ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Елена Невзглядова. Заметки на полях. Книга статей и эссе.

СПб.: Геликон Плюс, 2024

Автор смотрит на читателя с обложки строго-взыскующе, недоверчиво и в то же время чуть иронично, как бы спрашивая: «Ну что, усвоили наконец? Это же так просто!»

Просто, да не просто. Казалось бы, ответ на вопрос, что такое стихи и чем они отличаются от прозы, знают все. Но, как выясняется, не знает никто. Даже ученые зубры, положившие жизнь на литературоведение, не смогли найти внятное и исчерпывающее объяснение феномену стихотворной речи, четко отделить ее от речи прозаической. На страницах своей новой книги (увидевшей свет сразу после выхода второго издания сборника статей «Интонационная теория стиха») Елена Невзглядова снова терпеливо объясняет суть разработанной ею много лет назад теории. Иногда подпускает строгости. Не щадя не только незадачливых читателей и профессиональных чтецов, убивающих авторскую интонацию, но и коллег-стиховедов (например, сравнивая исследователя, читающего стихи как прозу, с крыловской Мартышкой). Не считаясь с авторитетами — замахиваясь, например, на хрестоматийную тыняновскую «тесноту ряда» (что, в самом деле, это такое?). Время от времени прибегая к педагогическим приемам, даже рассказывая анекдоты — лишь бы читатель всё понял — и про смысл написания «в столбик», и про бессмысленную, на первый взгляд, паузу на конце стихотворной строки, и про монотонность и безадресность поэтической речи. И главное — про интонацию, душу стихотворения.

Во всем этом чувствуется страстное желание посвященного поделиться с другими радостью понимания. Понимания, пришедшего к Елене Невзглядовой благодаря тому, что сама она — не только стиховед, но и поэт, и обладает тем, без чего ни писать, ни полноценно читать стихи невозможно: поэтическим слухом. Поэтому-то она и включила в новую книгу написанные несколько десятилетий назад тексты, призванные ответить на простые, «детские» (и от этого особенно сложные) вопросы о природе стиха и о том, для чего вообще человек изобрел поэзию. Без этого первый раздел книги, так и названный «Поэзия», был бы, пожалуй, неполон.

Читая очерки из второго раздела, наименованного «Проза», понимаешь, что поэтический слух требуется не только для чтения стихов. Особенно тогда, когда мы имеем дело с прозой Чехова, которому в книге посвящены целых три очерка. Отношение к Чехову у автора особенное — очень личное, и это, что называется, подкупает.

Предвижу первоначальный соблазн читателя поглощать эту книгу выборочно, набрасываясь на самое «вкусное» — например, на эссе об иронии Бродского и юморе Кушнера, о лирике Михаила Кузмина, о «синей материи» — стилистической взаимосвязи прозы Чехова и Набокова, об отречении Льва Толстого (от самого себя и всего того, за что мы любим его книги), о его романе «Анна Каренина» («лучшем романе на свете»). Но все-таки представляется правильным читать «Заметки на полях» подряд, с первой страницы до последней. Чтобы ближе к границе двух разделов постепенно дойти до большого эссе о Георгии Адамовиче, где сказано, что стихи его, увы, в большинстве своем посредственны, а проза, напротив, замечательна и обладает всеми поэтическими достоинствами, которых лишены его лирические опыты. И рука об руку с внимательной, неравнодушной провожатой пройтись по итоговой книге Адамовича «Комментарии» — от мысли к мысли. Например, вместе задуматься о том, возможно ли быть христианином, не веря в жизнь вечную. Вопрос не праздный, по мнению представителя поколения «парижской ноты»: «вернейшие друзья Основателя христианства» — именно те, кто готов хранить верность Ему, даже не рассчитывая на посмертное блаженство... Или поразмышлять о феномене русской эмиграции — эта тема сегодня снова актуальна! И уж тем более актуальна затронутая Адамовичем проблема исторического выбора России: «Главный для нас общерусский вопрос... есть вопрос о Востоке и Западе, о том, с кем нам по пути и с кем придется разлучиться».

Сквозной мотив «Заметок на полях» — размышления об «афинском» (то есть эллинском, по преимуществу рациональном) и «иерусалимском» (христианском, основанном на вере и откровении) началах в литературе. Эта философическая двойчатка, предложенная Львом Шестовым, занимает внимание автора не только в эссе «„Афины и Иерусалим“ в русской поэзии», но и в других текстах, составивших эту книгу. Наряду с умозрением и откровением как системами мышления Елена Невзглядова предлагает третье начало — метафорическое, заложенное в языке. «Метафорическая мысль позволяет взлететь над логикой, не порывая связь с реальностью. <…> Можно сказать, что стихотворная речь имеет двойственное строение: логическое, привязанное к Необходимости, как бы атеистическое — и алогичное, свободное, так сказать, „отвязанное“, религиозное», — рассуждает она.

Интересные суждения о религии и литературе содержатся в большом эссе «Феномен Шмемана». Когда еще современные читатели доберутся до тетрадей отца Александра и осилят ли столь объемистый текст — Елена Невзглядова сделала это за них, расставив флажки на наиболее значимых идеях и наблюдениях этого незаурядного человека. Особенно любопытны впечатления Шмемана от встреч с Солженицыным. Портрет писателя получился сложным, полным контрастов и противоречий.

В завершающем эссе «По поводу „Истории одного немца“» говорится не столько о написанной в 1939 году книге Себастьяна Хафнера — человека, противостоявшего гитлеровскому антимиру, сколько об опыте жизни советского человека: Елена Невзглядова вспоминает о своем детстве, юности, молодости.

Трудно спорить с тем, что у всех тоталитарных режимов есть общие черты. Как есть они у всех интеллигентов независимо от места жительства и национальности: например, неприятие насаждающегося сверху коллективизма, «казарменного товарищества».

В этом эссе вообще много спорного — например, утверждение о том, что индивидуализм не свойственен русскому менталитету, якобы тяготеющему к соборности (чтобы усомниться в этом, достаточно взглянуть на глухие дачные заборы или попытаться вспомнить, как зовут соседей по лестничной клетке). Можно не соглашаться, но в то же время быть благодарным автору за открытость мысли. «Заметки на полях» замечательны тем, что написаны от первого лица, причем лицо свое автор не прячет, ведя откровенный, доверительный разговор с читателем. Так что строго-ироничное выражение, застывшее на фотопортрете автора, пожалуй, все-таки обманчиво.

Александр Вергелис