ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Ольга Мартынова. Разговор о трауре. Перевод с немецкого Татьяны Баскаковой.

СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2024

У каждого свой способ претерпевания того, что наступает после смерти близкого человека. Писатель, как правило, пытается спастись словом. Иногда такая попытка становится фактом литературы. В случае поэта Ольги Мартыновой естественное стремление если не преодолеть, то хотя бы осмыслить, понять «нестерпимую тоску разъединения» привело к появлению книги. Жанр книги определить трудно, это нечто сложносоставное: с одной стороны — дневник наблюдений за собственной душой, с другой — большое эссе о трауре, о его месте и смысле в частной человеческой жизни и в мировой культуре, с третьей — сборник афоризмов, мемуарных записей, путевых заметок, философических этюдов, пересказов снов и т. п. При этом термин, обозначающий предмет описания и исследования, здесь определен четко: «Я предпочитаю слово „траур“ всем другим, потому что оно прямо обозначает чрезвычайное состояние человеческой души, и не прибегаю к таким неудовлетворительно-неточным словам, как „боль“, или „отчаяние“, или „скорбь“», — сообщает автор.

Поиск смысла в трауре и в известной мере поиск себя в трауре не означают упоения страданием и собой в страдании — хотя эта защитная реакция болящей души была бы вполне простительна. Ольга Мартынова далека от попыток эстетизации происходящего. Она пишет о «бесстыдстве траура». «Траур уродлив, не эстетичен и не имеет ничего общего с кроткой элегантностью кладбищенских ангелов», — констатирует поэт. И неожиданно сравнивает траур с состоянием влюбленного: «Любящие толком не знают, чего они друг от друга хотят. <…> Любовь враждебна по отношению к жизни».

Как и тему любви, мировая культура еще в младенчестве освоила тему скорби по умершим возлюбленным. Перебирая наследие древности, Ольга Мартынова обращается к истории Орфея и Эвридики, многократно переосмысленной европейским искусством. В книге приводятся разные интерпретации мифа — от классических до модернистских, от Уильяма Блейка до Теннеccи Уильямса, Жана Кокто, Жана Ануя, Арно Шмидта. Привлекается даже блокадный опыт Лидии Гинзбург. В конкретной экзистенциальной ситуации автора (переживание смерти мужа, поэта Олега Юрьева) жизнь до разлуки — скорее вариант потерянного рая, а жизнь после — подобие загробных сумерек, в которых живой человек порой чувствует себя тенью. Это не метафора: рассказывая о своем опыте, Ольга Мартынова фиксирует странные душевные состояния, в частности необычное восприятие времени: «…отсутствие настоящего. Одновременное протекание прошлого и будущего. Между ними вакуум». При этом, несмотря на тяжесть утраты, автор-героиня книги осо­знанно отказывается от самоубийства, алкоголя и прочих подобных средств, приняв решение «проживать свой траур». Не потому, что «пребывающие в трауре живут как под наркотиками», а оттого, что траур — это связь с умершим.

Но не только с умершим. Как побочный эффект такого проживания неизбежно возникает интеллектуальная связь с другими участниками разрастающегося траурного гипертекста. Для современного литератора разговор о личном опыте невозможен без обращения к другим «человеческим документам» (впрочем, в случае книжного человека, переживающего траур, чтение — это скорее рефлекс самосохранения, он делает это, «как больное животное ест определенную травку»). Диапазон окликаемых Ольгой Мартыновой текстов весьма широк: тут и эпос о Гильгамеше, оплакивающем Энкиду, и «Опыты» Монтеня, скорбящего об умершем друге, и «Скорбь и меланхолия» Зигмунда Фрейда, потерявшего дочь, и «Год магического мышления» Джоан Дидион, у которой умерли муж и сын, и «Церемония прощания» Симоны де Бовуар, которую смерть разлучила с Сартром, и «Дневник траура» Ролана Барта, тяжело переживавшего смерть матери, и личная переписка с поэтом Еленой Шварц, имевшей аналогичный дочерний опыт, и многое другое. Здесь и Эпикур, и Шекспир, и Шопенгауэр, и Эдгар По, и Людвиг Витгенштейн, и Лев Толстой, и Тютчев, и Федор Сологуб, и Андре Жид, и Эмманюэль Левинас, и Элиас Канетти. Здесь и Николай Федоров — апостол русского космизма, мечтавший о воскрешении всех умерших, и Владимир Вернадский с Тейяром де Шарденом — первооткрыватели ноосферы.

Путешествие по текстам в книге Ольги Мартыновой осуществляется параллельно с путешествием (реальным или воображаемым) по поверхности Земли. Она пишет о Киле, Берлине, Иерусалиме, Бордо, о Неаполе с его культом мертвых и множестве других городов, в которых они с мужем когда-то бывали или могли бы побывать вместе. В том числе о родном Петербурге, который автор мысленно навещает, попутно рассуждая о «Петербургском тексте» и смерти как неизменной его составляющей. В этом отношении Петербург, по мнению автора, сродни Неаполю: эти два города суть «северные и южные ворота в потусторонний мир». У пишущего в трауре и о трауре даже география — наука о смерти…

Сумеречное состояние сознания человека-в-трауре не означает полного отключения от реальности. Героиня книги продолжает мыслить и видеть, причем личная трагедия в ее сознании соединяется с трагедией мировой — такой же мучительной и неустранимой. Автор ужасается кошмару войны, испытывает нормальное для интеллигента чувство личной вины за происходящее, но при этом не теряет здравого смысла. Так, например, ей чужда массовая истерия «отмены» русской культуры, которую пытаются уличить в некой «коллективной вине». «Никакая культура <…> не принадлежит одному народу, но каждая принадлежит всему человечеству», — пишет Ольга Мартынова, приводя известную цитату из проповеди Джона Донна.

Письмо Ольги Мартыновой лаконично и отрывисто, ритм этой прозы напоминает стихи. Пустое пространство между сгустками текста наполнено эхом, как бы повторяющим открытые писателем горькие истины. «Границы моего траура означают границы моего мира». «Победа над трауром есть торжество смерти». «Все умершие являются нашей собственностью». «Пространство между жизнью и смертью — это и есть траур». Даже вырванные из контекста, эти констатации имеют силу афоризмов, смысл которых застает читателя врасплох.

Ответить на вопрос, получилось ли у Ольги Мартыновой осмыслить свой траур, может только она сама. По ее собственному признанию, понять свой траур она не смогла. Но что ей точно удалось — это пополнить мировой «траурный текст» книгой, в которой есть и мысль, и чувство, и стиль. А уж о том, что тема этой книги может стать актуальной для каждого, говорить излишне.

Александр Вергелис