красных, а также больших складов оружия и боеприпасов. Ночными переходами по голой степи казачий отряд в 1192 человека с 9 пулеметами и 2 орудиями, сделав в сумме около 125 верст, не замеченный красными летчиками, зашел далеко во вражеский тыл и подобрался к Лбищенску. Захваченные «языки» подтвердили нахождение там Чапаева со штабом. Красные заметили казачьи разъезды у города, но не придали этому серьезного значения. Непосредственно перед атакой полковник Сладков наказывал своим бойцам не увлекаться сбором трофеев и не разбредаться во избежание срыва важнейшей операции, а также разъяснял всю важность ликвидации Чапаева — злейшего врага уральского казачества, который в очередной раз не должен был уйти от возмездия станичников.

Атака Лбищенска началась в 3 часа ночи. Участник боя есаул Фаддеев так описывал события: «Двор за двором, дом за домом очищали взводы, сдававшихся мирно отправляли в резерв. Сопротивляющихся ожидала участь быть разорванными бомбой или разрубленными шашкой…» В окна домов, откуда красные пытались открывать огонь, сразу же летели гранаты, однако большинство застигнутых врасплох красных сдавались в плен, не оказывая сопротивления. Пленных красноармейцев было настолько много, что сперва 2-й Партизанский полк стал их расстреливать, опасаясь оставлять у себя в тылу такое число неприятельских солдат. Но тут же было приказано расстрелы остановить, и всех пленных красноармейцев сгоняли в одну толпу. В одном из домов были захвачены шесть комиссаров. Участник боя Погодаев так описал их захват: «У одного прыгает челюсть. Они бледны. Спокойнее держат себя двое русских. Но и у них застыла обреченность в глазах. Они с испугом смотрят на Бородина. Их дрожащие руки тянутся к козырькам. Отдают честь. Это получается нелепо. На фуражках — красные звезды с серпом и молотом, на шинелях нет погон…» Белые охватили расположенный на правом берегу Урала Лбищенск и постепенно сходились к его центру. Кое-где опомнившиеся красные смогли сгруппироваться и организовать сопротивление. Такие группы, теснимые казаками, отстреливаясь, отходили к реке. Один из захваченных накануне атаки красных, добровольно согласившийся указать казакам дом, где находился Чапаев, подвел к нему специально выделенный взвод. Красного комдива рассчитывали взять живым. Но в темноте и пылу схватки казаки перепутали Чапаева с его ординарцем, чем воспользовался настоящий Чапаев, попытавшись скрыться. Однако, убегая из дома, он получил пулевое ранение в руку. Собрав вокруг себя группу красноармейцев, Чапаев повел их в контратаку, но получил второе тяжелое ранение в живот. Пока белые дрались за центр Лбищенска, где группа красных яростно обороняла свой штаб, раненого большевистского комдива переправили через Урал на плоту, роль которого выполнила дощатая створа снятых ворот. Там, на левом берегу Урала, он вскоре и скончался от полученного ранения. Начальник белого отряда полковник Николай Николаевич Бородин погиб во время боя за здание большевистского штаба, пытаясь с группой казаков спасти своего раненого пулеметчика. Общее командование отрядом принял полковник Сладков. Под его непосредственным руководством был взят штаб и подавлены все остававшиеся очаги сопротивления. Последние оборонявшиеся красноармейцы побежали к Уралу, бросались в воду с обрыва, их преследовали и расстреливали уже в воде. Почти никто из них не уцелел. «Урал окрасился кровью. Раненые, выбиваясь из последних сил, всё же плыли, но настигнутые другой пулей шли ко дну». В Лбищенске отряд атаманца полковника Сладкова захватил богатые трофеи и около 800 пленных. Всего красный гарнизон Лбищенска насчитывал до 3000 человек. Спастись удалось немногим. Потери белых составили 24 убитых и 94 раненых.[1]

Теперь снова вернемся на Европейский Юг России. Одновременно с ударом «советских» армий Селивачева 1 августа перешла в наступление против Кавказской армии генерала Врангеля, а также 1-го и 2-го Донских корпусов 50-тысячная, усиленная пополнениями с Восточного фронта группа 9-й и 10-й «советских» армий бывшего полковника Генерального штаба Шорина. В тяжелых непрерывных боях с сильнейшим противником генерал Врангель отдал Камышин и 23 августа отошел к Царицыну. Здесь ситуация еще более обострилась. В ожесточенных сражениях Врангель, введя в дело последние резервы, широко пользуясь кубанской конницей и боевой помощью соседнего 1-го Донского корпуса, нанес противнику поражение и отбросил его, сохранив за собою Царицын. При этом с 23 до 27 августа Кавказской армией было взято 18 000 пленных, 31 орудие и 160 пулеметов. Одновременно тяжкие бои вел и 2-й Донской корпус, где противник, пользуясь оттяжкой 1-го Донского корпуса к флангу генерала Врангеля, заставил 4 сентября донцов отойти за Хопер и Дон. Совершив перегруппировку, 1-й и 2-й Донские корпуса перешли в наступление и к 9 сентября вновь отбросили противника за Хопер, захватив 15 000 пленных, 11 орудий и 70 пулеметов. Однако новое контрнаступление противника 14 сентября вынудило 2-й Донской корпус снова отойти за Дон, после чего Шорин вновь сосредоточил свои усилия против генерала Врангеля. Последний после 9-дневного ожесточеннейшего боя контратакой окончательно разбил главную массу войск Шорина и отбросил ее на 70 верст к северу от Царицына. Удар группы Шорина был окончательно этим ликвидирован. Как и группа Селивачева, группа Шорина понесла громадные потери. Однако большие потери понесли и донцы с кубанцами. Численность 4-го конного корпуса опустилась до 2000 шашек, что являлось особенно печальным, ибо этот корпус являлся как бы подвижным резервом всего Донского фронта. Крупные потери понесли 2-й и 1-й Донские корпуса. Уменьшилась сильно и численность Кавказской армии Врангеля.

Как будто блестяще было положение дел на фронте Добровольческой армии. Пользуясь тем, что главный удар августа был направлен против Донской и Кавказской армий, добровольцы с боями быстро продвигались на запад, пополняясь и разворачиваясь за счет местного населения и взятых в плен красноармейцев. 11 августа была взята Одесса, 18 августа — Киев.[2]

Двухмесячным продвижением добровольцев на запад был освобожден весь Юг России. Только теперь Добровольческая армия во исполнение «Московской директивы» [3] двинулась на север. 7 сентября добровольцами был взят Курск, а 30 сентября — Орел. Однако одновременно с продвижением Добрармии вперед появились и признаки неблагополучия. Первым сказалось последствие быстрого продвижения без прочно организованного тыла: доб­ровольческие части, не получая необходимого им снабжения, принуждены были самостоятельно заботиться о себе. Практика «самоснабжения» при невозможности контроля перешла в злоупотребления, кои гибельно отразились на морали войск, а также на отношении к ним населения. Далее сказалось влияние не отвечающего обстановке земельного законодательства генерала Деникина, встреченного крестьянством враждебно. По смыслу самого законодательства крестьяне лишались попавшей в их руки революционным порядком земли, так как было неизвестно, кем, когда и за какую плату (и каких именно участков) будет производиться отчуждение в их пользу. Особенно враждебно было встречено установление уплаты за текущий урожай в размере трети сбора хлебов (третий сноп) и половины трав. (Впоследствии указанные нормы выплаты были уменьшены, что, впрочем, дела не поправило.) Расчет крестьянина за текущий урожай производился не в кредит через казну, а непосредственно с владельцем захваченной земли, и таким образом гражданская администрация оказалась втянутой во враждебные крестьянству действия. Если учесть, что и сама гражданская администрация была такова, что при одной мысли о ее деятельности, по определению правого деятеля Шульгина, «цепенел разум и опускались руки», то и результат не мог не быть печальным: начались крупные крестьянские восстания в тылу, отвлекавшие за отсутствием у командования ВСЮР резервов части с фронта. Наблюдались массовые уклонения населения от мобилизации. Генерал Деникин говорил, что Добровольческая армия, расширяя фронт на сотни верст, становилась не слабее, а численно сильнее. Однако это соображение подтверждалось далеко не достаточно, ибо даже во время максимального продвижения добровольцев к Орлу все же большинство войск громадного района активной борьбы на Южном фронте составляли казаки — донцы и кубанцы. Это означало, что казачество, несмотря на его громадные потери 1918-го и первой половины 1919 года, продолжало давать численно много больше, чем 50-миллионное население освобожденных от большевиков крестьянских губерний, и, следовательно, продолжало оставаться главной базой борьбы с большевиками.

К сожалению, в отношениях командования ВСЮР к своей главной базе — казачеству — наблюдалось большое неблагополучие, особенно остро проявлявшееся еще со времен 1-го и 2-го Кубанских походов в отношениях с Кубанью. Чем дальше на север продвигалась Добровольческая армия, чем полагало себя сильнее ее командование, тем непримиримее становилось оно в отношении вопроса о границах казачьих прав. В глазах же казачества, поскольку за командованием Добровольческой армии не стояло достаточно широких слоев российского населения, а главное, русского крестьянства, главнокомандующий ВСЮР генерал Деникин далеко еще не представлял собою Россию, почему в своих пожеланиях казачество предъявляло требования «с запасом», дабы было впоследствии с чего сбавлять .[4]

Эта «осторожность» казачества оправдывалась не только отношением окружения генерала Деникина, но и общим тоном большинства неказачьих газет, пооткрывавшихся в Ростове и Екатеринодаре, своими бестактными нападками на казачество близоруко увеличивавших рознь. Авторы статей не знали, да и не хотели знать казачества, его истории, его былой свободно-жертвенной роли в строительстве российского великодержавия и не скупились на раздражавшие казаков обвинения в «самостийности», «в измене России», совершенно необоснованно присваивая себе своеобразную монополию на патриотизм и чувство государственности. Они не понимали, что свидетельствуют лишь об отсутствии собственной веры в Россию, которую представляли себе только как географическое пространство, покрытое искусственно связанным между собой населением.

Донское казачество, самостоятельно освободившееся от большевиков, имевшее свою армию и сохранившее достаточно полную независимость, чувствовало себя сильным, почему и трения его с деникинским командованием не принимали особо острого характера. Иначе обстояло дело с Кубанью, пополнившей своими полками непосредственно Добровольческую армию, не имевшей своей собственной армии и поэтому попавшей в более тесную зависимость. Рознь углублялась и некоторыми особенностями политики командования Добровольческой армии, подчас без всякой компенсации нарушавшей интересы Кубани .[5]

Зародившееся еще на первых порах бытия Добрармии недовольство Кубани ярко проявилось в подборе членов Рады из левых группировок кубанского казачества, особенно отрицательно относившихся к генералу Деникину и одновременно по своим убеждениям (революционно-социалистическим) не имевших глубоких корней в рядовом кубанском казачестве. Указанные выше обстоятельства, как и позиция генерала Деникина в казачьих вопросах, еще более осложнили необходимое согласование работы Рады и правления ВСЮР; а неудачный состав Рады, избранный и работавший под влиянием нездорового духа оппозиции, ослабил до крайности моральную связь этого учреждения с низшими органами казачьего самоуправления — кубанскими станицами. Между тем в казачестве именно низший аппарат — станица — давал людей, лошадей и средства борьбы с большевиками, и именно в нем лежал источник казачьей силы, заключавшийся в сознании рядовым казачеством своего реального и непосредственного участия в устройстве судьбы своего края и тем самым своего участия в государственном строительстве. На свои высшие органы — Круг и Раду — донское и кубанское казачество смотрело как на нужные и необходимые аппараты координации работы станиц и как на ценнейшие залоги прочности кровью отвоеванных своих исконных прав. На глазах кубанских станиц их же высший орган — Рада — и Добровольческая армия, которой Кубань, неся большие потери, давала людей и лошадей, вели между собой войну. Ясно, что такое ненормальное положение не могло долго продержаться и не привести к умалению авторитетов как генерала Деникина, так и Рады с кубанским атаманом. С падением авторитетов последних кубанские станицы, потеряв веру, перестали давать пополнения. Яркую картину положения, создавшегося в конце лета 1919 года дает сам генерал Деникин: «Шел полный разброд в казачьих настроениях. <…> …всякий подъем угасал <…>, с фронта началось повальное дезертирство, не преследуемое кубанской властью». А к осени 1919 года, по словам того же Деникина: «…на Царицынском фронте стояла страшно поредевшая Кавказская (кубанская по составу) армия <…>. <…> …c тыла, с Кубани, к армии не шло уже пополнение ни казаков, ни лошадей».

Политика войны с Кубанской радой вскоре, в первых числах ноября 1919 года, приведет генерала Деникина к вытекающему из этого состояния, а, следовательно, в данном случае логически неизбежному концу — к применению силы. Будет арестован и повешен за государственную измену член Рады Калабухов. Еще 12 других членов будут высланы за границу. Применение силы могло, конечно, временно «замирить» Раду, но отнюдь не могло поднять ее авторитет в кубанских станицах и снова наладить работу последних. Поднять дух станиц с помощью агитационного аппарата Добровольческой армии — ОСВАГа — конечно, нельзя было, ибо это учреждение своей деятельностью настолько настроило против себя казачество, что и на Дону и на Кубани поднимался вопрос об удалении осважников из пределов казачьих краев. Попытки поднять дух кубанских станиц, пользуясь авторитетом боевых начальников (Врангеля, Шкуро, Улагая), явились покушением с не отвечавшими цели средствами и успеха не имели. Основная задача, заключавшаяся в разрешении вопроса пополнения людьми и лошадьми кубанских фронтовых частей, осталась, таким образом, неразрешенной. Дабы не возвращаться к этому вопросу, забежим несколько вперед и приведем очередную выноску из «Очерков русской смуты» генерала Деникина, рисующую положение дела с кубанскими частями в декабре 1919 года: «Дезертирство кубанцев приняло массовый характер. <…> …за Дон, домой потекли довольно внушительного состава полки, на хороших конях, вызывая недоумение и озлобление в донцах, в подходящих подкреплениях и соблазн в кубанских дивизиях, еще остававшихся на фронте. Дома они окончательно разложились».

Очертив кратко общую обстановку к концу 1919 года, вернемся к действиям 1-й Донской казачьей дивизии, перебрасываемой 9 сентября в район слободы Карабут (Верхний Карабут), на полсотни верст юго-восточнее от Лисок, для совместной с 3-й Донской дивизией операции форсирования Дона и удара по 40-й «советской» дивизии. В августе части последней имели передышку, получили пополнения и восстановили свою высокую боеспособность. Донское командование решило с севера взять город Павловск, которым донские части не могли овладеть с юга. Согласно диспозиции, пешие сотни атаманцев и лейб-казаков в ночь на 11 сентября, под покровом темноты, должны были переправиться через Дон, при поддержке огня своей занимавшей правый нагорный и командующий берег Дона артиллерии овладеть селом Бабка и удерживать его за собой, чем и обеспечить наводку саперами понтонного моста. После перехода на другой берег конных сотен Гвардейской казачьей бригады и 4-го Донского полка атаманцы и лейб-казаки под общей командой полковника Фарафонова должны были перейти в наступление в южном направлении на город Павловск, оставив для обеспечения понтонного моста 4-й Донской полк под командованием атаманца полковника Григория Святославовича Грекова с приданной ему сводной конной лейб-казачьей сотней. Одновременно с пешими сотнями Гвардейской казачьей бригады на левый берег Дона должна была переправиться несколько севернее 3-я Донская дивизия и овладеть хутором Прилепин.

9 сентября, в понедельник, лейб-гвардии Атаманский полк в составе 1-й Донской дивизии перешел в село Марки. На следующий день 30-верстным переходом части дивизии сосредоточились в деревне Лыково. Вечером того же дня перешли восточнее — в Верхний Карабут (Малый Карабут) на берег Дона. На противоположном берегу от Карабута, совсем немногим ниже по течению Дона, располагалось село Бабка. Точно в 2 часа ночи на 11 сентября, как полагалось по диспозиции, началась переправа на левый берег. Первыми через Дон пошли понтоны с атаманцами. Ночь была лунная, переправа атаманских пеших сотен шла в полной тишине и спокойствии. Не замеченные
противником, обе сотни уже были на другом берегу, но какая-то задержка произошла у лейб-казаков. В результате с началом их переброски уже начало рассветать. Когда понтоны вышли на середину реки, они были замечены неприятельскими караулами и по казакам был открыт пулеметный огонь. Били с левого берега немногим ниже места переправы, с окраины села Бабка. Красные очереди давали недолеты шагов на сто. Пули, точно хлыстами, били по воде и рикошетировали. Огонь длился с полчаса, но был малодействен. Неприятелю лишь удалось ранить нескольких казаков и пробить пару понтонов. Огнем артиллерии 1-й Донской дивизии с правого берега пулеметы были сбиты. Тем временем пешие атаманцы на левом берегу не были пассивны: развернув боевой порядок, они самостоятельно и лихо атаковали село Бабка и после горячего, но скоротечного боя огнем и штыками заставили красных село очистить. Находившийся в селе Богучарский красный полк отступил восточнее, на деревню Березки. Закипела работа по наведению понтонного моста через Дон между Карабутом и Бабкой. В полдень привезли приказание генерала Абрамова наступать: Гвардейской бригаде — в юго-восточном направлении, вниз по левобережью, на село Александровку Донскую; 4-му Донскому полку — в восточном направлении от Бабки, на Березки. Неуверенный в достаточности своих сил, командовавший Гвардейской бригадой полковник Фарафонов медлил с выступлением из Бабки на Александровку Донскую, послал к генералу Абрамову просьбу разрешить ему не начинать своего продвижения до получения усилений. Но к 15 часам пришло повторное приказание генерала Абрамова немедленно начинать наступление на юго-восток. По наведенному через Дон понтонному мосту в распоряжение полковника Фарафонова в качестве запрошенного усиления прибыла 2-я Донская конная батарея войскового старшины Афанасьева (четыре английских орудия) .[6]

Выбросив вперед в качестве авангарда и для разведки конную атаманскую сотню под командой войскового старшины Александра Николаевича Рудакова, Гвардейская казачья бригада выдвинулась в направлении Александровки Донской. Под селом разъезды передовой атаманской конной сотни вступили в перестрелку с неприятелем, установив тем самым, что Александровка удерживается красной пехотой. Полковник Фарафонов не решился вечером атаковать село, вернул подразделения бригады на ночевку в Бабку, отложив атаку до рассвета.

Рано утром 12 сентября Гвардейская бригада вместе со 2-й Донской батареей снова выдвинулась из Бабки на Александровку Донскую. Очередь идти впереди была лейб-казаков. Противник не принял удара, без боя начав свой отход на Павловск. Лейб-казаки и атаманцы прошли Александровку, двигались дальше, преследуя красных. Уже перейдя речку Осередь, перед самым Павловском неприятель занял оборону, огнем остановил головную сотню лейб-казаков и стремительно контратаковал конницей. Введенные в бой подкрепления спасли быстро ставшее опасным положение. Противник снова двинулся назад, его огонь постепенно заглох. Было ясно видно, как из Павловска спешно выскакивают обозы, лазареты, отдельные группы и всадники. Красные явно очищали город. Вдруг по Гвардейской бригаде с тыла начала бить какая-то артиллерия. Ее снаряды ложились сзади боевых порядков. Полковник Фарафонов приказал остановить наступление и послал назад конную разведку от атаманцев, дабы выяснить, кто стреляет из тыла. Разведка быстро выдвинулась исполнять приказание и скрылась из вида. Увидев северо-восточнее лаву конницы и решив, что это 4-й Донской полк ведет бой с неприятелем, снаряды которого частью направлены и по Гвардейской бригаде, Фарафонов отдал приказ двигаться дальше. Но вернувшаяся атаманская разведка доложила, что замеченная Фарафоновым северо-восточнее лава — красная конница, что село Бабка уже занято врагом и бой идет на нашей переправе через Дон.

Оказалось, что атакованный частями 3-й Донской казачьей дивизии выше по течению Дона неприятель перешел в контратаку и, поддержанный подошедшими с севера подкреплениями, опрокинул донские части и отбросил их на юг. Стоит отметить, что части 3-й Донской дивизии имели весьма слабый боевой состав. Они в беспорядке отошли на наведенный 1-й дивизией мост, потянув за собой на село Бабка преследовавших их с севера красных. Неподалеку от Бабки находился 4-й Донской полк полковника Грекова (бывшего помощника командира лейб-гвардии Атаманского полка) с приданной ему конной сотней лейб-казаков. Полк развивал наступление в восточном направлении, на Березки. Дабы не быть отрезанным от переправы, полковник Греков со своими казаками отошел к понтонному мосту, где перемешался с переправлявшимися в беспорядке частями 3-й дивизии. Сотни 4-го полка временно потеряли управляемость. Полковнику Грекову и его офицерам с большим трудом удалось организовать вокруг себя около 200 казаков и за-нять с ними оборону в леске у моста, удерживая последний, когда село Бабка уже полностью контролировалось противником. Таким образом, подходы к понтонному мосту оказались в руках красных, и наступавшие на Павловск сотни атаманцев и лейб-казаков оказались отрезанными от переправы. Гвардейская бригада (без конной лейб-казачьей сотни, находившейся при 4-м полку) имела на юге — отходящего перед собою противника; на северо-востоке — пытающуюся атаковать ее конницу красных; на северо-западе — занявшую село Бабка неприятельскую пехоту с артиллерией; и наконец, позади себя — тонкую полоску лесистого берега и широкую ленту Дона.

Две пешие сотни лейб-гвардии Атаманского полка вместе с атаманской конно-пулеметной командой (8 пулеметов) быстро развернулись на северо-восток неподалеку от Александровки Донской, против двигавшейся на них массы красной конницы, бросившейся в атаку. Момент был крайне тяжелый. Подпустив красных поближе, атаманцы дружно открыли убийственный кинжальный огонь. Шум от стрельбы стоял такой, что, дабы быть услышанным, приходилось громко кричать находившемуся рядом с собой человеку. Большевистские кавалеристы отхлынули, бросив на поле немалое число убитых и раненых людей и лошадей. 2-й Донской конной батарее вой­скового старшины Афанасьева было приказано немедленно, прикрываясь атаманскими цепями, труднопроходимой дорогой внизу, вдоль самого Дона, минуя село Бабка, залесенным и местами заболоченным берегом пробиваться к переправе. Батарея с трудом проскочила на мост под самым носом у красных, уже полностью контролировавших село. Увидев батарею Афанасьева, ее изо всех сил прикрывала группа полковника Грекова своим огнем из леса, но одно из четырех орудий застряло в топком ручье, и его вынуждены были оставить. Не послушавшему своего командира, не оставшемуся при бригаде раненому лейб-казаку есаулу Евфимьеву, пожелавшему проскочить на мост вслед за батареей Афанасьева, этого сделать уже не удалось. Его вязнувшую в болоте подводу стали преследовать красные. Прострелянному накануне в грудь насквозь Евфимьеву пришлось, сняв с себя всё и взяв бывшие при нем казенные деньги в зубы (аванс командира сотни), переплыть на правый берег Дона, где он и явился голым на казачью батарею, был одет в предоставленную ему шинель и обогрет офицерами.[7]

Гвардейская бригада стала пробиваться назад к селу Бабка. Разобравшиеся в новой обстановке красные части, очистившие было город Павловск, остановили свой отход и надавили на гвардейских казаков с юга, завязав огневой бой с лейб-казаками и переброшенной им на помощь конной атаманской сотней войскового старшины Рудакова. Командовавший лейб-казаками полковник Поздеев получил приказ: задержав натиск со стороны Павловска, поочередно перебросить свои сотни под прикрытием остальных за левый фланг пеших атаманцев, на северо-запад, удлиняя левый фланг и приближаясь таким образом к селу Бабка. Полковник Поздеев благополучно оторвался от Павловска, под прикрытием атаманцев стал исполнять задуманный маневр, но при малом количестве офицеров и при почти полном отсутствии опытных взводных и отделенных урядников провести все в порядке не смог. Вот как это вспоминал сам Поздеев:

«Рассыпав лавой конную сотню атаманцев есаула Рудакова лицом на Павловск, я быстро стянул свои две пеших сотни и двинулся на север, по узкой полосе между Доном и цепью пеших атаманцев, развернутой фронтом на восток. Дорога на Бабки была уже занята противником. Положение наше было тяжелым. Шли мы быстро, и колонна сильно растянулась. Пройдя атаманцев, мы вышли к ручью (вероятно, речь о речке Бабочке. — И. Ч.). С холма напротив был открыт по нас пулеметный огонь, и на гребне его появилась красная конница. Часть казаков не выдержала и бросилась к Дону. Еще миг, и началась бы общая паника. Я решил действовать примером, слез с коня, сам взял винтовку и обратился к казакам со следующими словами: „Видите наше безвыходное положение, однако, если будете соблюдать порядок, вый­дем с честью, а будете балдеть — все погибнем“. Слова мои подействовали, и, став у ручья, я начал пропускать казаков поодиночке по служившей мостом доске. Когда набралось казаков сорок, я приказал подъесаулу Моргунову атаковать холм. Следующую такую же партию я пустил уступом вслед подъесаулу Моргунову, а сам с остальными семидесятью казаками и двумя пулеметами двинулся на Бабки. Навстречу из Бабок вышла колонна красных, человек в 250 пехоты, начавшая разворачиваться в цепь. Я открыл огонь. Одновременно с другого берега Дона раздался орудийный залп, и очередь английских гранат разорвалась в самой цепи красных. Мы бросились вперед — противник побежал, преследуемый огнем батареи. Справа подходила полусотня подъесаула Моргунова…»

Командующий Гвардейской бригадой приказал своим ординарцам плетьми останавливать бегущих казаков и гнать их на берег, для удлинения цепи собирая в команды.

Параллельно маневрам Поздеева, полковник Фарафонов с атаманцами был несколько раз атакован вражеской конницей. Момент был критический. В своих записках он писал:

«Кавалерия красных бросилась в атаку, но частым ружейным и пулеметным огнем была снова отброшена. У казаков вырвался крик „ура“. Это „ура“ благотворно подействовало на всех казаков, не находившихся в цепи, как признак того, что дело еще не проиграно, и мы можем отбивать врага. С бежавших к переправе сразу спала паника и они побежали к цепи, своим влитием подбодрив находившихся там и двигавшихся к деревне Бабки. Две повторных атаки конницы были также отбиты частым огнем и огнем артиллерии с правого берега. Стали спускаться сумерки, когда мы подошли к Бабкам. Находившаяся там у моста пехота красных не ожидала нашего появления у себя в тылу и, после краткой перестрелки, в панике бежала из деревни, которая и была занята нами».

Из соседнего леса в село Бабку продвинулась не подпустившая красных к понтонному мосту группа атаманца полковника Грекова из офицеров и казаков 4-го Донского и лейб-гвардии Казачьего полков. Прибыла в отвоеванное село и конная атаманская сотня войскового старшины Рудакова, грамотными маневрами в одиночку все это время задерживавшая наступление красных от Павловска. По дороге, наткнувшись на оставленную завязшей в болотистом ручье пушку 2-й Донской батареи, казаки вынули из нее и забрали с собой орудийный замок. Гвардейская бригада вывезла с собой на подводах всех своих раненых и убитых, никого не оставив на издевательства и поругание большевикам.

Насколько был серьезен бой под селами Александровка Донская и Бабка 12 сентября 1919 года, насколько тяжелым там было положение Гвардейской казачьей бригады, свидетельствует описание командира бригады генерал-майора В. А. Дьякова:

«В этом бою никакого участия я не принимал, являясь лишь простым его свидетелем. 12 сентября я возвратился в дивизию после похорон убитого в бою 11 августа моего брата атаманца. Подъехал я к штабу дивизии, вероятно, перед полуднем, вскоре вслед за тем, как там было получено донесение об отходе 3-й дивизии и 4-го нашего полка. Генерал Абрамов, хотя и сдерживал себя, определенно сильно волновался, совершенно не отрывая бинокля от глаз.
Разобраться в обстановке на восточном берегу Дона сперва было трудно: цепи и небольшие колонны пехоты и конницы с артиллерией двигались в разных направлениях. Прошел час, и какой-то порядок водворился, затем уже совершенно ясно стало видно движение с юга к деревне Бабкам с кем-то ведущих бой цепей. Обозначилось и движение наступающего на них с юга какого-то противника. Хотелось верить, что это Гвардейская бригада прокладывает себе путь к переправе. Огонь нашей артиллерии с правого берега Дона всячески старался облегчить положение своих отрезанных частей. Прошло еще 30—50 минут, и произошло еще изменение: отходившие к деревне Бабкам цепи взяли другое направление на северо-восток, а из деревни Бабок начали выскакивать в том же направлении повозки, отдельные всадники и небольшие группы пеших и конных людей. Еще через короткий срок деревня Бабки была уже определенно свободна. Генерал Абрамов с глубоким вздохом почти простонал: „Слава Богу, вышли!“

Подробное описание этого боя приведено в записках, и добавить к нему я ничего не могу. Хочу лишь этот бой сравнить с другим — конным боем лейб-казаков 19 февраля 1919 года. И тот и другой бой провел полковник Фарафонов. Хотя первый бой был блестящ по виду и результату, второй же результатов положительных не дал никаких, так как после потерь привел к исходному положению, я затрудняюсь сказать, какой из этих боев был более славен для командира — первый или второй. Во всяком случае, второй требовал гораздо больше незаурядной силы духа и стойкости, был лучшей проверкой военного воспитания офицера. Эти два боя наиболее славные строки в послужном списке моего долголетнего сослуживца, а затем помощника В. И. Фарафонова.

Здесь же хочу коснуться и еще одного эпизода отхода наших частей из деревни Бабки вечером 12 сентября. Измучившись за день огромным переходом, боем на три стороны, будучи несколько часов отрезанными от переправы через Дон, лейб-казаки с неожиданно на них налетевшим уже в темноте противником боя не приняли и „отхлынули“ на правый берег Дона, хотя и не толпой, но в могшем быть и лучшим порядке. Это помимо приказания неприятие боя лейб-казаками было единственным за всю Гражданскую войну».

Приведенные воспоминания генерала Дьякова писались уже в эмиграции по просьбе генерала И. Н. Оприца, занимавшегося составлением полковой истории лейб-казаков за Гражданскую войну. С подобными просьбами описать события, участниками или свидетелями которых были его соратники, Оприц обращался к большому числу офицеров, в том числе и к атаманцам. Затем сводил все присылаемое ему воедино. Во многом благодаря трудам генерала Оприца атаманцы сегодня, в ХХI веке, идут по тому же пути, составляя собственную полковую летопись. Вполне понятен акцент лейб-казака Дьякова, сделанный на действиях родных ему однополчан. Имея целью составление лейб-казачьей полковой истории, многие связанные с атаманцами подробности, разумеется, опускались, тем более что многие лейб-казаки с не всегда здоровым чувством соперничества относились к атаманцам. Но на страницах именно этой атаманской истории обязательно стоит отметить, что в бою 11 и 12 сентября, одном из тяжелейших для Донской гвардии в период Гражданской войны, именно лейб-гвардии Атаманскому полку принадлежит главная действующая роль. Форсировав первыми Дон, в образцовом порядке две атаманские пешие сотни лихой и стремительной атакой выбили сильный Богучарский полк из села Бабка. Были проведены образцовые разведки конной атаманской сотней войскового старшины Рудакова села Александровка Донская и неожиданно вышедшего в тыл бригаде противника. Эта конная сотня в одиночку после ухода лейб-казаков долгое время удерживала наседавшего от Павловска, многократно превосходящего ее численно неприятеля. И конечно, ключевыми являлись отражения пешими атаманскими сотнями и пулеметной командой страшных атак многочисленной красной кавалерии. Именно атаманцы своей стойкостью в обороне спасли всю Гвардейскую бригаду в то время, когда однобригадники лейб-казаки несколько надорвались. Разумеется, последнее не может быть поставлено им в вину, однако и не должно принижать особенно славной роли лейб-гвардии Атаманского полка. Разумеется и то, что наибольшая заслуга в спасении ставшего критическим положения должна по праву принадлежать офицерам. Подчиненные им казаки в подавляющей своей массе являлись недавно призванной в полки, почти вовсе неподготовленной молодежью. Именно немногочисленным офицерам при почти полном отсутствии опытных и настоящих урядников удалось удержать казачат в руках, явить им пример стойкости, внушить веру в собственные силы в самый что ни на есть критический момент, как справедливо отмечал командовавший бригадой полковник Фарафонов: «Благополучный исход этого боя был обязан исключительно доблести офицерского состава». Доблесть эта проходит яркой чертой во всех делах лейб-гвардии Атаманского полка и Гвардейской казачьей бригады.

Как уже упоминалось генералом Дьяковым, уставшие до крайности атаманцы и лейб-казаки заняли село Бабка. Наступила кромешная темнота. Казаки толком не спали уже двое суток, с утра ничего не ели. Походных кухонь на левом берегу Дона не было, их только ожидали. Боевой состав был крайне мал. Полки бригады имели не более как по 200 штыков и по 100 шашек каждый. Переправа и тяжелейший бой на три фронта, да еще и с 40-верстным переходом за день к Павловску и обратно, вызвали сильное нервное напряжение и физическую усталость. С докладом обо всем этом командовавший бригадой полковник Фарафонов и поехал к генералу Абрамову в слободу Карабут. Последний сам был потрясен прошедшим днем, своими переживаниями в ожидании результатов боя Гвардейской бригады, но с сожалением сообщил, что заменить атаманцев и лейб-казаков в Бабке никем не может, поскольку остальные его части сейчас совершенно небоеспособны. Гвардейской бригаде было приказано оставаться в Бабке. Ночь стояла очень темная. Казаки разбрелись по крестьянским дворам. Еще не успели толком выставить сторожевое охранение, как подошедшие вплотную красные неожиданно атаковали село с той стороны, где расположились на ночлег две пешие сотни лейб-гвардии Казачьего полка. Потрясенные лейб-казаки не выдержали и бросились к понтонному мосту через Дон (о чем выше упоминал генерал Дьяков). Останавливать их в полной темноте у офицеров не было возможности. Приходилось только успокаивать спокойным голосом, устанавливать хоть какой-то порядок, чтобы они не сломали мост. В полнейшей темноте отступавшая конная лейб-казачья полусотня (часть группы полковника Грекова, также заночевавшая в Бабке) попала в болото, где завязло 19 лошадей. Из последних сил атаманские сотни сохраняли порядок. По выходе из села две пешие сотни лейб-гвардии Атаманского полка в кромешной тьме были развернуты в цепь для обороны понтонной переправы. Пропустив на правый берег лейб-казаков и свою конную сотню, в порядке, прикрывая одна другую, они последними перешли понтонный мост через Дон. Таким образом, село Бабка было оставлено донскими гвардейцами.

13 сентября отошедшая за Дон Гвардейская казачья бригада стояла в слободе Верхний Карабут. Генерал Абрамов планировал повторную операцию по взятию села Бабка и города Павловска силами атаманцев и лейб-казаков. На 4-й Донской полк планировалось возложить оборону Бабки и понтонной переправы. Узнав о планах начальника дивизии, гвардейские офицеры делегировали полковника Фарафонова доложить генералу Абрамову о моральном состоянии подчиненных им нижних чинов, которыми выражалось резкое нежелание одними своими силами снова отправляться с боями за Дон к Павловску. Казаков пугали численное превосходство красных и слабость охранения моста, они сомневались в успехе повторной операции. Офицеры Гвардейской бригады просили генерала Абрамова укрепить во время наступ­ления ключевые для операции пункты, дабы прочно обезопасить свой тыл и тем самым вселить уверенность в подчиненных им казаков. Начальник дивизии был крайне разочарован таким обращением к нему офицеров, не имел в своем распоряжении войск для каких-либо дополнительных усилений. Он велел полковнику Фарафонову передать господам офицерам свой ответ: «При таком настроении мне остается только отказаться от командования дивизией». Гвардейские офицеры выразили готовность исполнить любой приказ своего начальника.

С утра 14 сентября, в субботу, атаманцы в Верхнем Карабуте готовились к новому форсированию Дона и наступлению на Павловск. Но к вечеру пришло приказание о спешной переброске всей 1-й Донской дивизии верст на 75 южнее, в село Талы, «для ликвидирования прорыва красной конницы». Таким образом, ночное наступление за Дон, к всеобщей радости, само собой отпадало. Как выяснилось, в районе станицы Казанской появился крупный большевистский конный отряд Буденного, имевший намерение, перейдя Дон, двинуться по тылам 2-го и 1-го корпусов Донской армии. Для парирования этого маневра и сводилась в Талы особая группа из частей 2-го, 3-го и 4-го Донских корпусов. Конные части 1-й и 3-й Донских дивизий временно сводились в особый семисотенный полк при 10 пулеметах. Туда же вошла и конная атаманская сотня. 15 сентября все выделенные 3-м корпусом против буденовцев силы сделали переход верст в 40. Также направляемые в Талы пешие сотни Гвардейской бригады проделали этот путь на подводах. Следующим днем еще одним таким же переходом сотни прибыли в село Талы, расположенное на реке Богучар. Этим же числом туда прибыла и бригада генерала Терентия Михайловича Старикова в 900 коней от 4-го Донского корпуса, а также и выделенная против буденовцев конница 2-го корпуса. Образовалась сильная конная группа. Готовясь к новым боям, в ожидании приказа донцы простояли в Талах весь следующий день, а 18-го числа выяснилось, что корпус Буденного, не переходя через Дон, круто повернул кругом и спешно двинулся на север, почему и донская сводная группа в Талах была расформирована. 1-ю Донскую казачью дивизию было приказано перебросить в село Новая Калитва, при слиянии реки Черной Калитвы с Доном. 19 сентября, в четверг, по переходе в Новую Калитву, что в 25 верстах севернее Талов, казакам был дан отдых. Причем 19-го в части дивизии приезжала английская миссия, осматривавшая бывшее в очень плохом состоянии обмундирование и снаряжение казаков. После скромного завтрака англичане уехали, пообещав, что 1-я Донская дивизия будет срочно удовлетворена всем необходимым. К сожалению, обещание это так и осталось невыполненным.

Между тем общая обстановка быстро менялась. Учитывая неудачи красных и поражение групп Шорина и Селивачева, Донское командование перешло в широкое наступление. 14 сентября, хотя и сильно поредевший, 4-й Донской корпус генерала Мамантова благополучно переправился через Дон, прошел фронт красных и двинулся по их тылам на станцию Таловую (не путать с селом Талы, от которого железнодорожная станция Таловая находится в 140 верстах по прямой). От Таловой Мамантов повернул на Воронеж. Почти одновременно фронт противника у Нижнедевицка был прорван Кубано-Терским конным корпусом генерала Шкуро, захватившего Воронеж и соединившегося с Мамантовым. К 15 октября правофланговый 1-й Донской корпус снова выдвинулся на Грязе-Царицынскую железную дорогу, а центральный 2-й Донской корпус вновь очистил от противника правый берег Хопра. В октябре численность Донской армии дошла до своего пика за всю Гражданскую войну, перевалив за 50 000 человек. Под председательством старого атаманца генерал-лейтенанта Петра Ивановича Грекова, бывшего начальника Донской офицерской школы, усердно работала специальная комиссия по проверке офицеров, состоявших на службе в тылу. Другой старый атаманец и начальник гарнизона Новочеркасска — генерал Василий Матвеевич Родионов — председательствовал в войсковой комиссии по освидетельствованию офицеров в отношении их годности к военной службе. Все усилия атамана и Донского командования были направлены на увеличение численности бойцов на фронте. Но, несмотря на максимальное напряжение донцов, наступление 1-го и 2-го Донских корпусов не было поддержано царицынской Кавказской армией генерала Врангеля, чему причиной, по-видимому, являлось сильно упавшая ее численность вследствие начавшегося разложения кубанских частей. Невыход вперед Кавказской армии не позволил 1-му и 2-му Донским корпусам сократить протяженность своего фронта и усилить 3-й Донской корпус, наступавший на Воронежском направлении, где в дальнейшем решилась судьба всего Донского фронта. Главнокомандующий белыми армиями на Юге России генерал Деникин вспоминал: «С начала октября стало ясным, что центр тяжести всей операции перенесен на Воронеж—Харьковское направление… Только разбив ударную группу 8-й армии и корпуса Буденного, мы приобретали вновь инициативу действий, возможность маневра и широкого наступления». Для этого нужны были свободные свежие силы. Таковых не только не имелось, но генерал Деникин принужден был еще и ослабить воронежскую группу войск, сняв с фронта отсюда целую, сражавшуюся против Буденного Терскую дивизию для ее отправки в тыл против Махно…

Обратимся теперь к действиям сражавшегося с 8-й «советской» армией 3-го Донского корпуса. Перед его левым флангом под влиянием выхода к Воронежу Мамантова и Шкуро противник (16-я, 15-я, 12-я и отчасти 33-я «советские» дивизии) первоначально очистил Лискинский узел и отошел на северо-восток, заняв фронт по реке Икорец. 3-й Донской корпус, тесня противника своим левым флангом, правым форсировал Дон, стремясь сбить 33-ю, 40-ю и 13-ю дивизии красных и выйти в тыл икорецкому фронту. Усилия правого фланга 3-го корпуса уже почти увенчались успехом, и противник был отброшен за линию Бобров—Таловая, как одновременно левый фланг 3-го корпуса, в свою очередь, был 11 октября отброшен от Воронежа, и правый фланг противника снова выдвинулся к Лискам. Сказался выход к Воронежу корпуса Буденного, против коего действовала относительно более слабая конная группа Шкуро и Мамантова. Дело было легко поправимо, ибо положение левого фланга 8-й «советской» армии, отделенного большим промежутком от фланга 9-й «советской» армии (притом совершенно неспособной к активной деятельности), было катастрофичным, как отмечал сам командующий Южным «советским» фронтом Егоров. Достаточно бы было удара свежего кулака, чтобы его уничтожить и тем свести на нет весь успех Буденного. Донцы полагали, что этим кулаком явится конница генерала Коновалова из состава 2-го Донского корпуса, однако пассивность армии Врангеля позволила Шорину перебросить на свой правый фланг 21-ю стрелковую дивизию, что, как и наличие в 9-й армии конных групп Блинова и Думенко, не позволило снять с фронта 1-го и 2-го Донских корпусов конницу генерала Коновалова и двинуть ее на Воронежское направление. Командующий 8-й «советской» армией перебросил на свой левый фланг, в район Жердевки, свой последний резерв — только что пополненную 31-ю «советскую» дивизию, откуда она должна была действовать во фланг и тыл 3-го Донского корпуса, ликвидировав его продвижение.

Теперь вернемся немного назад — ко времени начала наступления 3-го Донского корпуса, на правом фланге которого двигалась 1-я Донская дивизия с лейб-гвардии Атаманским полком в своем составе. 20 сентября 1-я Донская дивизия переправилась через Дон в районе устья Черной Калитвы и заняла левобережное село Гороховка. Активно велась разведка для соприкосновения с неприятелем. 20 сентября подъесаул Туроверов награждался орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом за бой у села Мечетки на реке Битюг 28 июля этого года. Вечером 21 сентября начальник дивизии генерал Абрамов назначил атаманца полковника Хрипунова командовать всеми конными сотнями Гвардейской бригады, а лейб-казака полковника Фарафонова — всеми пешими сотнями.[8] 

Также в своем распоряжении генерал Абрамов обращал внимание на недостаток в пеших лейб-казачьих сотнях опытных офицеров, обещая при необходимости прикомандировать к ним бывших вахмистров 4-го Донского полка, за отличия произведенных в хорунжие.

23 сентября, в понедельник, части дивизии заняли село Нижний Мамон и повели наступление на Верхнюю Гнилушу (ныне село Лозовое), что в 13 верстах к северо-западу. Гвардейская бригада своими пешими сотнями атаковала красную конницу, встретившую наступающих с фронта сильным орудийным и ружейным огнем спешенных эскадронов. С правого фланга красные пытались нанести удар конницей, но, не приняв контрудара конных лейб-казаков и атаманцев, повернули обратно через мост на реке Гнилуше. За конницей бросились уходить и спешенные красные эскадроны. Деревянный мост под массой людей не выдержал и рухнул в воду. Группы красных, не успевшие перейти мост, были изрублены конными казаками. В числе их был и красный командир полка, из бывших прапорщиков. Село Верхняя Гнилуша, в котором осталось много раненых красноармейцев, было взято. В этот день пришли бодрящие известия, что корпус генерала Кутепова взял Курск и уже продвинулся к Орлу. 24 сентября назначалось выбить красных из села Русская Журавка, которое располагалось в 16 верстах на северо-запад от Верхней Гнилуши. Наступление повели пешие сотни лейб-гвардии Атаманского полка. Красные оказали ожесточенное сопротивление, огневой бой за Журавку продлился до ночи. Так как ночлег генералом Абрамовым был назначен в Журавке, до сих пор контролировавшейся неприятелем, пришлось ночевать в степи, греясь у костров. Ночью к нашим цепям скрытно подходили красные, неожиданно открывавшие частый огонь с близкой дистанции. Это привело к небольшому замешательству в сотнях, но ответным огнем враг был быстро отогнан. Этой же ночью большевики очистили Русскую Журавку и наутро уже без боя в село зашла Гвардейская казачья бригада. Этого числа был ликвидирован прорыв красных на Валуйки и Харьков частями генерала Шкуро при помощи донцов.

26 сентября, в четверг, Гвардейская бригада заняла хутор Морозов и повела наступление на Семеновку, в северном направлении от Журавки. Противник оказался в превосходных силах, сбить его не удалось, и пешие сотни, понеся потери, под огнем красных вынуждены были вернуться на ночевку в Журавку. Тут выяснилось полное отсутствие связи с начальником дивизии генералом Абрамовым. К месту расположения штаба дивизии срочно были выдвинуты конные сотни Гвардейской бригады под командованием полковника Хрипунова. Их разведкой было установлено, что крупный отряд красной конницы в восемь полков вышел в тыл 1-й Донской дивизии и атаковал деревню Нижняя Гнилуша, где располагались ее штаб и обозы. Часть обозов была порублена, остальные в панике бежали в Верхний Мамон. Генерала Абрамова и его начальника штаба по счастливой случайности в тот момент в деревне не оказалось. Они выехали к передовой. Таким образом, части 1-й дивизии в хуторе Морозове и Русской Журавке фактически были отрезаны. Таким количеством вражеской конницы они могли быть полностью уничтожены, но красные отступили на восток, не поднимаясь севернее. По всей видимости, они опасались конной бригады донцов генерала Старикова, двигавшейся в тот момент на Калач из станицы Казанской. Конные сотни Гвардейской бригады «провожали» красную кавалерию, не теряя ее из вида, и присоединились к своим пешим сотням лишь 28-го числа. Пешие лейб-казаки и атаманцы весь день 27 сентября обороняли от красных Русскую Журавку. 28 сентября, в субботу, по присоединении конных гвардейских сотен части 1-й Донской дивизии с легкого боя заняли хутор Сторожевой. Противник здесь стойкости не обнаружил. 29 и 30 сентября части 1-й Донской дивизии очистили от красных и расположились в районе Медвежье—Ясиновка—Новая Меловатка, к северо-западу от Калача. В Фощеватой (Хвощеватой), расположенной в 25 верстах севернее и немного восточнее Русской Журавки, красными было понарыто множество основательных окопов, среди которых даже имелись оборудованные укрытия от огня тяжелой артиллерии. Однако большевики очистили Фощеватую после первых же выстрелов. 1 октября была дана дневка, казаки и лошади отдыхали и приводили себя в порядок, насколько это было возможно в тех трудных условиях острой нехватки всего и вся. В этот день из командировки в полк вернулся подъесаул Туроверов, приступивший к обязанностям старшего офицера 5-й сотни (вероятно, речь идет о кадрах номерных сотен, сведенных для боевых действий в более или менее полновесные подразделения).

2 октября, в среду, Гвардейская казачья бригада 20-верстным переходом на север сосредоточилась в Филипенковой слободе. Оттуда следующим утром пешие сотни атаманцев и лейб-казаков повели наступление на Бутурлиновку, что в 13 верстах на северо-запад от Филипенковой, и после небольшой перестрелки заняли ее. На ночевку бригаде было приказано перейти в уже ей знакомое по прошлым боям Великоархангельское — 10 верст восточнее. Туда же следом прибыли и все части 1-й Донской дивизии. Здесь, в Великоархангельском, пришлось отмечать полковой праздник лейб-казакам: 4 октяб­ря — очередная годовщина их славного подвига под Лейпцигом в 1813 году. На этот день генерал Абрамов освободил «именинников» от службы. Накануне вечером служилась традиционная панихида по державным шефам [9] и однополчанам, за Веру, Царя и Отечество живот свой положившим. Поскольку лейб-казачьего полкового священника при них не было, панихиду служил местный священник в великоархангельской церкви. Он очень боялся большевистских репрессий и долго отказывался поминать вслух державных шефов — императоров. Лейб-казаки его усердно уговаривали. В итоге сошлись на компромиссе: батюшке была составлена записка, которую он читал, останавливал возгласы в тех местах, где надлежало помянуть имена шефов, и произносил их мысленно. 4 октября был отслужен молебен, и все свободные офицеры во главе с генералом Абрамовым собрались на скромный обед без вина. Но уже через час всем пришлось по тревоге подняться. Красные крупными силами наступали от слободы Макогоновой. Коротким ответным ударом они были отбиты, но не обошлось в этот день без потерь.

5 октября, в субботу, в день святителя Алексия Московского — праздник 1-й сотни атаманцев, атакой пеших гвардейских сотен была взята слобода Сериково, в 13 верстах северо-восточнее от Великоархангельского. На следующий день Гвардейская казачья бригада была брошена на юго-восток, где после 20-верстного перехода атаковала и заняла село Колодеево. Тем временем подошедшей сильной 7-й Донской конной бригадой генерала Старикова у железнодорожной станции Терехов, что в шести верстах западнее и немного севернее от Сериково, была атакована пехотная бригада красных. Было порублено более 200 красноармейцев, а более 600 (по другим данным — до 1000) взято в плен, остальным удалось убежать. Эта бригада красных, видимо, желала выйти на слободу Макогоновую — в тыл 1-й Донской дивизии или же глубже — на Бутурлиновку. В Гвардейской бригаде об этом бое еще не знали и были горды отходом из Колодеева крупных вражеских сил в результате хорошо организованной атаки ее атаманцами и лейб-казаками. Проходя только на следующий день место боя у Терехова, атаманцы увидели поле, точно подсолнухами, покрытое винтовками, воткнутыми штыками в землю, и остановились подобрать оружие и патроны. Последними нагрузили аж несколько подвод, предварительно перевооружив винтовками своих казаков, заменив лучшими те, что похуже. Тут-то от местных жителей и выяснилась история боя бригады Старикова. Осматривали неубранных на поле убитых красноармейцев, которые в большинстве были донага раздеты. Здесь стариковцами был разбит Богучарский красный пехотный полк — одна из лучших и стойких «советских» частей, — с которым атаманцам приходилось сражаться под Бутурлиновкой, Великоархангельским и Бабкой. Помня немалые потери в тех боях, казаки жалели, что богучарцев мало порубили, а много взяли в плен. Успешное дело бригады генерала Старикова способствовало дальнейшему легкому выдвижению 1-й Донской дивизии и взятию без боя вечером 7 октября важной железнодорожной станции Таловой и одноименного поселка.

8 и 9 октября, во вторник и среду, атаманцы стояли на станции Таловой. Несмотря на то что части находились на железной дороге, транспортировка и эвакуация раненых были крайне тяжелы. Больных и раненых казаков и офицеров приходилось отправлять по холоду на подводах на станцию Евстратовку — в 150 верстах на юго-запад, — что являлось для них весьма мучительным и опасным, поскольку в тылу своих войск не было, но там вполне можно было встретить красную конницу. Рейд генерала Мамантова и его телеграммы о взятии различных станций и городов внесли путаницу в работу штабов и нарушили логичность действий. Порыв штабов был вперед — на линию Мамантова, но за спиною полков оставались никем и ничем не обеспеченные тылы. Стремительно усугублялась крайне тяжелая для войск растяжка, как в тылу, так и в особенности по фронту. Части зачастую не видели и даже не знали, кто были их соседи справа и слева. Когда приходилось отвечать на частые вопросы: «Кто ваши соседи?» — говорили: «Колчак». Поскольку обеспеченности ни в чем не было, а полки были слабы числом, нервы у людей были постоянно напряжены. Части держались на офицерском составе и крепости его духа, чего иногда не хватало нижним чинам, поскольку были очень молоды, плохо вымуштрованы за недостатком времени, ибо они менялись постоянно из-за больших потерь. Раненые и больные офицеры торопились поскорее оправиться и вернуться на фронт, на помощь своим однополчанам, часто отклоняя или сокращая положенные для выздоровления отпуска. Не бывших раненными в строю почти не было, зато немало было тех, кто за Гражданскую войну успел уже получить по два и более серьезных ранения.

Несмотря на юность, неопытность и связанные с этим недостатки, все же стоит отдать должное молодым казакам лейб-гвардии Атаманского полка. Как могли они старались тянуться за своими офицерами и сильно не отставать от старослужащих. Традиционная в полку забота офицеров о своих подчиненных широко вознаграждалась ответным вниманием. Приходившие в полк казачата быстро перенимали этот принцип взаимоотношений у старших. Постоянно имели место случаи выручки в боях рядовыми казаками своих офицеров, в том числе и совсем недавно прибывшей молодежью. Казаки охраняли командиров не просто по умолчанию, но и зачастую себе в ущерб. Так, в условиях прерывчатого фронта и малочисленного сторожевого охранения эвакуация, как уже было сказано, а также поездки офицеров в штаб или в соседние сотни были сопряжены со значительной опасностью. Часто для охраны командира казаки по своей собственной инициативе снаряжали специальные патрули. После запрещения высылки таких патрулей, отрывавших людей от дефицитного отдыха, многие казаки все равно продолжали это делать, только еще более скрытно от начальства и самого охраняемого.

В начале октября 1-я Донская дивизия получила несколько неожиданное пополнение в лице помощника предводителя дворянства Донецкого округа Степана Федоровича Ефремова и доцента новочеркасского Донского политехнического института (имени атамана А. М. Каледина) Владимира Владимировича Богачева, «покаранных» Войсковым Кругом за вызов на дуэль члена Круга Павла Михайловича Агеева (упоминавшегося во 2-й главе). С. Ф. Ефремов [10] с 1918 года, как все донские казаки, был мобилизован и служил в частях генерала Мамантова.

Генерал Мамантов, желая использовать знания Ефремова как коннозаводчика и знатока лошади, поручил ему ремонтирование лошадьми своего корпуса. По роду своей работы для контакта с Управлением Донского коннозаводства С. Ф. Ефремов заезжал в Новочеркасск. В один из таких приездов он в газете «Донские ведомости» прочел статью П. М. Агеева, где говорилось следующее: «Все эти Ефремовы, Иловайские, кои вопят о несправедливом отобрании у них земли, сами грабители, и отобрание у них земель будет отобранием накраденного у вора…» — и далее в том же духе, с поношением предков С. Ф. Ефремова. По обычаю революционной интеллигенции автор статьи пренебрегал исторической перспективой и события екатерининских времен рассматривал как бы происходящими на фоне «демократических» воззрений весны 1917 года. Так, например, заселение крестьянами пустующих и никому не приносивших пользы земель, благодетельное по екатерининским временам, рассматривалось как преступление над населением Донской области, в 1917 году испытывавшим нужду в свободной земле, и т. д. и т. д.

Ефремов потребовал исправления статьи. Агеев предложил обратиться в суд. Ефремов ответил вызовом на дуэль. Агеев обратился к защите Круга, изобразив дело не как личное С. Ф. Ефремова (каковым оно было в действительности), а как покушение богатых помещиков на его, члена Круга, жизнь. Дальше приведем дословную выдержку из изданной в 1926 году в Москве книги донского писателя Калинина (как и сам Агеев, перешедшего на службу к большевикам и издавшего свою книгу в выполнение социального заказа своих новых господ):

«Донские помещики <…> решили разделаться с Агеевым открыто <…>. Оскорбленный зубр послал Агееву письмо с вызовом на дуэль. Поступок помещика вызвал негодование среди законодателей, кои нашли, что это вызов всему Кругу. <…> Личная безопасность заставила членов Круга позабыть, что их учреждение законодательное, а не судебное, и приступить к роли судей в своем же собственном деле. Резолюция гласила: „Предложить донскому атаману землевладельца С. Ф. Ефремова лишить звания донского казака и отправить его в качестве рядового в первоочередную воинскую часть без права зачисления на нестроевые и тыловые должности“. Фронт законодатели рассматривали как каторгу. Недаром же фронтовики так ненавидели окопавшихся в тылу „хузяевов“».

Еще один фигурант этого дела — Захаров, неказак — отбыл по месту постоянной своей службы в Добровольческую армию, а Ефремов с доцентом (будущим профессором) Богачевым были отправлены в штаб Донской армии, где начальником штаба генералом Кельчевским, хорошо знавшим Ефремова по службе в корпусе генерала Мамантова, были зачислены в лейб-гвардии Казачий полк. Гвардейские казачьи офицеры знали Ефремова как честнейшего и прямодушнейшего человека, и вся эта история привела всех только в веселое настроение. Точка зрения тыловых деятелей на фронт как на место наказания, конечно, не могла встретить никакого сочувствия, и Ефремов, человек уже пожилой и по своему воспитанию штатский, был немедленно применен как помощник полкового казначея, освободив нужного для строя офицера, эту должность занимавшего. В. В. Богачев пробыл несколько дней при полковой канцелярии, заболел в тяжелой форме сыпным тифом и был эвакуирован в Ростов.

Являлось ли столкновение Ефремова с Агеевым политическим выступ­лением донских помещиков-дворян? Конечно, не являлось, ибо донское дворянство как политический фактор сошло со сцены еще при Временном правительстве. Было, правда, образовано «Общество донских казаков, занесенных в дворянские родословные книги», сохранившее архив и пользование одной комнатой бывшего Дворянского собрания. Напрасно, однако, было бы искать в относительно богатой литературе, обрисовавшей условия борьбы с большевизмом на Дону, каких бы то ни было следов политической деятельности общества, ибо таковой не было. Донское дворянство почти полностью входило в донской офицерский состав, где дворяне — потомки войсковой старшины екатерининских и александровских времен — сливались с общей массой донского казачьего офицерства. По своим политическим воззрениям донские дворяне были, конечно, монархистами. Несмотря на это, донское дворянство не участвовало в 1918 году в попытке формирования на границах Дона так называемой Южной армии, формирования, предпринятого под лозунгом «За Веру, Царя и Отечество». Причин тому было две: первая — это сознание донским дворянством своей кровной связи и общности судеб с рядовым донским казачеством; вторая — реальная деятельность заправил Южной армии, не только не выражавшая монархической идеи, но ей противоречившая. Монархический лозунг здесь совмещался с административной практикой, характерной для совершенно определенных взаимоотношений групп населения предреволюционных времен. Этим отрицалась составляющая сущность подлинного монархизма — надпартийность и надсословность государственного, представляемого монархом начала.

В отношении земельного вопроса дворянство, конечно, не могло не понимать, что произошедшая российская катастрофа не может не изменить существовавших до революции отношений, и проявило готовность к жертвам. Если донское дворянство не могло понять, почему изменение земельных отношений должно быть сопряжено с поруганием предков, то это обстоятельство не может быть ему поставлено в вину. Тем более что работе и деятельности старой, екатерининских времен, войсковой старши`ны, основоположницы донского дворянства, Войско было многим обязано. Так, именно разумной политике, выдвинутой донским казачеством войсковой старши`ны, Донское войско обязано сохранностью своих земельных прав, когда в те же екатерининские времена малороссийское казачество, имевшее не менее солидные юридические основания на владение землей (в виде хотя бы прежних договорных грамот с польскими королями), не только утратило свою землю, но было и само упразднено. Отметим, что и после принятия летом 1919 года Донским Кругом земельного закона, окончательно установившего безвозмездное отчуждение всей частновладельческой земли на Дону, донские дворяне продолжали так же жертвенно служить в рядах донского офицерства, как и до принятия этого закона. Последний факт никак не приходится объяснить лишь связанностью донских дворян их жительством с Доном. К тому же среди погибших в Гражданскую войну в составе Донской армии представителей донского дворянства было немало тех, чьи семьи или проживали, или имели недвижимое имущество за пределами России.

Вызванный в Новочеркасск донским атаманом, в октябре уехал генерал Федор Федорович Абрамов, и в командование 1-й Донской казачьей дивизией вступил генерал Григорий Петрович Лобов — бывший командир 2-й бригады дивизии. 24 октября генерал Лобов получил под свое начало 4-ю Донскую дивизию, а в командование 1-й вступил известный читателю лейб-казак генерал Василий Авраамович Дьяков. Бывший начальник дивизии генерал Федор Федорович Абрамов получил повышение — стал инспектором кавалерии Донской армии, сменив в этой должности коренного атаманца генерала Анатолия Александровича Траилина, прослужившего в старом лейб-гвардии Атаманском ЕИВГНЦ полку с августа 1890 по декабрь 1915 года — более 25 лет .[11]

Боевой состав атаманцев в середине осени 1919 года (по состоянию на 5 октября) сводился к двум пешим сотням — всего 240 штыков, одной сводной конной сотне — 131 шашка и конно-пулеметной команде — 9 пулеметов. Наступала зима с ее холодами, и отсутствие обмундирования давало о себе знать. Особенная нужда была в обуви, которую окончательно истрепало движение с боями от Нижней Калитвы до Таловой по осенним размокшим дорогам. В полках снова появились босые. Наступившие холода не позволяли использовать в бою не имеющих обуви казаков. Такие оставались в обозе, где образовалась команда босых и была организована починочная мастерская. Численность людей при обозах увеличивалась, а боевые составы полков таяли. Не в лучшем состоянии были истощенные отсутствием фуража лошади. Не было подков, и часть лошадей была подкована лишь на передние копыта. Движение лошадей по замерзшей грязи быстро выводило их из строя. Аллюр был один — лишь шаг, и только в случаях атаки — короткая рысь. Весь район действий несколько раз переходил из рук в руки, был обобран и белыми и красными. Ни фуража, ни продовольствия достать на месте было нельзя, подвоз интендантством был более нежели слаб. Полки недоедали. Деревни были полны сыпнотифозными, и ночевка в избе, где в тифу лежали хозяева, была не исключением, но, к сожалению, правилом. Заболеваемость сыпным и возвратным тифом достигла небывалых размеров. Сыпной тиф при общей истощенности организма давал относительно высокий процент летальности. Комендант полкового лазарета то и дело наведывался в мастерскую, заказывал гробы, которые не успевали готовить. Дошло до того, что наученный горьким опытом комендант для особенно тяжелых больных делал заказы заранее. Случалось, к счастью, что такая вынужденная предусмотрительность оказывалась лишней и тяжелый больной с Божьей помощью поправлялся.

Имея задачей обеспечивать фланг 3-го Донского корпуса, в первой декаде октября 1-я Донская дивизия последовательно, почти без боев овладела станциями Абрамовкой и Еланское Колено, что восточнее и немного севернее Таловой. Таким образом, дивизия вышла на стык 8-й и 9-й «советских» армий. 12 октября красное командование двинуло для действия во фланг и тыл 3-му Донскому корпусу свою сосредоточенную в районе Жердевки, пополненную и усиленную 31-ю дивизию. Если, как уже отмечалось выше, в воздухе висел фланг 8-й «советской» армии, то точно так же висел в воздухе и фланг 3-го Донского корпуса, отделенный от фланга соседнего 2-го корпуса почти 80-верстным промежутком. Если движение частей 31-й «советской» дивизии и было остановлено 1-й Донской дивизией, о чем еще пойдет речь ниже, то вместе с тем ничто не мешало противнику сквозь незанятый промежуток бросать в тыл 1-й дивизии мелкие партии своей конницы. Конница красных была низкого качества, однако, перехватывая людей и повозки, она затрудняла сообщение с ближайшим тылом. Вообще недостаточное снабжение остановилось совершенно. Посылка одиночных людей из обоза и обратно сильно затруднилась.

Весьма болезненно на психике сражавшихся отражалась необеспеченность вывоза раненых и больных, коих приходилось эвакуировать сквозь район, где бродила неприятельская конница. Постановка дела эвакуации раненых была кошмарна: никаких этапов в тылу организовано не было, а между тем эвакуация, как выше было упомянуто, шла на станцию Евстратовку через Бутурлиновку, Гвазду и Павловск. Причем 150-верстное расстояние до доступного железнодорожного транспорта раненые проезжали на обывательских подводах, двигаясь по замерзшей грязи и ухабам разъезженных грунтовых дорог. Крестьянские клячи, вымотанные бескормицей и бесконечными нарядами, еле двигались, проходя за день 15—20 верст. Раненый — изголодавшийся и наполовину замерзший — попадал в санитарный поезд через 7—10 дней после своего ранения; не сменявшиеся с полкового перевязочного пункта его бинты буквально кишели вшами. При таких условиях эвакуации и легкие ранения получали самые тяжелые осложнения и последствия. Не лучше обстояло дело с эвакуацией сыпнотифозных. Офицеры рассказывали, что лично видели в тылу на станции Чертково громадный сарай, набитый сложенными, как дрова, замерзшими трупами раненых и сыпнотифозных казаков, умерших в дороге и выгруженных из санитарных поездов. Известный журналист Григорий Николаевич Раковский, непосредственный участник событий, рассказывал: «На станцию Миллерово привозили целые поезда сыпнотифозных, умерших от голода, холода и отсутствия примитивных удобств и какого-либо ухода. <…> Все это можно было наблюдать и на других станциях. Нередко можно было видеть вокзальные здания, переполненные больными и мертвыми, беседки в станционных садах, переполненные трупами, сложенными, как дрова, в высокие штабели».

Если взвесить все изложенные выше обстоятельства, то нет ничего удивительного, что на фронте нарастало раздражение против организационной беспомощности тыловой администрации и против безразличия так называемой «общественности», не понимавшей своего долга перед армией и ничего не делавшей для упорядочения тыла. Очень плохо работал административный аппарат Добрармии, но не лучше обстояло дело и в казачьем тылу. Доклад председателя ревизионной комиссии Большого Войскового Круга М. И. Мельникова от 25 октября 1919 года о результате ревизии Донских органов интендантства, транспорта, снабжения и продовольствия раскрывает удручающую картину крупных хищений, взяточничества, непредусмотрительности, бесхозяйственности и отсутствия запасов и заготовок. Отчет этой ревизионной комиссии был опубликован в газете «Приазовский край», № 243 от 27 октября 1919 года. Городская интеллигенция, забившая собою все указанные органы снабжения, не выдержала экзамена, предложенного ей жизнью. Растущее в частях на фронте раздражение не могло не подрывать боевого духа войск, роняя веру в возможность скорой победы.

Но вернемся к действиям непосредственно 1-й Донской дивизии, охранявшей стык 3-го и 2-го Донских корпусов, ко времени наступления 31-й «советской» дивизии. Выдвижение последней было несколько неожиданным, и 15 октября сильно пострадали расположенные на отшибе и захваченные врасплох две пешие сотни 4-го Донского казачьего полка. Однако 1-я дивизия быстро развернулась на фронте Александровский поселок—Таловая (с севера на юг — более 10 верст) и боем остановила дальнейшее продвижение неприятеля. Вскоре фланг 3-го корпуса был усилен выдвинутой на Таловую пешей бригадой генерала Арсения Васильевича Овчинникова (того самого, вместе с которым атаманцы воевали на Донце, у хутора Семимаячного в феврале 1919 года), и 50-верстный участок 1-й Донской дивизии, между флангами корпусов, несколько сократился. 19 октября красные было выбили генерала Овчинникова из Таловой, однако быстро переброшенные из Александровского поселка части 1-й Донской дивизии, в том числе и лейб-гвардии Атаманский полк, отбили противника восточнее, к полустанку Чигла. Следующим днем части 1-й дивизии совместно с бригадой генерала Овчинникова с боем вытеснили красных из Чиглы и отбросили еще восточнее, к станции Абрамовка. В тот же вечер пришло сообщение, что большевики заняли Новую Чиглу, что к западу от Александровского поселка, в другую сторону от направления последних действий 1-й Донской дивизии (не путать Новую Чиглу с вышеупомянутым полустанком Чигла). Временно командовавший 1-й дивизией генерал Лобов решил перебросить на запад в помощь другим казачьим частям, собиравшимся атаковать Новую Чиглу, Гвардейскую казачью бригаду. Так как противник проявлял активность и восточнее — у станции Абрамовки, 4-й Донской полк 1-й дивизии был оставлен там. Малобоеспособный (на тот момент) 3-й Калмыцкий полк вместе со штабом дивизии находился в Александровском поселке, между Новой Чиглой и Абрамовкой.

В 9 часов утра 21 октября Гвардейская бригада еще под командованием генерала Дьякова выступила из Александровского поселка на запад, в направлении на Новую Чиглу. Уже было пройдено версты четыре, как бригаду догнал присланный генералом Лобовым казак с сообщением о начавшемся наступлении красных на Александровский поселок с севера и северо-востока. Командир Гвардейской бригады генерал Дьяков решил вернуть к Александровскому в помощь штабу Лобова с калмыками две пешие сотни и пулеметную команду лейб-казаков, а с остальными силами двигаться дальше на Новую Чиглу. Тем временем малочисленные силы 1-й Донской дивизии в Александровском под натиском во много раз превосходящих их сил пехоты, кавалерии и артиллерии вынуждены были отступать на юг. Когда к поселку подоспело лейб-казачье подкрепление, картина предстала следующей.
На восточной окраине поселка шла ружейная и пулеметная стрельба. По дороге, выходящей с восточной части Александровского на юг, в направлении Таловой, вытянулся атакованный красной конницей дивизионный обоз 1-го разряда. Обрубившие постромки повозники и отдельные повозки скакали на запад, к тянувшемуся в направлении Таловой оврагу. В тот же овраг одиночно и группами сметались калмыки, во главе коих мчался их командир полка полковник Николай Павлович Слюсарев. На вопрос: «Куда вы отходите?» — он только махнул рукой. Стало ясно, что калмыки вышли из боя и ближе Таловой не остановятся. За калмыками неслись и орудийные запряжки 1-й батареи, а на южной окраине Александровского поселка оставалась лишь группа конных ординарцев во главе с начдивом генералом Лобовым. Красные к тому времени уже заняли восточную часть поселка и охватили его с севера. Лейб-казакам удалось отогнать рубившую обоз красную конницу и прикрыть путь отступления на Таловую. Последовавший охват фланга лейб-казаков красной кавалерией был ликвидирован жиденькой лавой конных ординарцев лично во главе с генералом Лобовым. Уже ближе к вечеру к западу от Александровского послышалась артиллерийская стрельба. Разрывы шрапнелей ложились над западной окраиной поселка. Это с лейб-гвардии Атаманским полком возвращался командир Гвардейской бригады генерал Дьяков. Стоявший юго-восточнее поселка генерал Лобов решил было воспользоваться подходом атаманцев и одновременно атаковать Александровский с двух сторон, но понял, что было уже поздно — не хватило бы времени до темноты связаться с генералом Дьяковым. Также Лобов опасался висевшей у него на правом фланге большевистской конницы, которая в случае его наступления оказалась бы у него в тылу. В итоге начдив решил с лейб-казаками уходить на ночлег в Таловую.

Перед тем как вернуться к Александровскому, лейб-гвардии Атаманский полк с востока совместно с наступавшими с юга донскими казачьими частями генерала Овчинникова атаковал Новую Чиглу. Под натиском донцов противник скоро ее очистил. Не теряя времени, понимая опасность в районе Александровского поселка, взяв весь Атаманский полк, командир Гвардейской бригады лично повел его обратно. Подойдя к уже занятому красными Александровскому, атаманцы столкнулись с вышедшими им навстречу цепями неприятеля. Встречным боем красные были оттеснены обратно в поселок. Тем временем солнце уже скрылось за горизонтом, наступала ранняя осенняя темнота, холодало. Генерал Дьяков повел атаманцев по оврагу в направлении на Таловую, но, сбившись в кромешной тьме с верного направления и после длительных блужданий по оврагам, привел их к теплу и ночлегу лишь поздней ночью. Перед сном лейб-гвардии Атаманский полк сделал с боями полсотни верст. Люди и лошади ничего не ели весь день, сильно устали и замерзли. А на следующий день генералом Лобовым была запланирована новая атака Александровского. Учитывая крайнюю усталость пеших атаманцев, к недовольству однобригадников лейб-казаков, на 22 октября им был дан отдых. План боя за Александровский наметили следующий: западную половину поселка должны были атаковать лейб-казаки, восточную — калмыки; две конные сотни 4-го Донского казачьего полка и сводная конная сотня лейб-гвардии Атаманского полка под общей командой на тот момент старшего атаманского офицера полковника Александра Фемистокловича Жирова должны были охватить противника справа. Полковник Жиров недавно вернулся на фронт, в родной полк, из крымского местечка Саки, где находился на лечении после полученного в июле под Великоархангельским ранения. Вернулся как раз вовремя, так как сменивший Матвеева в должности полкового командира атаманцев полковник Хрипунов слег с тифом и был эвакуирован в тыл.

Наступило холодное утро 22 октября, части быстро заняли исходное положение и смело двинулись вперед. Одна лейб-казачья пешая сотня слишком зарвалась, в полный рост наскочила на открывшие кинжальный огонь (с близкой дистанции) красные пулеметы. Понеся потери, бросая на поле боя своих убитых и раненых, в том числе и павшего смертью храбрых командира, сотня ринулась назад. Несладко пришлось и калмыкам. На правом фланге конница полковника Жирова схлестнулась с многократно превосходящей ее кавалерией красных, многих порубила, но и сама понесла потери, в том числе и от артиллерийского огня. Всем было приказано отходить. Силы оказались слишком неравными. На следующий день частям в Таловой был дан отдых, с тем чтобы 24-го снова повторить атаку Александровского. Полки 1-й Донской дивизии к тому времени имели в строю всего по 150—200 казаков.

24 октября, имея в центре две атаманские и одну сводную лейб-казачью пешие сотни, а на уступе назад влево две конные сотни 4-го полка и калмыков, генерал Лобов снова предпринял попытку отбить у большевиков Александровский поселок. Несмотря на сильный огонь противника, на этот раз наступление развивалось гладко. Атаманским сотням первыми удалось ворваться на окраины поселка. Тем временем к красным прибыли мощные подкрепления, благодаря чему они решительно пошли в контратаку. Калмыки и 4-й полк не выдержали и начали отход, перешедший вскоре в общее отступление. Неприятель, пользуясь очень значительным численным превосходством, глубокими охватами обеих флангов не давал задержаться до самой Таловой. Приходилось отступать под постоянным огнем стремительно наседавшего, обнаглевшего, не дававшего передышки врага. Когда становилось совсем тяжело, офицеры останавливали свои подразделения и начинали контратаку, в полный рост идя на стремительное сближение с противником. Последний не выдерживал, неприятельский огонь сразу принимал беспорядочный характер, а часть красноармейцев откатывалась назад. В результате такого нехитрого маневра удавалось ненадолго останавливать красных, а также и продолжать собственный отход какое-то время в уже относительно более спокойной обстановке. Но скоро в сотнях стали заканчиваться патроны. Приходилось экономить и контратаковать, сближаться с врагом, вообще не открывая огня. Выполнение таких маневров в крайне тяжелых условиях, на значительно превосходящего числом и огневой мощью неприятеля, учитывая общую вымотанность людей, требовало от них совершенно исключительной силы духа и веры офицеров в своих казаков, а казаков — в своих офицеров. И те и другие держались молодцами. На флангах, не давая углубляться красному охвату, доблестно сражались атаманские пулеметы, маневрировавшие и ведшие огонь прямо с повозок. Выход на Таловую кончался высоким гребнем, с которого открывался отличный обстрел ровной площади отхода. На гребне пришлось задержаться, до последнего не пуская на эту выгоднейшую огневую позицию красных, давая время пройти опасный участок 2-й бригаде дивизии. Атаманским пулеметам удалось также отогнать и появившиеся в полуверсте в тылу за Таловой два эскадрона большевистской кавалерии. В бою 24 октября полки понесли серьезные потери, особенно учитывая и без того их малый строевой состав. Но гораздо бо`льшие потери понес противник, не оставшийся в занятой было им Таловой, а вернувшийся зализывать раны в Александровский поселок. С почти постоянным боем частями 1-й Донской дивизии было пройдено около 30 верст за этот день.

При приближении красных к Таловой во время боя 24 октября из нее на юг отступил перевязочный пункт 1-й Донской дивизии. Он был снова раскрыт в 10 верстах от станции, в лесничестве (ныне район заказника «Каменная степь»). В нем находилось человек 40 раненых. И здесь внезапно перевязочный пункт был атакован зашедшим глубоко в тыл отрядом красной конницы. Еще способные держать в руках оружие раненые, разобрав винтовки, огнем остановили красную лаву. Вражеские кавалеристы, спешившись, открыли ответный огонь. Приостановка атаки, наступившие сумерки, как и выдержка и спокойствие врача лейб-гвардии Атаманского полка, обеспечили спешный вывоз всех раненых в юго-западном направлении, на Козловку. Уже было разлетавшиеся во все стороны под влиянием паники порожние обывательские подводы вовремя остановили казаки. На них под огнем противника погрузили всех раненых. При ночной 20-верстной перевозке часть раненых, перевязка коих не была закончена, скончалась от потери крови; в числе их был лейб-гвардии Атаманского полка подъесаул Юрий Иванович Абрамов, раненный в бою под Таловой, руководивший отражением атаки перевязочного пункта, где в перестрелке он получил второе тяжелое пулевое ранение. Тело Юрия Ивановича было отправлено в Новочеркасск. Однополчанами было дано объявление в газеты: «Командир и г. г. офицеры Л.-Гв. Атаманского полка извещают, что 4 сего ноября состоятся похороны их горячо любимого товарища Подъесаула Юрия Ивановича Абрамова, убитого в бою 24 октября с. г. под ст. Таловой. Погребение состоится после заупокойной литургии, которая начнется в 11 часов в войсковом кафедральном соборе». Как обычно делалось в таких случаях, полковым командованием (чаще полковым адъютантом) было написано и отправлено скорбное письмо ближайшим родственникам усопшего.

В боях в районе станции Таловой тяжелую контузию в голову получил офицер лейб-гвардии Атаманского полка подъесаул Петр Иванович Кумшацкий. В результате этого ранения он полностью оглох на одно ухо. Медицинская комиссия рассматривала вопрос признания Кумшацкого негодным к дальнейшей службе, однако, учитывая настойчивые просьбы самого офицера, он все-таки был признан ограниченно годным и после госпиталя снова вернулся в полк.

27 октября все конные сотни 1-й Донской дивизии, усиленные прибывшей из Новочеркасска свежей сотней конвоя донского атамана, соединились с подошедшей конницей генерала Павла Федоровича Савельева, зашли красным в тыл. Этими силами с непосредственным участием атаманской сводной конной сотни была наголову разбита усиленная бригада красных вместе с приданными ей частями. Конница 1-й дивизии заняла Александровский поселок, где в одной из свежих могил было найдено тело оставленного на поле боя командира лейб-казачьей сотни есаула Бокова. Он был раздет, как видно, местными жителями и похоронен. Снят был и нательный крест. Тело не носило никаких признаков разложения. Будучи тяжело раненным в живот, он, очевидно, истек кровью и замерз еще на месте своего последнего боя. Однополчане отправили тело в Новочеркасск. 29 октября с боем был занят находящийся в 13 верстах севернее от Александровского Бирюченский поселок. Отсюда всего в 100 верстах западнее и немного севернее находился уже город Воронеж. Взятие Бирюченского поселка было последним успехом 1-й Донской дивизии, далее пошло «топтание на месте», причем ряды полков таяли, не получая пополнений из тыла. У всех чувствовалась крайняя усталость. В таком же положении находился и противник. Однако, как всегда в бою бывает, достаточно было относительно небольшого перевеса, чтобы вызвать решительный перелом. К сожалению, перевес этот, хотя и очень небольшой, оказался на стороне красных.

Северная и средняя полосы России были более богаты людскими ресурсами, нежели белый Юг. Тем более они были несравненно более богаты промышленными возможностями. Красный тыл был организован лучше белого. Большевики использовали указанные преимущества. Пользуясь услугами своего проникавшего в самую толщу населения партийного аппарата, им удалось:

1) не ослабляя фронта, создать 180-тысячную группу войск особого назначения, поддерживавшую в красном тылу необходимый для ведения войны порядок;

2) произвести полный учет и отправку на фронт всех полезных для боя элементов, начиная от генералов Генерального штаба, офицеров и унтер-офицеров старой армии и кончая партийными агитаторами;

3) производить мобилизации населения в размере, покрывавшем не только боевые потери, но и повседневный высокий процент дезертирства Красной армии.

Командующий красным Южным фронтом Егоров отмечал, что за сентябрь и первые числа октября его фронт получил 168 маршевых рот из внутренних округов России, что за вычетом дезертиров в пути дало 33 000 человек пополнения. Цифру эту нужно еще увеличить мобилизованными в прифронтовой полосе. В сентябре была проведена мобилизация лошадей, шедшая под лозунгом «Пролетарии, на коня!» и сильно увеличившая конницу красных. Были усилены жестокие и решительные меры по борьбе с явлением разложения красного фронта и с расхлябанностью в тылу. Совокупность вышеизложенного, как и сохранность кадров Красной армии (выпущенных из августовских поражений ВСЮР целыми, хотя и сильно потрепанными), дала возможность красному тылу восстановить боеспособность своих войск.

Была усилена воронежская группа красных и, кроме того, образован ударный кулак на Курском направлении, составленный из пополненной 14-й «советской» армии и резервов красного главкома. Очень важным моментом, который позволил этому кулаку получить полную свободу действий, явилось умышленное предательство поляков и Пилсудского, обеспокоенного успехами Деникина, специально приостановившего боевые действия и начавшего переговоры с большевиками (об этом генерал Деникин впоследствии напишет и издаст в Париже в 1937 году брошюру «Кто спас Советскую власть от гибели»). 1 октября большевистские части перешли в наступление на Курск против Добровольческой армии. В 30-дневных боях добровольцы, доблестно сражаясь со значительно превосходящим в числе противником и одерживая частные успехи, в итоге были принуждены отходить. Отход Добровольческой армии принял характер катастрофы: полки, распухшие при наступлении за счет мобилизованного населения и влитых в ряды пленных красноармейцев, теперь, при отходе, стремительно таяли, ибо крестьяне, боясь репрессий со стороны большевиков, постепенно занимавших их места жительства, массами дезертировали. Росли и крестьянские восстания в белом тылу, отвлекавшие и так более чем малочисленные войска с фронта. Для борьбы против Махно генерал Деникин снял с Донского фронта Донскую бригаду генерала Морозова и Терскую дивизию из корпуса Шкуро. Последнее было особенно тяжело, ибо ослабило сражавшуюся с корпусом Буденного воронежскую группу, и без того уступавшую последнему в силе. В результате Буденный вышел на Касторную в стык Донской и Добровольческой армий, угрожая отрезать одну от другой. Для парирования опасности в районе Волчанска и Купянска ВСЮР была сымпровизирована в середине ноября крупная конная, усиленная придачей технических средств группа из 4-го Донского корпуса Мамантова, остатков корпуса Шкуро и перебрасываемых от Царицына Кубанских дивизий. Однако кубанские части запоздали и в силу причин, о коих довольно подробно говорилось выше, были малочисленны и небоеспособны. Донцы были вымотаны непрерывными боями. Лошади их были изнурены и некованы, из-за чего ввиду наступавшей гололедицы не имели аллюра выше шага. Помимо всего прочего, большим ударом явилось смещение генералом Деникиным популярного среди донцов генерала Мамантова с подчинением его кубанцу Улагаю. Мамантов оскорбился и уехал с фронта, своим отъездом окончательно подорвав дух донских казаков. Конная группа утратила боеспособность, и Буденный перешел в стык Донской и Добровольческой армий, ускорив отход последней.

Генерал Павел Николаевич Шатилов, бывший в то время еще начальником штаба Кавказской армии, вспоминал:

«23 ноября (по старому стилю) мы прибыли в Таганрог <…>. Врангель отправился к генералу Деникину, а я пошел в его штаб, чтобы выяснить обстановку на фронтах <…>.

Фронт Добровольческой и Донской армий беспрерывно подавался назад. Донцы в то время держали Дон от Иловли до Калитвы. Добровольцы очистили Волчанск и Богодухов. Киев еще держался. Далее фронт шел через Бердичев и по Днестру. В районе Купянска собиралась наша конница в составе корпусов Мамантова, Шкуро и Науменко.

На всем 2000-верстном фронте действовало на нашей стороне не более 80 000 человек. Силы красных превосходили нас вдвое.

Главный удар они направляли в разрез между Донской и Добровольческой армиями. Действовавшая в этом направлении конница Буденного в составе до 8—10 тысяч шашек глубоко проникала в наше расположение и угрожала тылам обеих армий.

Численность Добровольческой армии определить было невозможно. Было лишь известно, что легендарный Добровольческий корпус Кутепова имел не более 2500 штыков. Кавалерийский корпус генерала Юзефовича едва достигал 1000 шашек. Он действовал к югу от Богодухова на левом фланге добровольцев и растянулся на десятки верст. Полтавский отряд генерала Кальницкого имел лишь несколько сот штыков и шашек. Конная группа под начальством Мамантова в составе трех конных корпусов имела около 5000 шашек.

Вся надежда возлагалась на действия конной группы, заканчивающей сосредоточение. Штаб главнокомандующего считал, что эта конница в состоянии опрокинуть Буденного и остановить наше отступление.

В то же время в тылу армии бесчинствовали шайки Махно и других партизан, отвлекавшие значительные силы, объединенные под командой генерала Слащева…»

В конце ноября на другом, правом фланге 3-го Донского корпуса, в стык его со 2-м корпусом, вышла относительно свежая красная конница Думенко, что ускорило отход Донской армии. Весь декабрь отходили донцы и добровольцы под натиском главным образом 1-й «советской» конной армии Буденного и корпуса Думенко, ибо остальные части Южного большевистского фронта в это время были вымотаны боями и эпидемиями не меньше белых. Однако попытки генерала Деникина остановиться успехом не увенчались. Отходившие части вместо опоры в тылу находили увеличивающийся развал, что роняло их дух и увеличивало инерцию отхода. 24 декабря обе армии были уже на подступах к Новочеркасску и Ростову, где генерал Деникин, имея численное и техническое превосходство над противником, хотел остановиться. Однако инерция отката улеглась только тогда, когда между сторонами лег Дон, и 27 декабря Ростов был оставлен.

В очередной раз, обрисовав общую обстановку, вернемся несколько назад и рассмотрим действия 1-й Донской дивизии и ее атаманцев. Командующий красным Южным фронтом Егоров отмечал: «…к концу ноября (в середине ноября старого стиля. — И. Ч.) успех красного оружия явно обозначился по всему фронту, и только участок левого фланга 8-й армии несколько отставал от общего развития наступления…» Именно этому участку среди других частей 3-го Донского корпуса противостояла и 1-я Донская дивизия. Однако после последних отчаянных попыток наступать на Лискинском и Бобровском направлениях и 3-й Донской корпус был, в свою очередь, вынужден к отходу. Атаманцами на фронте, вернее их малочисленными боевыми кадрами, после безвозвратного выбытия из строя полковника Б. Л. Матвеева, произведенного в генералы, и заболевания в октябре сыпным тифом полковника М. Г. Хрипунова продолжал командовать полковник А. Ф. Жиров. 9 ноября атаманцы вместе с остальными частями дивизии выбили красную кавалерию Блинова из Бутурлиновки. Приказом от 10 ноября 1919 года за боевое отличие орденом Святой Анны 2-й степени с мечами был награжден есаул В. С. Семенов; за бои у станции Таловой орденом Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом — подъесаул Н. Н. Туроверов. Орденом Святой Анны 4-й степени в оружии с надписью «За храбрость» тем же приказом за № 1879 награждались хорунжий Г. А. Быкадоров и полковник В. С. Клеменов (был прикомандирован к атаманцам из 4-го полка, впоследствии старший адъютант штаба 1-й Донской казачьей дивизии).[12]

Более нежели малочисленные подразделения Гвардейской бригады одно за другим начали выводиться в обоз для кратковременного отдыха и хоть какого-нибудь укомплектования. Когда в обоз прибыла единственная на тот момент сводная пешая сотня атаманцев и лейб-казаков с пулеметной командой последних (всего около 30—40 человек), там уже началось укомплектование и перевооружение на новые пулеметы Виккерса конно-пулеметной команды лейб-гвардии Атаманского полка. С пулеметчиками в обозе переформирование проходила и сводная конная сотня атаманцев. На фронте в строю всей 1-й Донской дивизии оставались лишь: сформированная из недавно прибывшего пополнения конная лейб-казачья сотня в 60 шашек; сводная пешая сотня 4-го Донского казачьего полка, имевшая при себе остаток своей конницы в 30 шашек; и 2-я Донская батарея войскового старшины Афанасьева. К дивизии была прикомандирована конная сотня конвоя донского атамана в 80 шашек.

С 22 ноября 1-я Донская дивизия отходила с небольшими боями через Медвежье—Юнаково—Семеновку—Журавку (Русскую Журавку) и 25 ноября прибыла в Гороховку, дойдя до предполагаемой здесь к обороне линии реки Дон. 23 ноября в отступлении к Дону атаманцы скромно встретили свой полковой праздник. Более торжественно этот день удалось отметить в Новочеркасске и Таганроге, где в главных соборах были отслужены панихиды «по в Бозе почившим шефам полка, по умершим и на поле брани живот свой положившим командирам и чинам полка». Соответствующие объявления были даны в местных газетах. Ко дню полкового праздника донской атаман приурочил приказ, в котором болевший тифом полковник М. Г. Хрипунов за отличия производился в генерал-майоры с утверждением в должности командира лейб-гвардии Атаманского полка. Также этим приказом за боевые отличия в очередные чины производился ряд офицеров-атаманцев. В войсковые старшины: М. А. Родионов, Л. В. Васильев, В. С. Семенов, А. В. Михайлов; в есаулы: М. Н. Архипов и П. С. Лосев; в подъесаулы: Г. А. Карпов и М. Г. Божков (Башков); в сотники: А. С. Аникеев, М. Е. Кузьмин, Н. П. Нефедов, К. Ф. Жиров, Г. М. Каменнов и И. А. Щепелев. В хорунжие лейб-гвардии Атаманского полка (с оставлением в полку) производились вольноопределяющиеся: А. А. Воинов, П. В. Карпов, Н. И. Кузнецов, Б. С. Марков и Ф. И. Кузнецов. Также в День Александра Невского в генерал-майоры был произведен и коренной атаманец полковник Г. С. Греков — командир 4-го Донского казачьего полка, на момент этого производства исполнявший обязанности начальника штаба 1-й Донской дивизии. Многие из произведенных в очередные чины атаманцев на день полкового праздника находились на излечении после ранений и от тифа. Остававшиеся на фронте малочисленные подразделения дивизии продолжали таять на глазах. Пополнений не поступало. Последние ресурсы уже были исчерпаны, и в ближайшее время оставалось надеяться лишь на небольшие партии оправлявшихся от ранений и болезней. В Гороховке, что на левом берегу Дона между Калитвой и Мамоном, простояли три дня. Здесь в местной старой каменной Преображенской церкви (1801 года постройки, разрушенной большевистской властью в 1955 году) была отслужена панихида по всем за Веру, Царя и Отечество павшим и в миру умершим атаманцам, а также молебен о здравии всех живущих однополчан. Находившиеся в строю на фронте офицеры лейб-гвардии Атаманского полка воспользовались возможностью и организовали праздничную трапезу, на которую пригласили однобригадников и ближайшее фронтовое начальство.

27 ноября, ночью, ввиду поступивших сведений о движении от Калача в стык 2-го и 3-го Донских корпусов вновь появившихся крупных конных масс вражеской группы Думенко 1-я Донская дивизия была двинута на восток и немного южнее, перешла Дон и заняла деревню Филоново, сделав марш в 25 верст. В эти дни дивизия усилилась в своем боевом составе: из района обоза прибыли сводная пешая сотня Гвардейской бригады в 130 штыков при одном пулемете Максима, пулеметная команда атаманцев в 8 новых «виккерсов» под командой (временно вступил в командование) подъесаула Н. Н. Туроверова, сводная пешая сотня 4-го полка в 200 штыков под командой полковника Хопрянинова. В строй вернулось несколько более или менее оправившихся в лазарете офицеров.

28 ноября красная пехота перешла замерзший Дон у Осетровки и Голиёвки. С 28-го по 30-е 1-я дивизия, базируясь в Филоново, короткими ударами успешно сбросила «товарищей» из указанных пунктов обратно за Дон. Особенно отличилась сводная пешая сотня Гвардейской бригады, получившая благодарность начальника дивизии за «сверхотличную» работу. Непосредственный участник атаки Осетровки лейб-казак сотник Чекунов писал:

«День клонился к закату, когда сотня подошла к Осетровке. Шел сильный снег, и в 15 шагах ничего не было видно. Влево за оврагом должны были находиться атаманцы. Сотни 4-го полка остались позади, в резерве командовавшего боевой линией войскового старшины Болдырева.

Вскоре я получил приказание атаковать селение. Связь с атаманцами утерялась, и передать им приказание войскового старшины Болдырева я не смог. Начинало темнеть, времени терять нельзя было, и я двинулся вперед один.

Несмотря на донесение конной разведки о невыходе красных из Осетровки, пройдя 400 шагов, неожиданно для себя и для противника я вплотную наткнулся на его передовую цепь.

Раздумывать не приходилось, и сотня, дав залп, бросилась на „ура“ в штыки. Сколько мы их перебили — не знаю, казаки были крайне ожесточены и пощады не давали. Красные бежали на свою вторую линию, открывшую беспорядочный огонь. В бегстве первая линия смешалась со второй, и вся их нестройная масса, преследуемая мной, буквально пронеслась сквозь Осетровку, проскакивая обратно за Дон и бросая своих убитых и раненых…»

Несмотря на отсутствие связи с лейб-казаками, атаманцы также левее, за оврагом, стремительно атаковали красных, способствуя общему успеху очищения Осетровки. Противник понес большие потери.

На другой день при очищении Голиёвки очень хорошо работали две сотни 4-го Донского полка под командой полковника Хопрянинова, понесшие, однако, крупные потери. Пешие атаманцы и лейб-казаки и здесь ходили успешно в штыки, переколов множество красных. За три дня боев новые потери Гвардейской бригады исчислялись уже несколькими десятками выбывших из строя ранеными и убитыми. В этих же боях участвовала и понесла урон недавно прикомандированная к дивизии конная сотня конвоя донского атамана. Однако красные, несомненно, убитыми и ранеными под Осетровкой и Голиёвкой потеряли куда больше.

30 ноября, к вечеру, красные снова заняли Голиёвку. На этот раз то была уже передовая бригада подошедшего конного корпуса Думенко. Прибывшая накануне в помощь 1-й дивизии 14-я Донская конная бригада, занявшая было Богучар, получив приказание идти на присоединение к своему 1-му Донскому корпусу, спешно ушла на юг. Предполагая возможность занятия города Богучара частями Думенко, начдив 1-й Донской генерал Дьяков решил оставить Филоново и ночным фланговым маршем перейти в район Купянки—Дьяченкова, где преградить Думенко дорогу на юг. В этот же район ожидалось прибытие только что укомплектованной 4-й Донской конной дивизии генерала Лобова, спешно выделенной из состава 2-го Донского корпуса. В ночь на 1 декабря 1-я дивизия покинула Филоново и к рассвету подошла к Твердохлебовке (15 верст на юго-запад), где имелся мост через реку Богучар. За день перед тем была оттепель, река сильно поднялась и на аршин (около 70 см) покрывала мост. Пехота переходила мост на орудиях, патронных двуколках и крупах лошадей. Из Твердохлебовки 1-я дивизия, сделав крюк от Филоново, перешла на 15 верст восточнее — в Купянку и Песковатку. Последняя находилась на южной окраине Богучара, немного севернее Купянки. Конной разведкой было установлено, что Богучар еще не занят красными. День 1 декабря атаманцы и дивизия в Купянке провели спокойно. 2 декабря в 8 часов утра в густом утреннем тумане конница Думенко, пройдя Богучар, стремительно бросилась на Купянку и находящееся восточнее и чуть-чуть севернее ее Дьяченково. Находившаяся в Песковатке конная сотня лейб-казаков была застигнута врасплох. Ее сторожевой пост был захвачен, не успев оповестить своих. Спасавшаяся в панике сотня побежала. Ее командир был ранен и не смог оповестить находившуюся в стороне от пути отступления сотни дивизию. Поэтому атака красных оказалась неожиданной и для последней.

По счастью, в момент атаки Купянки красными сводная пешая сотня атаманцев и лейб-казаков «на всякий случай» была двинута на северную окраину деревни, а батарея дивизии стояла на позиции. Участники рассказывали:

«Сначала все было спокойно. Пришло приказание на всякий случай занять северную окраину деревни. Мы выдвинулись. Левее деревни, за возвышенностью заговорила наша батарея, но минут через 10—15 замолкла.

Выйдя на окраину, неожиданно попали под ружейный и пулеметный огонь и сразу потеряли нескольких убитыми и ранеными. Мы быстро развернулись в цепь и открыли ответный огонь. Прискакал казак с приказанием как можно скорее отходить на мост, что ведет на деревню Полтавскую.

Через мост проскочила батарея, за ней пешая сотня. Далее отход пошел по селу Полтавскому, тянувшемуся на юг параллельно реке Левая Богучарка. Отходить пришлось по главной улице, перерезанной рядом поперечных переулков. Красная конница очень энергично атаковала, пытаясь ворваться в село…»

Здесь большую услугу дивизии оказала конно-пулеметная команда лейб-гвардии Атаманского полка со своими «виккерсами» на запряженных тройками исправных лошадей пулеметных двуколках. Интересна записка временного начальника атаманской пулеметной команды подъесаула Н. Н. Туроверова:

«После небольшой экспедиции под Осетровку против уже занятого красными Нижнего Мамона наша 1-я Донская казачья дивизия начала отход.

30 ноября дивизия прошла от Филоново до Дьяченково, переправившись через реку Богучар в Твердохлебове — был почти фланговый марш: город Богучар, по сведениям, уже был занят конной бригадой (три полка) Думенко.

Состав нашей дивизии был мизерным. Полков, как таковых, не существовало. Была просто сводная пехота, около 200 штыков, была сводная конница — едва ли в ней набиралось 100 шашек. Отдельно стояла вверенная мне пулеметная команда Атаманского полка, только что закончившая формирование и состоящая из восьми новых пулеметов Виккерса на специальных двуколках. И людской и конский (тройки) состав команды был превосходен.

Начальником дивизии был генерал Дьяков. Помню полковника Жирова (командующий атаманским полком), есаула Юрия Грекова (Атаманская конница); если не ошибаюсь, есаула Агафонова (лейб-казачья конница), есаула Кульгавова (командовал сводной пехотой [13]), из лейб-казаков в пехоте был хорунжий Ананьев, из атаманцев, кажется, хорунжий Аникеев.

Заночевавшая в Дьяченково (зачеркнуто карандашом, вместо Дьяченково написано: „в Купянке“) наша дивизия была атакована 1 декабря (пометки: „Неверно, это было 2-го декабря“, „Несомненно, 2-го“) часов около 12-ти дня бригадой Думенко. Наша застава, находящаяся на восточной окраине деревни (за церковью) была сбита и красная конница уже врывалась в деревню. Атака, благодаря отсутствию с нашей стороны конной разведки, была для нас полной неожиданностью.

Первыми двумя выехавшими по тревоге пулеметами, мне удалось остановить красных уже на церковной площади. Были ясно видны большие массы конницы красных, оттесняющие нас на юго-западные окраины деревни. Наше окружение становилось очевидным.

У дивизии не оставалось иного исхода, как только постараться выйти из этого окружения. Отход был начат по главной улице, идущей на запад. Этот отход мне было приказано прикрывать.

Пехота шла бегом (беглым шагом). Красная конница, вися на нашем хвосте, обтекала нас слева, делая попытки ворваться в деревню по отходящим от нашей улицы в поле переулкам. Бой с места принял уличный характер.

Задержали двумя пулеметами лобовую атаку красных и стали, оторвавшись от массы отходящих наших войск, я потом отвел карьером эти пулеметы до следующего перекрестка улиц, где вахмистр команды отбивал уже из трех пулеметов наседавшего с фланга противника. Остающиеся три пулемета были посланы мною назад для занятия очередного рубежа — перекрестка улиц. Такими перекатами и был прикрыт отход наш из деревни. На улице была большая скученность пехоты, конницы, обозов.

Временами пехота била залпами через низкие огорожи дворов в поле, занятое конницей красных. Надо отдать справедливость отчаянности уличных атак красных, доходившей до какой-то фанатичности: мне приходилось стрелять из пулемета буквально в упор. Особенно горячим бой оказался при выходе из деревни (дивизия повернула потом от улицы, выходящей на юг, на дорогу в деревню Полтавскую [14]).

Я бросил в дело все восемь пулеметов сразу, пехота вырвалась из деревни, была дана команда идти в ногу. По команде, идя в развернутом строю, пехота останавливалась и палила залпами — в этом движении было что-то уже от суворовских каре. Обозы проскочили в Полтавскую (на самом деле в Красноженовку). Наша конница обозначила лаву. Красные задержались, и мы заняли фронт впереди, севернее деревни Полтавской (Красноженовки), имея центром дорогу Полтавская—Дьяченкова (Красноженовка—Купянка).

В наступающих сумерках были видны громадные массы конницы, подходившие с нашего тыла на высотах восточнее деревни Полтавской (правильно — Красноженовки) — это подходила конная группа генерала Лобова, если не ошибаюсь, 5000 шашек.

До темноты моя команда находилась в поле. Тут же была и наша пехота. Мороз был лютый, замерзала вода в кожухах. Я приказал найти в деревне постного масла и налить его вместо воды в кожуха. Когда уже отошли в Полтавскую (Красноженовку), оставили заставы от пехоты нашего 4-го полка. Спать не приходилось, команда набивала ленты, проверяла пулеметы.

Ночью я был вызван к начдиву генералу Дьякову. На следующий день предполагалось взять Думенко в „вентерь“, а для сего мне предлагалось быть основной приманкой этого „вентеря“, то есть на рассвете вместе с нашей пехотой, выйдя в поле восточнее Поповки, принять на себя бригаду Думенко, дав тем возможность конной группе генерала Лобова, охватив Думенку с флангов, его уничтожить: „Одними конями затоптать“.

На рассвете я вывел команду на восток от Полтавской (Красноженовки) по дороге от центра деревни, пехота выходила следом. Но едва я успел поставить в линию, с интервалами 100—150 шагов, шесть своих пулеметов (оставив два в резерве), как в малиновой морозной мгле рассвета я прямо перед собой увидел уже конные массы красных.

Пехотные заставы 4-го полка были срублены на глазах. Я дал огонь. Расстояние уже было небольшим и было хорошо видно, как первый эшелон красных буквально был скошен. Пехота не успела влиться в интервалы моих пулеметов и начала медленно отходить по дороге Полтавская—Красноженово (из Красноженово). Отходили шагом и мои пулеметы, во исполнение задачи быть приманкой для красных, то есть возможно глубже их оттянуть на себя. Думенко пошел вторично в атаку и вторично (я поставил на свой правый фланг два резервных пулемета) был отброшен с большими потерями. Пехота опять била на моем левом фланге залпами. Уступами назад, направо, виднелась часть конницы генерала Лобова. Виднелась эта же конница и по ту сторону Полтавской, около деревни Купянка.

Я опять перешел на „уступы“, то есть оставлял в линии четыре пулемета, отводил назад остальные четыре, дав тем нам возможность лучше примениться к местности.

После второй атаки красные держались на большом расстоянии, выдвинув, в свою очередь, свои пулеметы и ведя с нами огневой бой. Мои пулеметы продолжали работать безукоризненно; налитое в кожухи, вместо воды, масло кипело — на поле боя пахло жареными пышками.

Мы отошли уже южнее Полтавской, начинался полный день, как Думенко бросился в третью атаку — оглянувшись назад, я увидел, что лобовская конница в центре (на которую мы отходили) повернула вспять, и фланги ее, то есть крылья „вентеря“, пошли назад на широкой рыси.

Наше положение становилось трагическим: мы оставались одни.

Пехота наша пошла скорым шагом, придерживаясь речки Левой (сама речка текла в лощине, как в широкой лощине лежало и село Красноженово), но опять в пехоте давали ногу и били залпами. Я подтягивал свой правый фланг. Третья атака Думенко, собственно, была уже последовавшей цепью непрерывных атак на брошенную на произвол судьбы нашу пехоту и пулеметную команду.

Я до сих пор не понимаю, как хватило сердца у пехоты пройти беглым шагом вдоль всего села Красноженовка, и после по реке Левой, как держалась перекатами моя команда, но Думенко нас не взял, хотя порою казалось — все кончено!

Конница Лобова — 5000 шашек — бежала, не приняв просто боя. Мои двуколки, как по ухабам, скакали по брошенным снарядам лобовских батарей, ни разу не опаливших врага.

Больше того, пропустив через мосток между Поповкой и Варваровкой совершенно задыхавшуюся нашу пехоту, я прикрывал пулеметами переправу пяти тысяч шашек генерала Лобова против двух тысяч шашек Думенко. Орда генерала Лобова уходила на юго-запад.

Смеркалось. Думенко через речку Левую не пошел. Орда генерала Лобова шла впереди нас. Ночевали мы в Марьевке.

Генерал Дьяков приказал, не доходя Марьевки, построиться дивизии — благодарил свои войска, приказал на мои пулеметы поставить Георгиевские кресты, выгравировав вокруг них: „1—2 декабря — Дьяченково—Красноженовка“.[15]

Генерал Гусельщиков потом поставил (в приказы по своему корпусу) эти бои, как пример действий против конницы. Больше столкнуться нам с Думенко не пришлось — мы покатились на юг, почти без боев, почти без всякого личного состава, сформировались уже только на Кубани, и то весьма ненадолго.

Война на юге России агонизировала.

Николай Туроверов.

P. S. Делаю существенную оговорку: спустя 20 лет очень трудно вспо­мнить даже такие „незабываемые“ дни, как описанный бой 1-го и 2 декабря 1919 г. — во‑первых, в Гражданской войне таких дней было много, и для каждого участника они по-своему незабываемы; во‑вторых, даже карта не спасает от ошибок, даже, как ни парадоксально это, помогает эти ошибки делать, начинаешь вести бой по карте».

Несмотря на то что в вышеприведенной записке Туроверов перепутал числа и населенные пункты, она представляет безусловный интерес и поэтому приводится полностью, с комментариями и некоторыми поправками.

Поправляя Туроверова, подытожим: 2 декабря красные неожиданно атаковали части 1-й Донской дивизии, находившиеся в хуторе Купянка. Из Купянки, перейдя по мосту через реку Левая Богучарка и оказавшись в длинной, вытянутой вдоль поймы речки слободе Полтавской, отход продолжился на юг по центральной улице. Там-то, в Полтавской, и отличилась пулеметная команда атаманцев с подъесаулом Туроверовым во главе, сдерживая своим огнем многочисленные красные лавы и давая возможность не только отходить своим частям, но и вынести с собой всех раненых и убитых. Помогала и пехота. Понеся огромные потери от пулеметного огня, думенковцы отказались от дальнейших своих отчаянных атак, стали держаться на значительном расстоянии, ведя орудийный огонь, «конвоировав» так донцов до самой Красноженовки (ныне село Радченское Богучарского района Воронежской области). Таким образом, 2 декабря Богучар, Песковатка, Купянка, Дьяченково и Полтавская остались за многократно превосходившими обес­кровленную 1-ю Донскую дивизию красными. Тогда же, 2 декабря, днем, с юга в Красноженовку пришли две бригады 4-й Донской дивизии генерала Лобова. Третья его бригада подошла на утро следующего дня. Прибытие такой большой массы казачьей конницы поначалу сильно подбодрило измотавшиеся части 1-й Донской дивизии. Однако при ближайшем знакомстве боеспособность прибывших пришлось взять под сомнение. Лобовские части состояли в основном из стариков старше 50 лет, в том числе и значительно старше. Многие из них были одеты в домашние шубы с большими воротниками и подпоясаны веревками. Большинство вооружено только старыми шашками еще первых серийных образцов или даже саблями времен покорения Крыма. Начальник 1-й Донской дивизии генерал Дьяков отмечал: «Численность 4-й дивизии доходила до 5500 шашек. Основное ее ядро было боевым и только недавно вернулось из рейда по тылам красных под командой прежнего начальника этой дивизии генерала Коновалова. Однако в ряды 4-й дивизии было влито громадное укомплектование из мобилизованных стариков и зеленой молодежи». Станичная и хуторская организация полков и сотен 4-й дивизии говорила об отсутствии должной воинской дисциплины. Участник тех боев подхорунжий (будущий сотник лейб-гвардии Казачьего полка) Г. П. Мигулин, родовой казак станицы Усть-Белокалитвенской, кавалер Георгиевских крестов всех четырех степеней, писал: «Я особенный противник такого рода формирования частей, где особенно развивается панибратство: на первом месте кум, сват, брат, а за раненым уходят целые взводы». Как бы то ни было, но пришедшая конница 2-го Донского корпуса не оправдала возлагавшихся на нее надежд.

Теперь внимательнее разберем день 3 декабря, события которого также описывал Туроверов, ошибочно датировав их 2-м числом. Начальник 1-й Донской дивизии генерал Дьяков писал: «Еще накануне, 2 декабря, засветло, генерал Лобов устроил что-то вроде военного совета. Поставленную задачу он выразил кратко, несколько раз в течение часа повторив свое определение: „Дать по морде Думенке“. Очень уверенно и энергично говорил один из бригадных командиров — генерал Позднышев. Другие больше отмалчивались. Чувствовалась общая, скажем, неособенная уверенность в успехе. Было решено 1-й дивизии предоставить защиту Красноженовки, 4-я же дивизия должна была зажать Думенко с флангов, устроив „вентерь“…» В 9 часов утра 3 декабря Думенко атаковал Красноженовку. Северная опушка деревни была занята пехотой 4-го полка. Северо-восточная окраина — остатками Гвардейской казачьей бригады. Лейб-казаки (в частности, Чекунов) отмечали: «Выйдя на возвышенность справа от селения, я развернул сотню. Правее развернулись атаманцы. Конные лавы Думенко атаковали 4-й полк. Я с атаманцами открыл беглый огонь. 4-й полк, понеся потери порубленными и взятыми в плен, стал отходить вдоль селения на юг, при поддержке огня атаманской пулеметной команды. Думенко атаковал лейб-казаков и атаманцев. Атаку отбили залпами и огнем атаманских и моего пулеметов…» Генерал Дьяков пишет:

«3 декабря около 9 часов утра появились на буграх к северу от нас конные массы Думенко. Одна его бригада шла по буграм к востоку от Красноженовки, другая к западу от нее.

Удар восточной колонны принял на себя со своей бригадой энергичный генерал Позднышев (Сергей Дмитриевич), о котором я говорил выше. Вначале действовал он решительно, лично водя полки в атаку. Потерял одну батарею, контратакой взял ее обратно, потом опять ее отдал. Но затем части вышли у него из рук и уже безудержно покатились назад.

Западная колонна красных шла без задержки, ибо преграждавшая ей дорогу бригада генерала Авчинникова (Игнатия Ивановича) отходила без боя. Третья бригада 4-й дивизии, находившаяся в нескольких верстах позади, в резерве, в бою участия не принимала.

Правым крылом восточная бригада красных должна была пройти Красноженовку. Первым же ее натиском была частью порублена, частью взята в плен, частью смята пехота 4-го полка.

Братская помощь огнем Гвардейской бригады могла только обеспечить отход выбывших на целый день из боя остатков 4-го полка.

Думенко атаковал лейб-казаков и атаманцев.

Сомкнутый строй красной конницы быстро приближался к развернутому сомкнутому же строю двух гвардейских пеших сотен с их пулеметной командой, стоявших на открытом месте, в полутора верстах к северу от красноженовской церкви.

Мне четко запомнилось, на фоне вообще бледных лиц, белое, как у мертвеца, но спокойное лицо подъесаула Чекунова. На правом фланге его сотни стоял пулемет и бешено, но вряд ли в этот момент удачно, сыпал свинцом: лошади от волнения плясали, танцевала с ними и двуколка.

Слышна четкая и громкая команда руководящего огнем офицера…

Стрельба велась залпами на выдержанных интервалах. Срывов не было.

Смерть витала над строем, но люди были в руках своих офицеров.

Атака была отбита…»

За отходом 4-й дивизии на поле боя оставались лишь сотни Гвардейской казачьей бригады, находившиеся теперь, уже в свою очередь, в «вентере» у во много раз их превосходившей числом красной конницы. Был начат отход. Лейб-казак Чекунов писал: «Впечатление, произведенное быстрым уходом 4-й дивизии и неудачей 4-го полка, было тяжелым, и я, для поднятия бодрости духа, ведя сотню сомкнутым развернутым строем, стал подсчитывать ногу. Прискакал временно командовавший Атаманским полком полковник Жиров: „Вот это здорово! Молодцы!“ Сотня дружно ответила: „Рады стараться, господин полковник!“ Полковник Жиров приказал и атаманцам взять ногу. Красные несколько раз ходили в атаку — мы останавливались, поворачивались и отбивали их выдержанными залпами и пулеметным огнем».[16]

Хорошо работала батарея, поддерживавшая Гвардейскую казачью бригаду, однако снаряды ее были на исходе, и она открывала огонь лишь в критические моменты. Попытки начальника 1-й Донской дивизии остановить и повернуть на противника ближайшие части отходившей на юг 4-й дивизии успехом не увенчались, и Гвардейская бригада была предоставлена своим малочисленным силам. Начальник 1-й дивизии генерал Дьяков продолжал свои воспоминания о действиях лейб-казаков и атаманцев с батареей в тот день, 3 декабря 1919 года:

«Жуткая, но красивая картина! Сколько моральной силы было в этой маленькой относительно группе!

Помню последний боевой эпизод этого дня: бригада подходит к мостику через довольно глубокий ручей, где-то около Чумичевки (ныне часть села Липчанка Богучарского района Воронежской области. — И. Ч.). Вместе с пехотой перекатами двинулись орудия и пулеметы. От красных покатилась новая крупная волна. И тут я почувствовал, что наша истомленная пехота не выдержит — она как-то слишком заторопилась, почти срываясь на бег, торопясь к небольшой, но все же преграде — ручью.

Я делаю отчаянные попытки лично заставить две последние отходящие конные сотни 4-й дивизии поддержать нас или хотя бы только обозначить лаву. Увы — ни приказания, ни мольбы, ни угрозы жалобой Атаману не действуют. Они „получили приказ отходить“.

Желая поддержать свою группу, я бросился к ней навстречу, за мной кинулись ординарцы и штаб.

Наша ли моральная поддержка помогла, либо сама пехота справилась, но и последняя атака была отбита.

При переправе через ручей я пропустил пехоту мимо себя. Люди бод­рились, но было видно, что шли из последних сил. Был слышен громкий хрип дыхания. Люди были истомлены физически — многоверстным с боем отходом, и морально — сознанием своей покинутости.

Красные остановились, и тяжелый день кончился.

Много лет прошло, но и сейчас, как живой, стоит перед моими глазами, в белой гвардейской амуниции, с бледными лицами, подтянутый строй горсти казаков, встречающих выдержанными залпами очередную волну накатывающейся красной конницы…»

За бои 2 и 3 декабря Гвардейская казачья бригада получила особую благодарность в приказе по 3-му Донскому корпусу. Командир корпуса генерал Гусельщиков заканчивал свой благодарственный приказ словами: «Даже небольшой числом, но дисциплинированной пехоте не страшна никакая красная конница». Официальный журнал военных действий Донской армии, хранившийся в Донском казачьем архиве в Праге, от 3 декабря отмечал: «Завязался бой в районе Медово—Желобок—Дьяченково—Полтавская с конницей Думенко силою около двух бригад (4-й и 6-й), наступавшей от Богучара. После упорного боя наши части были оттеснены к югу за р. Левая. Почти вся тяжесть боя легла на плечи доблестных частей Гвардейской казачьей бригады, отошедшей в полном порядке, перекатами, в сомкнутом строю, и отбившей налетавшие со всех сторон конные массы красных залпами и пулеметным огнем». Несмотря на всю крайнюю напряженность боев 2 и 3 декабря, потери Гвардейской бригады в целом и атаманцев в частности были относительно невелики, ибо приходилось иметь дело с отбитыми до удара конными атаками, огонь же артиллерии и пулеметов противника велся с больших дистанций и был малодействен. Тем не менее около двух десятков атаманцев выбыло ранеными и погибшими из и без того малочисленного боевого состава. Под вечер 3 декабря красная кавалерия, понесшая несравненно большие потери в людях и конском составе, отошла в Красноженовку.

Гвардейская казачья бригада, передохнув несколько часов в Шуриновке, вместе с остальными частями своей дивизии сделала более чем 40-верстный марш на юг, перешла границу Донской области и остановилась в Филипповке, за слободой Маньково-Калитвенской, неподалеку от Чертково. Здесь к дивизии прибыл раненный шашкой в голову при атаке Красноженовки вахмистр 4-го Донского полка, которому удалось при взятии красными слободы спрятаться и ночью сбежать. Он подслушал разговор между лицами красного комсостава, рассказывавшими, как они были жестоко изруганы Думенко за то, что, несмотря на громадный численный перевес, не смогли раздавить отходившую горсть Гвардейской казачьей бригады. В Филипповке 1-я Донская дивизия простояла три дня. Отход Донской армии продолжался, и ряды ее быстро таяли.

К середине декабря 1-я Донская дивизия подошла к Северскому Донцу и станице Каменской. Все четыре полка дивизии вместе с атаманцами тогда имели в строю лишь 183 штыка и 102 шашки. Вместе с прибывшим в Каменскую пополнением казачьей молодежью — 198 штыков, особой сотней штаба 3-го корпуса (3-я сотня 12-го Донского казачьего полка — 50 коней) и 2-м Партизанским конным полком (4 сотни по 60 казаков — 240 шашек) все эти силы составили сводный отряд общей численностью 773 человека (381 штык, 392 шашки) при 21 пулемете, четырехорудийной батарее и трех бронепоездах. Штаб 3-го Донского корпуса генерала Гусельщикова стоял в поезде на станции Каменской. В самой станице также расположились обозы и канцелярии. Строевые же части остановились севернее, перерезая железную дорогу с северо-востока на юго-запад, занимали хутора: Гусев, Масалов, Ковалев, Нижне-Клиновой, Нижне- и Верхне-Красный. Большевики заняли хутора: Иванков, Свиногеев (150 шашек), Плотина, Кочетовский (пехота и конница), Верхне-Клиновой, Нижне-Вишневецкий и Дериглазов. Снова пришел фронт на казачий Северский Донец.

16 декабря в хуторе Гусеве стояла разведывательная сотня 2-го Партизанского конного полка, откуда велась разведка в стороны хуторов Юров, Ерофеевка и станции Глубокой. Конная сотня 4-го Донского казачьего полка стояла в хуторе Масаловка. Конная сотня атаманцев — в хуторе Нижне-Клиновом, имея заставу в Верхне-Красном. Особая конная сотня и штаб корпуса перебрались в хутор Филиппенков, держа постоянную связь с атаманцами в Клиновом и Красном. Пехота 1-й Донской дивизии и батарея ночевали в Красновке (хутор Краснов-Погорелов) вместе со штабом сводного отряда, командовать которым был назначен генерал Фарафонов. В 9 часов утра этого дня батальон 2-го запасного полка был отправлен в станицу Гундоровскую (Донской конной запасной бригадой из трех полков все также командовал атаманец генерал Михайлов). Части 8-й и 9-й бригад занимали Старую Станицу.

Генерал Дьяков отправился в штаб корпуса просить разрешение некоторым командирам полков ехать в Ростов и взять из 1-го Донского запасного полка (обслуживавшего 1-ю дивизию) всё возможное пополнение молодыми казаками. Ветеринарные лазареты полков 1-й дивизии, имея огромное количество раненых лошадей, все это время переводились от места к месту, двигаясь к своим фуражным базам на юге Области. Им было приказано безотлагательно формировать конные сотни из почти поправившихся лошадей и людей, с ходу отправляя всё возможное на фронт. Недоставало седел, подков, шипов и гвоздей, что аврально разыскивалось в тылу. Не до конца успевшие оправиться от ранений и болезней офицеры спешили к своим частям, где не хватало людей для занятий с молодыми пополнениями, бывшими совершенно необученными. Конные занятия начали организовываться прямо в ветеринарных лазаретах. От командира 3-го Донского корпуса генерала Гусельщикова было получено приказание генералам Дьякову, Фарафонову и полковнику Слюсареву выехать в Ростов, сформировать в своем запасном полку сотни и немедленно привести их на фронт. Отправившись верхом по этому назначению, проезжая по станицам, Дьяков, Фарафонов и Слюсарев видели там массу пополнений из молодых казаков и переселенцев по несколько тысяч человек, правда, без оружия и плохо одетых, но почему-то не направляемых в свои части. Не успев еще приехать в Новочеркасск, дорога куда заняла три дня, Дьяков, Фарафонов и Слюсарев узнали, что красные войска совершили обход и вышли к станции Зверево. Поэтому станица Каменская была спешно оставлена донскими частями, двинувшимися к Новочеркасску. Также пришли сведения, что красными уже занят Матвеев Курган в Таганрогском округе, что «советские» войска продвигаются на Султан-Салы и Мокрый Чалтырь и что город Таганрог, где располагалась тыловая база атаманцев, находится в руках мятежного большевистского Союза металлистов Русско-Балтийского завода.

17 декабря гвардейские казаки дали свой последний в той войне бой на донской казачьей земле — под станцией Лихой против частей Думенко. Последние остатки строевых составов полков были отосланы на укомплектование в Новочеркасск и Ростов, куда прибыли 21—22 декабря. Фронт распылился, войск практически не существовало, развал был полный.

В конце 1919 года от сыпного тифа умер старый атаманец, казак станицы Каменской полковник Константин Михайлович Табунщиков, последнее время служивший помощником интенданта Донской армии.[17]

Тяжелая ситуация неожиданно сложилась в Таганроге, где были тыловая база атаманцев, полковой лазарет и музей. Там же располагалась и ставка главнокомандующего ВСЮР генерала Деникина. Под городом уже концентрировались готовившиеся к решительному броску красные войска, активизировались многочисленные местные подпольщики-большевики. Организованные последними диверсии и забастовки рабочих парализовали железнодорожный транспорт. Пришлось спешно эвакуироваться в Ростов без железной дороги. Несмотря на все самоотверженные старания находившихся в Таганроге атаманцев, часть имущества пришлось оставить. Чудом удалось увезти с собой наиболее ценные вещи полкового собрания, музея и библио­теки, а также атаманский архив. Другую часть экспонатов атаманского полкового музея удалось спасти и из оставляемого Новочеркасска. В таких же условиях, как атаманская тыловая база, оказалась и ставка главнокомандующего. В Таганроге тогда располагалась танковая школа с союзными инструкторами и боевыми машинами. События декабря 1919 года развивались настолько стремительно и не в пользу белых, что даже бо`льшую часть танков не успели вывезти. В итоге они оказались в лапах большевиков.

Все остатки 1-й Донской дивизии стягивались в Ростов и концентрировались в казармах лейб-гвардии Казачьего полка на Скобелевской улице (ныне Красноармейская), где стоял 1-й Донской запасной полк. Туда же с эвакуированным имуществом прибыл и лазарет лейб-гвардии Атаманского полка с пристроившимися к нему многими семействами офицеров. Все кадры строевых частей влились в состав своего запасного полка, командовал которым лейб-казак Номикосов. Последний — в силу своей местной тыловой службы — в тот момент являлся наиболее ориентированным офицером из всей Гвардейской бригады. Прибывавшие сюда остальные офицеры находились в неведении, ибо связь с командованием была разрушена и никаких распоряжений сверху уже не поступало. К своему запасному полку присоединился начдив 1-й дивизии без дивизии, командиры полков без полков, командиры сотен без оных. Ростов в спешке эвакуировался. Шли за Дон в станицу Ольгинскую и более ничего не знали, да и это делали по каким-то слухам. Отдано было распоряжение брать в городе подводы, вывозить больных, раненых, цейхгаузы, канцелярии и что возможно из имущества. Вещи семейных офицеров поручались их собственному иждивению. Хаос и спешка усиливались. В таких ситуациях нет ничего хуже растерянности и разрушения управления. Так, например, в нервной суете в Ростове лейб-казаками были оставлены 800 алых парадных мундиров и фуражек.

Спешно ликвидировав свои полковые лазареты, отправив всех нуждавшихся в серьезном лечении в Екатеринодар, 23 декабря табором, вместе с семьями остатки 1-й Донской дивизии вместе со своим запасным полком уныло двинулись в путь за Дон в уверенности, что идут не более чем на пару месяцев. Выдвинулись из Ростова в 11 часов, перед полуднем. Стоял солнечный и слегка морозный день. Санный путь был легким благодаря хорошему снегу. В душах у офицеров скопилась масса различных чувств и забот: с одной стороны, надежды, что за Доном вновь организуются; с другой — мучения совести перед оставляемыми жителями, знакомыми, друзьями и родственниками. Но все старались гнать от себя мучительные мысли, искать оправдания казакам, не по своей вине массово ставшим уклоняться от борьбы. Офицеры настраивались на скорую интенсивную работу по воссозданию своих воинских частей.

В 15 часов прибыли в станицу Ольгинскую. Станица была забита беженцами ужасно. Тут почувствовалась вся кошмарность предстоящего пути. Организовываться здесь было невозможно. Начальник 1-й Донской дивизии генерал Дьяков приказал кадрам своих частей вместе с запасным полком идти в станицу Хомутовскую. Роль командиров полков Гвардейской бригады была неопределенной. Исполняя распоряжение начальника дивизии, в работу командира запасного полка не вмешивались, просто следовали с ним. Перешли и заночевали в Хомутовской, сделав за день около 35 верст. Наступал Рождественский сочельник. Атаманец Н. Н. Туроверов напишет:

 

Мороз крепчал. Стоял такой мороз,

Что бронепоезд наш застыл над яром,

Где ждал нас враг, и бедный паровоз

Стоял в дыму и задыхался паром.

Но и в селе, раскинутом в яру,

Никто не выходил из хат дымящих, —

Мороз пресек жестокую игру,

Как самодержец настоящий.

Был лед и в пулеметных кожухах;

Но вот в душе как будто потеплело:

Сочельник был. И снег лежал в степях.

И не было ни красных и ни белых.

 

Вспоминались оставленные родные и близкие, традиционный узвар после всенощной… 25 декабря, в день Рождества, перешли в хутор Шамшева, где и ночевали. Было пройдено 25 верст. Простояли там 26-го и 27-го. 28 декабря в 9 часов утра выдвинулись в хутор Верхне-Курнаков. Прошли еще 25 верст. 29-го перешли в хутор Михайловский — 15 верст. 30-го пересекли границу Донской и Кубанской областей и остановились в станице Новосергиевской, сделав очередные 15 верст. Жители станицы были настроены по-большевистски, к донцам относились недружелюбно. Из-за оттепели и грязи здесь под расписки пришлось оставлять сани. 31 декабря, в последний день 1919 года, перешли еще на 20 верст в кубанскую станицу Екатериновскую, до которой основная часть подвод добралась часам к семнадцати. Путь был до бесконечности трудный, грязь стояла непролазная. Из-за этого получилась очень большая растяжка подвод, некоторые отставшие добрались сюда аж через двое суток.

Завершая описание 1919 года, хочется еще раз оглянуться и подвести общие итоги действий «молодого» лейб-гвардии Атаманского полка в составе Донской армии. Вновь развернувшийся весной 1918 года — сначала под названием 2-го Донского, — полк имел состав офицеров, в особенности старших, со значительным опытом службы еще в старом Наследника Цесаревича полку, носителей подлинного атаманского полкового духа. Этот состав, а также муд­рое и умелое руководство начальника дивизии, тоже бывшего гвардейского казачьего офицера генерала Ф. Ф. Абрамова, и определили в дальнейшем все направление обучения и воспитания нового молодого пополнения и внедрение традиций старых лейб-атаманцев. Не из страха или угодливости, не из тщеславия, только в здоровом соревновании и стремлении к одной цели — поставить свой полк вновь на должную высоту — весь офицерский и урядничий состав впряглись в тяжелую и ответственную работу, которая и закипела. Результаты с каждой неделей давали о себе знать. А посему, когда в начале сентября 1918 года приказом старого атаманца войскового атамана П. Н. Краснова полк был переименован в лейб-гвардии Атаманский, он со всем нравственным правом мог в полной мере это переименование принять — психология полка и весь его внешний облик уже вполне соответствовали этому славному старому имени. Во время вызова на фронт, подивизионно, «молодые» атаманцы уже представляли собой крепко сбитое, прочное единое целое. Разделенный на две части — конные и пешие сотни — полк от начала и до конца своих боевых действий работал дружно, всегда сохраняя чувство своего единства. Не было даже простых сетований на недостаточную поддержку одних сотен другими. Славно работала пехота, и блестяще проявляла себя конница. По самой природе боя пехота несла, конечно, много большие потери, но и эта разница доли не вносила ни розни, ни неприязни. Все вместе сотни гордились каждым славным делом и славной смертью и вместе оплакивали потерю каждого собрата. За первые боевые дела полка командиры особенно не боялись, зная что «молодые» атаманские сотни способны постоять за себя. Страх, но совершенно другого рода, появился позже, когда обозначились в полку большие боевые потери и большая утечка людей от свирепствовавшей эпидемии сыпного тифа. Припоминаются другие части, выступавшие в порядке, терявшие свой состав, а с ним и вид, и значение, и… существование (стрелковые бригады, пластунские бригады и многие другие). Выдержит ли «молодой» лейб-гвардии Атаманский полк это испытание? Не изменят ли новые пополнения его атаманской психологии, не угасят ли новые люди его славный дух? Эти вопросы часто беспокоили и копошились на сердце офицеров и старых урядников-атаманцев. К чести всего состава, «молодой» лейб-гвардии Атаманский полк выдержал и это испытание — велики были его нравственная сила и внедренное в людей сознание чести называться атаманцами. Полк черпал силы в себе самом. И, невзирая ни на какие потери и невзгоды, дух полка не угасал. Не менялся даже внешний его вид. Начальство всегда отмечало всё таких же подтянутых, бодрых и опрятных атаманцев. В непрерывных и очень часто неравных боях, в бесконечных утомительных переходах, косимые тифом, с сокращавшимся до взвода боевым составом, боеспособность и внешний вид атаманцы сохраняли. Исполнительность и дисциплина их были те же, теми же оставались доблесть и жертвенность. Приходили пополнения, подскребывались ближайшие тылы, вновь воскресал и порыв, и опять на полк было весело и радостно смотреть. Атаманцы никогда не отказывались грудью своей защищать другие полки дивизии или кого другого, нуждавшегося в их помощи. И сколько за этот принцип было крови пролито и жизней положено… Вечная память ушедшим… И вечная слава!

За 1919 год офицерская семья лейб-гвардии Атаманского полка лишилась погибшими в боях с красными (в составе полка): подъесаула Алексея Владимировича Андриянова, хорунжего Ивана Федоровича Реуцкова, войскового старшины Николая Авраамовича Дьякова и подъесаула Юрия Ивановича Абрамова. Уместно здесь будет и еще раз вспомнить старого атаманца полковника Константина Михайловича Табунщикова, помощника интенданта Донской армии, умершего от тифа в конце 1919 года. Также уместно вспомнить и рассказать о двух завершивших свой жизненный путь в этом году бывших подхорунжих лейб-гвардии Атаманского ЕИВГНЦ полка, произведенных за боевые отличия в офицеры: Якова Степановича Чеботарева и Митрофана Андреевича Абакумова. За Великую войну оба получили Георгиевские кресты всех степеней и медали, оба были участниками Верхнедонского восстания. Чеботарев — казак станицы Казанской, хутора Кукуевского, бывший вахмистр 2-й сотни — умер в новочеркасском лазарете, скорее всего, от тифа, успев к тому времени дослужиться до есаула. Абакумов — казак станицы Мигулинской, хутора Верхне-Чирского, бывший полковой разведчик — стал помощником командира 1-го Мигулинского полка, погиб в ходе Верхнедонского восстания в чине хорунжего и был похоронен на кладбище станицы Еланской. Прощения всем им грехов и царства небесного!

 

 

Продолжаем публикацию отдельных глав исторического повествования «Атаманцы в вой­не за Россию в период 1917—1922 гг.» (начало в № 7). В описании боевого пути лейб-гвардии Атаманского полка использованы материалы, собранные генералом Ильей Николаевичем Оприцем, включающие черновой вариант воспоминаний Н. Н. Туроверова, записи генерал-майора Дьякова и непубликовавшийся дневник генерала Фарафонова, хранящиеся в архиве Музея лейб-гвардии Казачьего полка в Курбевуа (под Парижем), которые в таком виде не издавались.

 

1. Полковник Тимофей Ипполитович Сладков умрет в Доме русских военных инвалидов в Монморанси, под Парижем, в конце марта 1956. Интересно, что уже в эмиграции, в 1933, к нему приедут два эмиссара из советского посольства с просьбой уточнить обстановку гибели Чапаева. Свой эмигрантский путь Тимофей Ипполитович пройдет бодро, безропотно, не скучая и не давая скучать другим. У всех лично его знавших останется о нем долгая, хорошая память.

2. При освобождении от большевиков Киева многие местные жители, несмотря на то что в городе еще рвались снаряды, бросились к дверям ЧК искать своих родных и близких. Жуткое зрелище представилось их глазам. Свидетельница Екатерина Гауг писала: «Сильный трупный запах ударил в лицо. Все стены были забрызганы кровью… Пол на несколько вершков был залит кровью. На полу, точно на прилавках мясной лавки, лежали человеческие мозги. Посреди гаража было углубление, куда раньше обычно спускался шофер во время починки автомобиля. Перед отверстием стоял огромный сруб дерева, весь окровавленный. На нем лежала шашка, то-же вся в крови. Здесь рубились головы или применялись какие-то кровавые пытки… Отверстие же смотровая гаражная яма. — И. Ч.), точно водою было заполнено кровью. На стене огромная петля и лежал кусок железа — как оказалось, это было орудие пытки каленым железом. <…>

При нас так же откопали труп девушки лет 17-ти. Совершенно нагая, лежала эта девушка, почти ребенок, перед нами. Голова ее изувечена до неузнаваемости, все тело было в ранах и кровоподтеках. А руки! Эти руки носили следы дикого зверства. С них до локтя была снята кожа и белела пристегнутая каким-то изувером бумажка. На ней было написано: „Буржуазная перчатка“…

Изувеченные трупы родные пытались опознать хотя бы по зубам — но золотые зубы и мосты были вырваны чекистами… На лбу жертв мужчин были вырезаны офицерские значки (кокарды. — И. Ч.), на груди портупея, на плечах погоны».

3. «Московская директива» (директива № 08878) — оперативно-стратегическое целеуказание белых в годы Гражданской войны, объявленный генералом Деникиным летом 1919 поход на Москву.

4. Эту черту отмечал и сам генерал Деникин в своих «Очерках русской смуты»: «Эта черточка казачьей психологии весьма своеобразно проявилась на Донском Кругу, где слышались речи: „Надо настаивать на федерации, тогда получим автономию, не то, говоря об автономии, получим… генерал-губернатора…“».

5. Дабы не быть голословными, укажем, что именно так обстояло дело с введенной Доб­ровольческой армией монополией на внешнюю торговлю в виде репрессии на законное, по существу, желание Кубани использовать свой громадный урожай с наибольшей пользой для края. Указанная монополия совершенно остановила сбыт за границу более нежели крупных избытков кубанского хлеба, причем наряду с этим в дальнейшем управление Добровольческой армии проявило полную неспособность организовать вывозную торговлю сколько-нибудь с пользой для общего дела.

6. Произведенный весной 1920 в полковники, отличный донской офицер-артиллерист, командир 2-й Донской конной батареи Алексей Иванович Афанасьев попадет в плен под Новороссийском и впоследствии будет расстрелян большевиками.

7. Вечером этого же злополучного дня есаул Евфимьев, весь перевязанный полковым врачом, к удивлению всех офицеров, сидел с ними за общим столом, согреваясь чаем после холодной донской воды, и улыбался на остроты: «Смотрим, плывет, а из спины фонтан бьет, думали кит, а это Евфимьев». Перед печкой он разложил для сушки все спасенные в зубах «колокольчики» казенного аванса.

«Колокольчиками» называли банкноты главного командования ВСЮР в связи с изображением на них московского Царь-колокола.

8. Известно, что в ближайшее к описываемым событиям время командир лейб-гвардии Атаманского полка полковник Борис Львович Матвеев при невыясненных пока обстоятельствах тяжело ранил себя. По этому поводу имеется следующая записка войскового атамана генерала Богаевского, находившегося на фронте в районе действия Гвардейской бригады с 21 по 26 сентября 1919:

«Командарму. Настоящее представление сделано по моему приказанию во время пребывания моего на фронте. Препровождаю его Вам, в общем порядке на заключение и предоставление мне, для отдачи в приказе. Считаю, что доблестные боевые действия 1-ой дивизии, понесшей громадные потери в офицерском составе, должны быть отмеченными указанными здесь подвигами. Ввиду почти безнадежного состояния полковника Матвеева, я произвел его в генерал-майоры, а за выдающиеся боевые действия и потери Л.-Гв. Казачьего полка произвожу также в генералы и его сверстника полковника Фарафонова.

Ввиду назначения командующим 1-ой дивизией генерала Дьякова полагаю, что генерал Лобов может быть назначен командующим 3-ей конной дивизией, если она еще свободна. Впрочем это уже Ваше распоряжение, так же, как и назначение бригадных командиров 1-ой дивизии».

Подпись: «Богаевский».

На документе ниже имеется выполненная рукою Фарафонова, в тетрадях которого хранилась данная рукопись, приписка: «Полковник Матвеев лежал в госпитале после покушения на (последние два слова зачеркнуты) ранения себя… (и далее тщательно заштриховано еще несколько слов)».

По всей видимости, 21 сентября полковник Хрипунов уже исполнял должность командира своего полка, заменив выбывшего полковника Матвеева.

9. Державные шефы атаманцев — наследники российского престола с 1827 года, утвержденные одновременно и атаманами всех казачьих войск. В преддверии полкового праздника служится (до сих пор) такая традиционная панихида.

10. Степан Федорович Ефремов в эмиграции будет членом-соревнователем Общества Атаманцев.

11. Генерал А. А. Траилин в Гражданскую войну на Дону был начальником гарнизона Новочеркасска после другого старого атаманца генерала Василия Матвеевича Родионова. На весну 1919 генерал Траилин являлся начальником организации скаутов Дона (дети во 2-й дружине). Весной—летом 1919 недолго покомандовал 1-й Донской пластунской бригадой. Далее был инспектором кавалерии Донской армии, а затем ростовским генерал-губернатором и градоначальником, уже после полковника К. М. Грекова.

12. К сожалению, мы располагаем неполными данными об отличиях, наградах, ранениях и болезнях атаманцев. Разумеется, их было гораздо больше, нежели те, что мы приводим на страницах данной полковой истории.

13. В записке примечание генерала Оприца: «Никак не может быть, ибо 29-го прибыл в строй лейб-казак войсковой старшина Болдырев».

14. Сноска карандашом: «Ошибка: отход уже шел на Красноженовку, ибо описываемый выше бой шел в Полтавской».

15. Записка с комментариями генерала Дьякова: «Записка Туроверова, стр. 7: „Ген. Дьяков… приказал на мои пулеметы…“ и т. д. — фантазия автора. Пулеметы работали прекрасно, геройски, о чем в своих словах и сказал я. Гравировать кресты я права не имел, а „1—2 декабря“ немного похоже на „17—18 июля“ Керенского. Подражать же ему у меня уже никак не было охоты. Туроверов просто ошибается».

16. События многолетней давности, их отдельные эпизоды зачастую по-разному вспоминаются участниками и очевидцами. Одно и то же действие или инициатива нередко присваивается себе сразу несколькими людьми как вопрос: кто именно первым приказал в сложной ситуации отхода от Богучара начать подсчитывать ногу, подбодрив тем самым подчиненных? Уже упоминавшееся ранее не всегда здоровое соперничество между полками, безусловно, наложило свою предвзятость и в сохранившихся воспоминаниях. Особенно остро запоминались различные, порою кажущиеся, несправедливости без рассмотрения ситуации с другой стороны, без важных, но малозаметных нюансов. Любые воспоминания субъективны, несут в себе отпечаток внутреннего мира своего создателя.

17. В городе Каменске-Шахтинском Ростовской области, бывшей станице Каменской, известен сохранившийся особняк дворян Табунщиковых, из рода которых происходил Константин Михайлович. По всей видимости, особняк в начале ХХ в. построил отец атаманца Михаил Яковлевич Табунщиков. Ныне в реквизированном большевиками здании располагается кожно-венерологический диспансер.

Известен парадный атаманский клыч, принадлежавший Константину Михайловичу, с дарственной надписью: «Строгому но и справедливому начальнику подъесаулу Табунщикову на добрую память от нестроевой команды. 1912».
 Смотреть номер:
Лауреаты премии журнала "Звезда" за лучшие публикации 2024 года

Владимир Гарриевич Бауэр

Цикл стихотворений (№ 12)

Арина Павловна Обух

Следующая остановка «Пионерская-стрит». Хрупко! «Красные виноградники в Арле». Рассказы (№ 1)

«Дорогая Татьяна Владимировна, давайте дружить...». Рассказ (№ 7)

Инна Евгеньевна Барыкина

Крымская война в общественном сознании.
По дневникам и воспоминаниям современников (№ 5)

Герберт Бенцианович Ноткин

Из переписки Ромена Роллана и Стефана Цвейга. 1914—1918 (№ 1, 2)

Кафка: сто лет приближения (№ 6)

ЗА ЛУЧШИЙ ДЕБЮТ В "ЗВЕЗДЕ"

Михаил Олегович Серебринский

Цикл стихотворений (№ 6)

ПРЕМИЯ ИМЕНИ
ГЕННАДИЯ ФЕДОРОВИЧА КОМАРОВА

Сергей Георгиевич Стратановский

 Подписка:

Подписка на журнал «Звезда» оформляется на территории РФ
по каталогам:

«Подписное агентство ПОЧТА РОССИИ»,
Полугодовой индекс — ПП686
«Объединенный каталог ПРЕССА РОССИИ. Подписка–2024»
Полугодовой индекс — 42215
ИНТЕРНЕТ-каталог «ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2024/1
Полугодовой индекс — Э42215
«ГАЗЕТЫ И ЖУРНАЛЫ» группы компаний «Урал-Пресс»
Полугодовой индекс — 70327
ПРЕССИНФОРМ» Периодические издания в Санкт-Петербурге
Полугодовой индекс — 70327
Для всех каталогов подписной индекс на год — 71767

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27
 Новые книги издательства "Журнал «Звезда»":

Михаил Петров - 9 рассказов
Михаил Петрович Петров, доктор физико-математических наук, профессор, занимается исследованиями в области термоядерного синтеза, главный научный сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе, лауреат двух Государственных премий в области науки и техники. Автор более двухсот научных работ.
В 1990-2000 гг. работал в качестве приглашенного профессора в лабораториях по исследованию управляемого термоядерного синтеза в Мюнхене (ФРГ), Оксфорде (Великобритания) и в Принстоне (США).
В настоящее время является научным руководителем работ по участию ФТИ им. Иоффе в создании международного термоядерного реактора ИТЭР, сооружаемого во Франции с участием России. М.П. Петров – член Общественного совета журнала «Звезда», автор ряда литературных произведений. Его рассказы, заметки, мемуарные очерки публиковались в журналах «Огонек» и «Звезда».
Цена: 400 руб.
Михаил Толстой - Протяжная песня
Михаил Никитич Толстой – доктор физико-математических наук, организатор Конгрессов соотечественников 1991-1993 годов и международных научных конференций по истории русской эмиграции 2003-2022 годов, исследователь культурного наследия русской эмиграции ХХ века.
Книга «Протяжная песня» - это документальное детективное расследование подлинной биографии выдающегося хормейстера Василия Кибальчича, который стал знаменит в США созданием уникального Симфонического хора, но считался загадочной фигурой русского зарубежья.
Цена: 1500 руб.
Долгая жизнь поэта Льва Друскина
Это необычная книга. Это мозаика разнообразных текстов, которые в совокупности своей должны на небольшом пространстве дать представление о яркой личности и особенной судьбы поэта. Читателю предлагаются не только стихи Льва Друскина, но стихи, прокомментированные его вдовой, Лидией Друскиной, лучше, чем кто бы то ни было знающей, что стоит за каждой строкой. Читатель услышит голоса друзей поэта, в письмах, воспоминаниях, стихах, рассказывающих о драме гонений и эмиграции. Читатель войдет в счастливый и трагический мир талантливого поэта.
Цена: 300 руб.
Сергей Вольф - Некоторые основания для горя
Это третий поэтический сборник Сергея Вольфа – одного из лучших санкт-петербургских поэтов конца ХХ – начала XXI века. Основной корпус сборника, в который вошли стихи последних лет и избранные стихи из «Розовощекого павлина» подготовлен самим поэтом. Вторая часть, составленная по заметкам автора, - это в основном ранние стихи и экспромты, или, как называл их сам поэт, «трепливые стихи», но они придают творчеству Сергея Вольфа дополнительную окраску и подчеркивают трагизм его более поздних стихов. Предисловие Андрея Арьева.
Цена: 350 руб.
Ася Векслер - Что-нибудь на память
В восьмой книге Аси Векслер стихам и маленьким поэмам сопутствуют миниатюры к «Свитку Эстер» - у них один и тот же автор и общее время появления на свет: 2013-2022 годы.
Цена: 300 руб.
Вячеслав Вербин - Стихи
Вячеслав Вербин (Вячеслав Михайлович Дреер) – драматург, поэт, сценарист. Окончил Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии по специальности «театроведение». Работал заведующим литературной частью Ленинградского Малого театра оперы и балета, Ленинградской областной филармонии, заведующим редакционно-издательским отделом Ленинградского областного управления культуры, преподавал в Ленинградском государственном институте культуры и Музыкальном училище при Ленинградской государственной консерватории. Автор многочисленных пьес, кино-и телесценариев, либретто для опер и оперетт, произведений для детей, песен для театральных постановок и кинофильмов.
Цена: 500 руб.
Калле Каспер - Да, я люблю, но не людей
В издательстве журнала «Звезда» вышел третий сборник стихов эстонского поэта Калле Каспера «Да, я люблю, но не людей» в переводе Алексея Пурина. Ранее в нашем издательстве выходили книги Каспера «Песни Орфея» (2018) и «Ночь – мой божественный анклав» (2019). Сотрудничество двух авторов из недружественных стран показывает, что поэзия хоть и не начинает, но всегда выигрывает у политики.
Цена: 150 руб.
Лев Друскин - У неба на виду
Жизнь и творчество Льва Друскина (1921-1990), одного из наиболее значительных поэтов второй половины ХХ века, неразрывно связанные с его родным городом, стали органически необходимым звеном между поэтами Серебряного века и новым поколением питерских поэтов шестидесятых годов. Унаследовав от Маршака (своего первого учителя) и дружившей с ним Анны Андреевны Ахматовой привязанность к традиционной силлабо-тонической русской поэзии, он, по существу, является предтечей ленинградской школы поэтов, с которой связаны имена Иосифа Бродского, Александра Кушнера и Виктора Сосноры.
Цена: 250 руб.
Арсений Березин - Старый барабанщик
А.Б. Березин – физик, сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе в 1952-1987 гг., занимался исследованиями в области физики плазмы по программе управляемого термоядерного синтеза. Занимал пост ученого секретаря Комиссии ФТИ по международным научным связям. Был представителем Союза советских физиков в Европейском физическом обществе, инициатором проведения конференции «Ядерная зима». В 1989-1991 гг. работал в Стэнфордском университете по проблеме конверсии военных технологий в гражданские.
Автор сборников рассказов «Пики-козыри (2007) и «Самоорганизация материи (2011), опубликованных издательством «Пушкинский фонд».
Цена: 250 руб.
Игорь Кузьмичев - Те, кого знал. Ленинградские силуэты
Литературный критик Игорь Сергеевич Кузьмичев – автор десятка книг, в их числе: «Писатель Арсеньев. Личность и книги», «Мечтатели и странники. Литературные портреты», «А.А. Ухтомский и В.А. Платонова. Эпистолярная хроника», «Жизнь Юрия Казакова. Документальное повествование». br> В новый сборник Игоря Кузьмичева включены статьи о ленинградских авторах, заявивших о себе во второй половине ХХ века, с которыми Игорь Кузьмичев сотрудничал и был хорошо знаком: об Олеге Базунове, Викторе Конецком, Андрее Битове, Викторе Голявкине, Александре Володине, Вадиме Шефнере, Александре Кушнере и Александре Панченко.
Цена: 300 руб.
 Где купить?
Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru

Почта России
ГЛАВНАЯ О ЖУРНАЛЕ КНИГИ БИБЛИОГРАФИЯ КУПИТЬ КОНТАКТЫ
© 2006-2025, ЗАО «Журнал „Звезда”». Все права защищены.
Использование материалов без разрешения редакции "Звезды" запрещено
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Роскомнадзора ПИ № ФС77-45485 от 22 июня 2011 г.