РОССИЯ В ВОЙНАХ

ИВАН ЧЕБОТАРЕВ

 

Атаманцы в Степном походе

 

Содержание публикуемых глав из фундаментального шестисотстраничного исторического повествования «Атаманцы в войне за Россию в период 1917—1922 гг.» — героический и трагический эпизод из многовековой истории донского казачества, игравшего немалую роль в судьбе страны.

Сформированный еще во времена царствования Екатерины II, Войска Донского Атаманский полк стал частью Гвардейского корпуса при Николае I, позднее сделавшись лейб-гвардии Атаманским Наследника Цесаревича полком. Атаманцы прошли долгий и славный боевой путь, начиная с Закубанского похода Суворова, Русско-турецких войн XVIII века, через Наполеоновские войны в Европе и Отечественную войну 1812 года, отличились в Первой мировой войне.

Общероссийская трагедия крушения государства и Гражданской войны стала и трагедией донского казачества — Дон превратился в пространство безжалостной борьбы за право казачьего существования. Судьба лейб-гвардии Атаманского полка в это время оказалась зеркалом общей трагедии донского казачества.

Публикуемые избранные главы повествования, написанные с глубоким знанием материала и страстным ощущением своего прошлого, свидетельствуют о том, что ни народная память, ни боль трагедии не умирают. Подобное восприятие истории и судьбы своей страны как своей собственной и есть основа подлинного патриотизма.

Редакция

 

 

28 января 1918 года на Дону был опубликован ставший последним приказ донского атамана Калединá (именно так произносили фамилию казаки). Летчики разбрасывали его над станицами и хуторами. Это воззвание в частностях весьма сгущало краски, но в целом хорошо характеризовало общее сложившееся тогда положение и настроение Новочеркасска:

«Граждане-казаки! Среди постигшей Дон разрухи, грозящей гибелью казачеству, я, ваш Войсковой Атаман, обращаюсь к вам с призывом, быть может, последним.

Вам должно быть известно, что на Дон идут войска красногвардейцев, наемных солдат, латышей и пленных немцев, направляемые правительством Ленина и Троцкого.

Войска их продвигаются к Таганрогу, где подняли мятеж рабочие, руководимые большевиками. Такие же части противников угрожают станице Каменской и станциям Зверево и Лихая. Наши казачьи полки, расположенные в Донецком округе, подняли мятеж и, в союзе с вторгнувшимися в Донецкий округ бандами красной гвардии и солдатами, сделали нападение на отряд полковника Чернецова, направленный против красногвардейцев, и частью его уничтожили, после чего большинство полков, участников этого гнусного и подлого дела, рассеялись по хуторам, бросив свою артиллерию и разграбив полковые денежные суммы, лошадей и имущество.

В Усть-Медведицком округе вернувшиеся с фронта полки, в союзе с бандами красногвардейцев из Царицына, произвели полный разгром на линии железной дороги Царицын—Себряково, прекратив совершенно всякую возможность снабжения хлебом и продовольствием Хоперский и Усть-Медведицкий округа.

В слободе Михайловке при станции Себряково произведено избиение офицеров и администрации, причем погибло до 80‑ти одних офицеров.

Развал строевых частей достиг последнего предела и, например, в некоторых полках Донецкого округа удостоверены факты продажи казаками своих офицеров большевикам за денежное вознаграждение.

Большинство из остатков уцелевших полевых частей отказываются выполнять боевые приказы по защите Донского Края.

В таких обстоятельствах, до завершения начатого переформирования полков, с уменьшением их числа и оставлением на службе только четырех младших возрастов, Войсковое правительство, в силу необходимости, выполняя свой долг пред родным Краем, принуждено было прибегнуть к формированию добровольческих казачьих частей и, кроме того, принять предложение других частей населения Области, главным образом учащейся молодежи, об образовании партизанских отрядов.

Усилиями этих последних частей и, главным образом, доблестной молодежи, беззаветно отдающей свою жизнь в борьбе с анархией и бандами большевиков, и поддерживается в настоящее время защита Дона, а также порядок в городах и на железных дорогах.

Ростов прикрывается частями особой Добровольческой организации. Поставленная себе Войсковым правительством задача — довести управление Областью до созыва и работы 4 февраля Войскового Круга и съезда неказачьего населения — выполняется указанными силами, но их незначительное число, и положение станет чрезвычайно опасным, если казаки не придут немедленно в состав добровольческих частей, формируемых Войсковым правительством.

Время не ждет, опасность близка! И если вам, казакам, дорога` самостоятельность вашего управления и устройства, если вы не желаете видеть Новочеркасск в руках пришлых банд большевиков и их казачьих приспешников, изменников долгу пред Доном, то спешите на поддержку Войсковому правительству.

Посылайте казаков-добровольцев в отряды.

В этом призыве у меня нет личных целей, ибо для меня атаманство — только тяжкий долг, и остаюсь на посту по глубокому убеждению необходимости сдать пост при настоящих обстоятельствах только пред Кругом».

Атаман Каледин в Новочеркасске старался всегда лично встречать сменяемые эшелоны донских партизан, состоявших в большинстве своем из донской учащейся молодежи. Мальчишки строились. Их командир при всех указывал на очередного героя дня. Каледин оборачивался к адъютанту есаулу Кульгавову (будущему атаманцу), тот подавал коробку с наградами. Атаман находил нужную степень и лично прикалывал на грудь отличившемуся юному защитнику Дона. Молодежь шла отдыхать, а с платформы снимали тела очередных убитых партизан, увозя их в мертвецкую. Готовили гробы, копали могилы на Партизанском участке. После отпеваний в соборе отправляли на кладбище. Вслед за погибшими детьми, как правило, двигалась одинокая печальная фигура донского атамана да позади адъютант. Так в те хмурые и страшные дни Дон провожал своих верных защитников. Как-то во время очередных похорон павших от большевистских снарядов и пуль девяти подростков и юношей присутствовавший генерал Михаил Васильевич Алексеев с горечью произнес: «Я бы поставил им памятник — разоренное орлиное гнездо, в нем убитые птенцы — и на нем написал: „Орлята умерли, защищая родное гнездо, а где же были орлы?“».

В Новочеркасск и Ростов со всех сторон прибывало множество офицеров неказаков. Но далеко не все они спешили записываться в Добровольческую армию генералов Алексеева и Корнилова. Тысячи их искали здесь возможности отсидеться. Войсковой штаб и походный атаман генерал Назаров прилагали все усилия для того, чтобы хоть как-то организовать эти разрозненные офицерские массы, но ничего существенного из этого не удавалось. Подступы к Новочеркасску с севера прикрывали утомленные остатки донских партизан — несколько малочисленных, разрозненных и не всегда надежных дружин, а также офицерская рота от Добровольческой армии. Командовал всеми этими силами донской генерал Федор Федорович Абрамов — бывший офицер Донской гвардейской батареи. Из населенного иногородними предместья Новочеркасска — Хотунка — исходила угроза большевистского восстания. Там располагались запасные пехотные полки. Для постоянной защиты атамана и Войскового правительства была создана офицерская дружина, куда вошли и некоторые пребывавшие в Новочеркасске чины гвардейских казачьих полков и батареи. Для этой дружины было выделено отдельное помещение в Атаманском дворце, куда частенько заглядывал генерал Каледин и откровенно беседовал с верными и близкими ему по духу гвардейскими офицерами. По его словам, в таких коротких беседах он отдыхал душой. Каледин не скрывал всей обреченности складывавшегося положения. Сюда же, в Атаманский дворец, на короткое время прибыл из-под Зверево и отряд офицеров лейб-гвардии Атаманского полка. Отрядом командовал полковник Георгий Дмитриевич Каргальский, помощником Каргальского был полковник Борис Львович Матвеев. Атаманский отряд, пополнившись в Новочеркасске юнкерами, сразу же убыл на фронт. Готовясь к отбытию, офицеры набивали пулеметные ленты, чистили винтовки и револьверы, заполняли патронташи прямо на первом этаже Атаманского дворца. Оттуда спешили на вокзал и далее на паровозе по железной дороге к близкому так называемому фронту. Из-за недостатка сил там атаман Каледин поспешил отказаться от всей своей личной охраны, и остальная часть его офицерской дружины последовала примеру атаманцев. По приказу генерала Назарова партизанский отряд имени лейб-гвардии Атаманского полка направился в Александровск-Грушевский, на смену отзываемых на юг добровольцев. Вместе с атаманцами в город 29 января прибыл и самодельный импровизированный бронепоезд, организованный офицерами л.-гв. 6‑й Донской батареи, также пополненными юнкерами. Всего эти занявшие Александровск-Грушевский донские силы насчитывали немногим больше 200 бойцов, из которых учащаяся молодежь составляла около трех четвертей. Командовать всем отрядом был назначен командир атаманцев полковник Каргальский. В тот же день пришло леденящее известие о самоубийстве генерала Каледина.

Еще 27 января в распоряжении красных на Таганрогском направлении были замечены кавалерийские части, что сразу же нарушило там тактику «эшелонной войны», успевшую сделаться привычной. Державшиеся против них добровольцы, опасаясь обхода большевистской конницы, начали отходить на Ростов. 29 января с утра по Новочеркасску стремительно распространился слух о том, что сильная колонна красной кавалерии идет на станицу Грушевскую, располагавшуюся рядом с Новочеркасском. Противопоставить ей можно было лишь взвод юнкеров — последний остававшийся резерв. К этому времени уже все силы Добровольческой армии были сосредоточены в Ростове. Тем же утром 29 января генерал Корнилов сообщил донскому атаману, что Добровольческая армия вынуждена будет покинуть Донскую область, если немедленно не получит помощи живой силой от донского казачества. Собрав экстренное совещание, Войсковое правительство вынуждено было констатировать факт, что оно не способно эту помощь добровольцам предоставить. Занятие Новочеркасска красными в случае ухода с Дона добровольцев, при массовом нежелании казачества сражаться с большевиками представлялось лишь вопросом скорого времени. Осознавая ужасающие перспективы, генерал Каледин сложил с себя полномочия войскового атамана и днем, примерно в 14 часов 30 минут, выстрелил себе в сердце, сведя счеты с земной жизнью.

Верный помощник атамана Каледина Митрофан Петрович Богаевский так описывал события этого скорбного дня, непосредственным участником и свидетелем которых он сам являлся:

«Это число в истории Дона останется навсегда. В этот день, в два с половиной часа дня кончил свои дни первый выборный Атаман Войска Донского Алексей Максимович Каледин.

6 месяцев и 10 дней был я при нем в должности товарища Войскового Атамана, и на свежую память теперь же считаю своим долгом рассказать, как все произошло.

Кроме заседаний, я обычно виделся с Алексеем Максимовичем два раза в день: утром приходил за распоряжениями и для осведомления, а вечером в 6—7 часов докладывал о ходе заседаний, работ и т. д. В экстренных случаях он вызывал меня из квартиры, а я знал, что случилось что-нибудь недоброе. Так было и в это роковое утро.

Пасмурный день с ветром и холодным дождем нагонял тоску, сумрачно было в кабинете Алексея Максимовича, подавлен и уныл был он сам. Поздоровавшись, передал телеграммы, из которых было ясно, что дела наши совсем невеселы: почти все окружные станицы в руках большевиков, частей нет, Добровольческая армия собирается уйти с Дона, формирования дружин идут очень вяло.

Алексей Максимович, познакомивши меня с положением дел, потребовал немедленно созвать Объединенное правительство. До прихода членов правительства мы стали намечать вопросы для обсуждения. Алексей Максимович сказал мне, что его план сводится к следующему: ввиду полной невозможности, за отсутствием людей, защищать Дон — сложить свои полномочия и принять меры к тому, чтобы власть перешла в руки какой-либо общественной организации, которая могла бы вступить в переговоры с большевиками, сохранить в городе порядок и не допустить до кровавых расправ.

Когда собрались члены правительства, Алексей Максимович, стоя за своим письменным столом, прочитал телеграммы, кратко познакомил с по- ложением на „фронтах“ и по Области, а затем почти буквально сказал: „Положение наше безнадежное. Население не только нас не поддерживает, но настроено к нам враждебно. Сил у нас нет, и сопротивление бесполезно. Я не хочу лишних жертв, лишнего кровопролития, предлагаю сложить свои полномочия и передать власть в другие руки. Свои полномочия Войскового Атамана я с себя слагаю“.

Затем он предложил без длинных речей наметить, что делать. Я в немногих словах дополнил сказанное Алексеем Максимовичем о тяжести нашего положения и также сложил с себя полномочия, так как ни у Алексея Максимовича, ни у меня уже не было веры в то, что соберется Войсковой Круг: жизнь Войска пришла в полное расстройство.

Никто из членов Объединенного правительства не возражал против такой постановки вопроса и такого решения: в тот момент мы все были убеждены, что имея за собой около 150‑ти штыков, которые держали в своих руках главным образом дети-гимназисты, — сопротивляться — значит проливать много крови, вызывать жестокую расправу. Алексей Максимович и все мы считали невозможным оставаться у власти, которую население не признавало и относилось к ней враждебно.

Но мы все-таки обязаны были кому-то эту власть передать. Остановились на такой комбинации: временно ее возьмут городская дума, Новочеркасское станичное правление и военный комитет; они могут по своему усмотрению привлечь и другие организации. Были вызваны представители этих организаций, и им было сказано решение Объединенного правительства. После некоторых переговоров было решено, что эти организации в 4 часа дня в городской думе устроят совместное заседание для выработки дальнейшего плана действия. Когда обмен мнений по поводу организации новой власти несколько затянулся и принял неясные формы, Алексей Максимович настойчиво просил говорить короче и, выходя в другую комнату, с горечью бросил фразу, что от болтовни и Россия погибла.

Около половины второго закончилось заседание Объединенного правительства, причем постановление о передаче власти, редактированное А. П. Епифановым (бывший член Донского Объединенного правительства от казачьего населения) и два-три раза прочитанное, никем подписано не было; произошло это без всякого умысла, второпях. Во время заседания Алексей Максимович был вызван по делу. Пользуясь его отсутствием, В. В. Брыкин (бывший эмиссар от неказачьего населения в правительстве, доктор, погиб от руки неизвестных убийц вскоре после смерти А. М. Каледина) сказал небольшую речь, в которой характеризовал Алексея Максимовича, как большую государственную величину и настаивал на необходимости спасения Алексея Максимовича от самосуда большевиков. Члены правительства отнеслись к этой мысли весьма сочувственно. В это же время группа офицеров независимо от правительства принимала меры к осуществлению этой же мысли (основу этой группы составляли офицеры лейб-гвардии Атаманского полка. — И. Ч.).

После заседания Объединенного правительства Алексей Максимович просил остаться Войсковое правительство, членам его он дал некоторые поручения, касающиеся денег, находившихся в его распоряжении. Это были деньги, предоставленные разными, по большей части неизвестными лицами в безотчетное распоряжение Алексея Максимовича на его усмотрение. Абсолютно никаких казенных и войсковых денег, конечно, у него на руках не было. Мне лично он передал пакет с несколькими десятками рублей, которые были найдены у него в кабинете на полу, и велел их присоединить к благотворительным суммам.

Около половины третьего стали расходиться члены Войскового правительства. Во дворце становилось тихо и жутко. Я несколько раз хотел подойти к Алексею Максимовичу и попрощаться с ним, как с бывшим Атаманом, но каждый раз что-нибудь мешало. Я спустился вниз в свою квартиру, но уже через несколько минут был вызван криком Войскового Есаула Георгия Петровича Янова (атаманца. — И. Ч.): „Митрофан Петрович, Алексей Максимович застрелился“…

Я бросился наверх, пробежал через большой кабинет и вбежал в маленькую комнату рядом с ним, где обычно жил брат Алексея Максимовича. Посредине комнаты стояла деревянная небольшая кровать, а на ней лежало еще теплое тело Атамана Каледина…

Когда наверху никого не осталось, Алексей Максимович, видимо, стал искать Марию Петровну (свою жену. — И. Ч.), подошел к столу, где она вела деловой разговор с посетителем, глянул в дверь и быстрыми шагами прошел через зал и кабинет в комнату. Снял тужурку и шейный Георгиевский крест, лег на кровать и выстрелил в сердце из большого револьвера кольт. Пуля обожгла белую рубаху, пронзила Алексея Максимовича насквозь, прошла через тюфяк и матрац, расплющилась о железную решетку кровати и была мною найдена на полу (передана в музей). Выстрела, благодаря коврам на полу, слышно не было, но в комнату очень скоро вошли Мария Петровна и денщик Алексея Максимовича.

Крик Марии Петровны заставил чуть живого Алексея Максимовича повернуть голову и слегка приоткрыть глаза. Но уже не было в них жизни. На кровати уже лежал труп Атамана. В белой рубахе, в подтяжках, в казачьих брюках с лампасами и высоких со шпорами сапогах лежал он, закинувши голову на подушке и со скрещенными на груди руками. И никто ему их не складывал, а сам он, очевидно, выстрелив, имел силы так сложить их, вытянуть ноги и выпрямиться во весь рост. Лицо было совершенно спокойно, смерть наступила быстро и не терзала его так, как шесть месяцев делали это с ним русские люди, а особенно донские братья-казаки…

На кровати рядом лежал большой револьвер: он помог Атаману не дождаться зверской расправы большевиков над собой. Уже не верил Атаман своему Великому Войску Донскому, не верил, что донские казаки не выдадут его на расправу лютым палачам, не захотел допустить позора выдачи и поругания, ибо „с чистым именем он пришел, а с проклятиями должен был уйти“.

Я пришел в гостиную, окна которой выходят на восток: из них видны займище, задонские станицы и степи. Плакал хмурый холодный день, а над Доном вал за валом медленно ползли свинцовые сине-черные тучи, и не летние грозы с теплым дождем они несли: зловещие, жуткие тянулись они над Доном и сулили ему горе, смерть и разорение…

А эхо страшного выстрела уже гулко отдавалось по всему Дону и донским степям и рекам, и ликовал враг, и торжествовала буйная казачья молодежь, и лишь старые казачьи сердца чутко прислушивались к этому эху и недоброе почуяли они: донские казаки сами загубили своего лучшего рыцаря-казака, первого выборного Атамана. Протяжно гудит старый соборный колокол: еще недавно звал он на вольный Круг, а теперь, говорят, звонит он по душе Атамана, Алексея Каледина, говорят и другое: что звонит колокол похоронный звон по Донскому вольному казачеству.

 

А по-над Доном в час ночной

Тихо реют тени прежних Атаманов,

Славных честью боевой.

 

В ночь с 29‑го на 30‑е прибавилась еще одна тень, и алая кровь сочится у нее из сердца. Это тень Атамана-мученика Алексея Каледина…»

 

Из воспоминаний Елизаветы Дмитриевны Богаевской, супруги Митрофана Петровича Богаевского:

«События как в калейдоскопе. Каждый день — кто-нибудь с севера, нужно приютить поначалу. И вот ночуют, и у Калединых и у нас. Идут расспросы, рассказы, бесконечные разговоры… На душе мрачно…

Мария Петровна живет в постоянной тревоге: „Алексей Максимович почти совсем не спит, стал страшно нервным…“ Помню, приходит ко мне однажды утром испуганная и подавленная: „Я видела сегодня такой страшный сон… Два жеребца бились, один черный, другой белый… Страшная была схватка, и черный убил белого. Так страшно было…“

29 января 1918 года. Наконец, наступил роковой день… стали прибывать члены Правительства, Круга, должностные лица. Началось заседание. Мария Петровна спустилась ко мне. „Алексей Максимович распорядился, чтобы Маша (горничная) собрала для меня вещи. А для тебя, спрашиваю я его. А мне — потом, главное, чтобы ты была готова. Что же это такое, Елизавета Дмитриевна?“ Вскоре кто-то пришел к Марии Петровне, ее вызвали, и она ушла в свою гостиную. А дальше страшное развернулось быстро и неожиданно. Прошло собрание Правительства, на котором Алексей Максимович торопил всех подавать в отставку. Должна была произойти передача власти городу. Члены правительства стали расходиться. Митрофан Петрович заглянул домой, попросил чистый носовой платок и не успел ничего сказать, как послышался крик Георгия Петровича Янова у двери: „Митрофан Петрович, Алексей Максимович застрелился!..“ Мы бросились наверх, вбежали через кабинет в комнату, в которой жил брат Алексея Максимовича. На кровати лежал Алексей Максимович, уже мертвый. Голова немного свесилась на правую сторону, слегка приоткрытый рот. Левая рука на груди, правая вытянулась, уронив револьвер. Митрофан Петрович сложил руки на груди, поправил голову на подушке, обратился ко мне: „Сложи платок и подвяжи подбородок…“ Я машинально повиновалась. Он осмотрел ранку в сердце, осмотрел матрац… Пробит насквозь… Полез под кровать, нашел пулю…

В это время распахнулась дверь и вбежала Мария Петровна с криком: „Alexis, Alexis, quе est-ce que tu a fait? (Что ты сделал?)“.

Ведь только один раз она осудила мужа. И было это 29 января, когда застрелился Атаман. „Он подошел к двери в гостиную, где я сидела с гостьей, посмотрел на меня и, не сказав ни слова, ушел к себе. А затем грянул выстрел. Почему он мне не сказал?!“ Значит и признание такое вынесла бы. Как несла крест предчувствия конца мужа. Она догадывалась об этом по частым и усиленным заботам о ее судьбе Алексея Максимовича и по его редким обмолвкам».

 

Захар Акимович Алферов, в то время полковник Генерального штаба, впоследствии произведенный в генералы, сообщал:

«…Генерал Василий Максимович Каледин, бывший командующий 4‑й Донской казачьей дивизией в Великую войну, и тогда мой непосредственный начальник, потом мне рассказывал следующее по поводу смерти брата:

„Мы с Мари (Мария Петровна Каледина, супруга Атамана, родом француженка), все время следили за Алешей, так как боялись за него. Перед этим он мне как-то сказал: «Я утратил веру, брат, а без веры человек жить не может. Последняя моя вера — в казаков — не оправдалась…»

В день самоубийства брата, — сказал далее Василий Максимович, — после только что закончившегося последнего при брате заседания правительства, когда выяснилась полная безнадежность в положении дел на Дону, я должен был пойти из Атаманского дворца в город и поручил брата Марии Петровне. В это время ее как раз вызвали в приемную приехавшие к ней по делам дамы-благотворительницы, а Алеша пошел в спальню и застрелился…“».

Ночью в Атаманском дворце, в дворцовом храме, на столе лежало тело донского атамана, приготовленное к погребению. Две монашки, будя и сменяя одна другую, непрерывно читали кафизмы. Бледное, но удивительно спокойное лицо Каледина. Смерть не исказила ни одной его черты. По бокам — почетный караул. А совсем близко отсюда гремят орудия и кипит бой… Похороны Каледина 31 января… Его хоронили торжественно… От Атаманского дворца везли в катафалке, в тесном кольце почетной стражи. Печальный кортеж под звуки похоронного марша, в сопровождении многотысячной толпы тихо и торжественно направлялся по Платовскому проспекту. Впереди катафалка на плаще несли два генерала атаманскую булаву, затем на подушке несли регалии покойного. Жена Мария Петровна в глубоком трауре, как всегда, все время была при муже, с поникшей головой шла за гробом. Вместе с Калединым, во втором катафалке, везли тело погибшего молодого офицера-добровольца поручика Виктора Николаевича Крупского, которому было уготовлено пойти ординарцем атамана в царство небесное. Крупский был накануне тяжело ранен под Гуково и скончался в новочеркасском лазарете в один день с донским атаманом. Какой-то офицер сфотографировал Каледина в гробу, у гроба безутешную Марию Петровну и страшные лица стоявших подле баб, которые глазели на атаманшу, впиваясь своими беспощадными злыми глазами то в ее лицо, то в лицо мертвого Каледина. Негатив увез заграничный корреспондент, а единственный напечатанный снимок остался у вдовы.^[1]

Алексей Максимович был похоронен возле Дмитриевской церкви, рядом с правым входом. На кладбище среди павших бойцов за свободу казачества, которых Каледин так недавно провожал, иногда в одиночестве, в пасмурные январские дни, нашел он покой. День смерти донского атамана генерала Алексея Максимовича Каледина — 29 января (11 февраля по н. ст.) — до сих пор поминается оставшимися, сохраняющими историческую память казаками как День казачьей скорби — день памяти роковой трагедии казачества, символом которой стал образ донского атамана-мученика.

Мерзавцы всех мастей не скрывали своей радости, когда узнали о смерти Каледина. Исполнять обязанности донского атамана казаками Новочеркасской станицы был избран бывший до того момента походным атаманом Донского войска и уже знакомый читателю генерал Анатолий Михайлович Назаров. Через несколько дней, 4 февраля, Малый Войсковой Круг (созванное экстренное совещание наличных членов Войскового Круга) утвердил его в новой должности до открытия полновесного Большого Войскового Круга. Назаров сразу потребовал всеобщей мобилизации, которая и была объявлена. В связи с этим решила отложить свой уход с Дона и Добровольческая армия. Начавшегося было подъема станичникам хватило ненадолго: ставшие съезжаться в Новочеркасск по мобилизации казаки ближайших станиц, увидев отсутствие представителей других округов, стремились уклоняться и разъезжались обратно. Атаман Назаров отчаянно пытался преодолеть кризис. Он вызвал в Новочеркасское офицерское собрание множество «кабинетных» офицеров, просидевших всю войну на административных должностях в тылу, построил их в колонну и под конвоем отправил на железнодорожный вокзал. Там «несчастных» грузили в вагоны и доставляли прямо на фронт, не разрешая даже заходить домой. Было проведено широкое производство отличившихся в январских боях партизан в офицерские чины. Однако все эти меры, увы, не могли существенно изменить положение.

Большевики готовились к решающему удару по главной цитадели своих противников — Новочеркасску. Поздно ночью с 29 на 30 января подтелковский Донревком снова вернулся в занятую Красной гвардией станицу Каменскую. Как и атаман Назаров, только с другой стороны, ревком объявил всеобщую мобилизацию казачества, способствуя которой, большевистское правительство отправляло Подтелкову на Дон из Центральной России эшелоны обуви, обмундирования и прочего добра, вплоть до строительных гвоздей. Но так же как и в случае с Назаровым, станичники отнюдь не спешили идти и под красные знамена. Несмотря на все усилия большевиков, попытка мобилизовать донское казачество у них провалилась.

Многострадальная станица Каменская, оказавшаяся в центре событий начала Гражданской войны на Дону, раньше других имела возможность не понаслышке прочувствовать на себе все «прелести» новой красной власти. После повторного занятия ее Красной гвардией 28 января начались бессудные убийства и массовые грабежи населения под видом обысков, которые коснулись здесь едва ли не каждого дома. Лично переживший все это каменский благочинный протоиерей Николай Яковлевич Семенов по горячим следам давал показания:

«В первый же день повторного занятия большевиками станицы Каменской, то есть 28 января 1918 г., меня арестовали на квартире красногвардейцы, человек 20 вооруженных с ног до головы и, несмотря на то, что обыск ничего не дал, повели меня на вокзал. По дороге они издевались надо мной, главным образом встречные большевики, а у самого вокзала издевательства дошли до апогея: свист, гам, остроты насчет моей внешности и роста: вырос, мол, на нашей крови… Все это пересыпалось матерной бранью и, наконец, в здании вокзала один из красноармейцев сильно ударил меня в грудь прикладом винтовки. Привели к какому-то Рябову, объявившему, что он заместитель Антонова — их „главковерха“. Рябов отнесся ко мне порядочно и велел отпустить. Я ушел домой. Моя судьба была сравнительно благополучна, а в тот же день замучен был большевиками отставной полковник Афанасий Терентьевич Зубов. Замучен был зверски, на лице у него было более 10‑ти штыковых колотых ран, а по телу и не сосчитать. В том же роде был замучен и младший сын его — кадет 3‑го или 4‑го класса. Тела их валялись в грязи, и большевики намеренно ездили по ним телегами. Это я слышал, а сам видел застывшую в ранах у них грязь, несмотря на то, что перед погребением они были омыты. Впоследствии большевики присылали извинения „за ошибку“ — убийство невинных Зубовых и Крассе (или Кросса. — И. Ч.), ученика коммерческого училища, последний был убит в один день с Зубовыми.

В конце февраля большевики наложили на станицу Каменскую контрибуцию в два миллиона рублей, при неуплате, кажется, в течение недельного срока, таковая увеличивалась до четырех миллионов. В связи с этой контрибуцией было арестовано 42 человека, из которых в тюрьму попало более 30‑ти, в том числе четыре дамы и я. При аресте нас посадили в нетопленное холодное помещение арсенала за железной дорогой. Мы собрали 15 рублей, один из нас заплатил конвойным эти деньги и конвой, сначала отказывавшийся топить помещение за отсутствием дров, откуда-то притащил целую сторожевую будку, и затопили. При смене караула опять пошли строгости, но новая уплата небольшой суммы сделала и новый конвой мягче: позволялись поблажки, солдаты бегали нам за кипятком и т. д. Меня продержали около суток и освободили благодаря настоянию целой толпы прихожан — женщин, действовавших очень энергично и потребовавших моего освобождения. С меня взяли подписку о невыезде, но, так как мне необходимо было ездить по округе благочиния, я внес контрибуцию в 1200 рублей и мой же бывший ученик высшего начального училища Пантюшка Еременко, оказавшийся в то время „министром финансов“ дал мне бумагу, освободившую меня „ото всего“, как это буквально было там написано. Среди комиссаров — „министров“ — у большевиков были: „министр народного просвещения“ — бывший псаломщик и учитель 1‑х классов гимназии Андрей Петрович Горобцов, „министр юстиции“ — студент 1‑го курса университета Башкевич; „министр внутренних дел“, а затем он же и „военный министр“ — бывший портной Ефим Щаденко — крайне жестокий с сильной волей человек. Или он, Ефим Щаденко, или его брат Максим судился за сбыт фальшивых денег. Других „министров“ сейчас не припомню».

Другой каменский священник вспоминал:

«Я, отец Аркадий Александрович Калинин, 37 лет, настоятель тюремной Александро-Невской церкви станицы Каменской, где и живу, показываю:

Большевики занимали станицу Каменскую несколько раз: первый раз с 10 по 14 января 1918 г., их выбил первый партизан Чернецов; второй раз они заняли станицу Каменскую с 28 января и продержались по 10 апреля 1918 г. Оба эти раза я оставался в станице Каменской и, во время занятия ее Чернецовым, я дважды говорил проповеди против большевиков. За это во второй их приход я был арестован и судим, мне угрожали расстрелом, но спас меня неизвестный казак, в толпе выкрикнувший, что в своих объяснениях я говорю правду, а комиссары — ложь! Это восклицание изменило настроение толпы, большевики не рискнули осудить меня и только продержали под домашним арестом две недели».

Помимо упомянутых убийств в Каменской, вечером 28‑го и в ночь на 29 января красногвардейцы без суда и следствия казнили еще не менее троих местных малолетних учащихся, заподозренных в содействии чернецовцам. В этот же вечер или ночь расстрелян был и отставной полковник Климов. В последующие дни, насколько вспоминали жители станицы, открытых расстрелов в самой Каменской больше не производилось. Большевики опасались озлобления местных казаков, поэтому, избегая шума, стали увозить арестованных из станицы и убивали их по пути железной дороги на север либо отправляли несчастных в город Луганск. Так, например, красногвардейцы отправили в Луганск из Каменской партию арестованных в 29 человек, которых всех там казнили. Трупы их были весной обнаружены в каменоломнях, менее десяти опознаны родственниками и привезены для погребения назад в Каменскую. Хоронили их в закрытых гробах, поскольку у тел не хватало отдельных членов, были ужасающие колотые и рубленые раны.

В станице Каменской красногвардейцами были разгромлены народная библиотека, архив училищного совещания с документами народных учителей, ценнейший архив Каменского благочиния, хранивший документы еще за 1812 год. Были совершенно разрушен физический кабинет реального училища, разгромлен и разграблен дом покойного генерал-лейтенанта Матвея Матвеевича Грекова, долгие годы бывшего окружным атаманом Донецкого округа. В его честь называлась одна из улиц в станице Каменской (ныне ул. Ворошилова; по другим данным, она называлась Грековской в честь прославленного сподвижника Суворова и Платова генерала Петра Матвеевича Грекова 8‑го, кстати, приходившегося родным дедушкой упомянутому Матвею Матвеевичу Грекову). Бывший атаман Каменской станицы коллежский секретарь старик Петр Иванович Салтыков рассказывал, что во время обыска у него дома большевики сняли лампаду, испражнялись в нее и повесили вновь перед иконой. Вдова Гончарова из хутора Нижне-Говейного вспоминала, как красногвардеец прикладом винтовки разбил икону Спасителя. Она же являлась невольным свидетелем, как красногвардейцы из разорванных риз шили себе кисеты. По рассказам прихожан 1‑го участка станицы Каменской, большевики устраивали издевательские «радения» в квартире на Резервуарной улице (ныне ул. Гагарина), в доме № 6, надевая наизнанку ризы и насыпая в кадила вместо ладана табак.

В начале 1918 года красный террор на Дону только начинался. Кощунства в станице Каменской лишь отдельный пример, малая доля того, что происходило здесь и по всей Области во время большевистского владычества. Если бы истинный масштаб злодеяний ленинцев был бы заранее известен донскому казачеству, нет никаких сомнений, что оно поднялось бы поголовно против большевизма с самых первых дней Гражданской войны. Но слишком уж многим тогда большевики представлялись «борцами за права и свободы простого народа», «такими же нормальными русскими людьми», «социалистами», «политической оппозицией»… Время упускалось. В начале 1918 года лишь немногие в России осознавали истинную пагубность большевизма, и еще меньшее число было готово действенно противостоять красной чуме. В числе таковых одним из первых был Чернецов, в числе таковых, к чести России и казачества, были и офицеры-атаманцы.

Как уже было отмечено, с конца января 1918 года конный отряд лейб-гвардии Атаманского полка, усиленный юношами-добровольцами, вместе с другими малочисленными донскими отрядами сдерживал красногвардейцев к северу от Новочеркасска. В этих неравных боях офицеры-атаманцы понесли первую свою потерю в Гражданской войне. Был убит сотник Николай Ильич Толоконников, вышедший в полк после ускоренного курса Николаевского кавалерийского училища в 1916 году. Его тело было погребено 2 февраля, в праздник Сретения, на Партизанском участке Новочеркасского кладбища. Сотник Толоконников происходил из дворянского рода станицы Казанской. Его брат Владимир, офицер-артиллерист, в 1919 году временно командовал л.-гв. 6‑й Донской батареей. Их отец — георгиевский кавалер полковник Илья Максимович Толоконников — доблестно командовал в Великую войну 41‑м Донским казачьим полком и 1‑й бригадой 1‑й Донской казачьей дивизии.^[2]

3 февраля в состав партизанского отряда имени лейб-гвардии Атаманского полка поступил ранее принятый в полк прикомандированным прапорщик Георгий Михайлович Каменнов. Приказом походного атамана за № 130 от 6 февраля 1918 года он был произведен в хорунжие. 6 февраля Атаманский отряд участвовал в дерзком ночном наступлении на занятый войсками Саблина Сулин, но к красным подошли подкрепления. Непомерное численное превосходство противника заставило донцов все-таки отойти обратно на Персиановку.

Алексеев с Корниловым срочно требовали от донского атамана для Добровольческой армии хотя бы две тысячи штыков (пехоты) и две сотни шашек (конницы). Заявляли, что в противном случае добровольцы вынуждены будут покинуть Ростов и Область Войска Донского. Назначенный походным атаманом Войска после повышения Назарова, бывший начальник Новочеркасского казачьего училища генерал-майор Петр Харитонович Попов заявлял:

«Красное командование старается привлечь на свою сторону казаков. Если ему удастся это сделать, хотя бы временно — это будет казачьей трагедией. Чтобы не устраивать бойни между казаками, быть может, нам придется на какое-то время покинуть Новочеркасск. Но этим борьба не будет закончена. Мы уйдем в степи и там переждем исцеления казаков от „нейтралитета“. Придет весна, казак поймет — где правда и право, и встанет на их защиту… Борьба не может быть прекращена, нужно выиграть время, с уходом Добровольческой армии из Ростова необходимо отойти от железных дорог, уйти в степи, но борьбу так или иначе продолжать».

5 февраля командование Добровольческой армии приняло окончательное решение уходить с Дона на Кубань, что запланировали на 9 февраля (22 февраля по н. ст.). Атаман Назаров с грустью констатировал, что ничего добровольцам дать не может и не смеет более их задерживать в Ростове. После сообщения об уходе добровольцев атаман Назаров отдал распоряжение походному атаману готовить план эвакуации Новочеркасска. 7 февраля в полдень донской атаман подал в отставку. Круг не принял ее, «единогласно просил и настаивал, чтобы генерал Назаров в этот грозный час не слагал с себя полномочий Войскового Атамана и тем самым исполнил бы долг истинного сына Тихого Дона». Выслушав такое постановление, Назаров ответил: «Долг свой исполню». Последняя надежда на только что прибывший домой на Дон 6‑й Донской казачий полк, несмотря на все старания, не оправдалась. Пафосно встреченные и направленные на северные позиции станичники почти сразу же разошлись по домам. Малый Войсковой Круг в отчаянии даже попытался ввести смертную казнь за невыполнение приказов, но в итоге эта горячая инициатива была отменена.

Во избежание всевозможных эксцессов, спровоцированных массовым пьянством в условиях складывавшейся неблагоприятной обстановки, Войсковым правительством было решено избавиться от соблазнительных запасов продукции Новочеркасского ликеро-водочного завода, находившегося на Ермаковском проспекте. Уничтожению помимо уже готовых напитков подлежало, естественно, и сырье — запасы чистейшего спирта-ректификата, количеством не менее 100 тысяч ведер (не менее 1 миллиона 230 тысяч литров). Все это богатство постановили спустить в луг, за чертой города. В ночь по канализационной трубе спирт был направлен в заболоченную, поросшую камышом и чаканом музгу (мелкое, временами пересыхающее озерцо) в стороне железной дороги, немного восточнее керосиновых складов новочеркасского нефтяника Марко-Донато. Но подмерзшее болотце не смогло поглотить такой объем хлынувшего бурным потоком алкоголя. Несмотря на секретность, о запланированном мероприятии узнали местные жители. Не успели еще первые ведра спирта показаться из канализационной трубы, как население прилегающих к железной дороге улиц — мужчины и женщины всех возрастов, — невзирая на позднюю ночь, с ведрами, кастрюлями, самоварами, чайниками и прочей всевозможной тарой, толкая друг друга, ринулось к источнику. Выставленное оцепление пыталось не подпускать толпу, стреляя в воздух, но было сметено. Тем часом о происходящем узнала ближайшая станица Кривянская. Хозяйственные кривянцы поспешили к чудесному болоту на подводах, с кадушками и бочками. Не обошлось и без потасовок на берегах спиртового озера. Когда утром следующего дня к необычной музге стали прибывать не менее хозяйственные бессергеневцы, заплавцы, грушевцы и мишкинцы, отдаленные от города бо`льшим расстоянием, нежели счастливые кривянцы, все болото уже перекочевало в погреба и сараи ночных добытчиков. На его месте стараниями первооткрывателей теперь красовалась гладко отполированная лопатами, мотыгами и голыми руками, совершенно чистая и сухая котловина. Не было оставлено даже грязи. Драгоценная спиртосодержащая жижа была разобрана по кадушкам и отправлена по домам, где из нее различными способами уже отделяли спирт.

7 февраля донской партизанский отряд Добровольческой армии под началом полковника Тихона Петровича Краснянского вел бой с красными, защищая Ростов от обхода со стороны Темерника. Несмотря на десятикратное превосходство красных, донцы, лежа с утра на морозе, огнем успешно отбили все их атаки. 8 февраля занявшая Батайск мощная группировка красных начала обстрел Ростова тяжелой артиллерией. Утро следующего дня — 9 февраля — было серым. Стояли сырость, слякоть и густой туман. В Ростове из своих нор начали вылезать местные большевики, желавшие успеть безнаказанно проводить добровольцев выстрелами в спины. В Гниловскую станицу в полдень вступили красные войска. Добровольческая армия прикрывала свой отход, еще удерживая установленные рубежи, отбросила попытавшихся ворваться в город красногвардейцев. Прикрытием и эвакуацией Ростова руководил атаманец генерал Африкан Петрович Богаевский, назначенный еще Калединым в январе командующим войсками Ростовского района. Он распорядился распустить учащихся с занятий, закрыть магазины, жителям не выходить на улицы после 18 часов, объявил городскому самоуправлению об уходе армии и снятии караулов. В 5 часов после полудня вся Добровольческая армия, немногим превышавшая своей численностью штат одного пехотного полка военного времени, выстроилась на углу улицы Пушкинской и Ткачевского переулка, у особняка Парамонова^[3] (в настоящее время в этом здании размещается научная библиотека Южного федерального университета).

Перед строем своих корниловцев, в черкеске, на мышастой лошади разъезжал их славный боевой командир полковник Митрофан Осипович (Иосифович) Неженцев. Начинало смеркаться. Из особняка вышли генералы. Корнилов в полушубке, приложив руку к папахе, сбежал по лестнице вниз к своему вороному текинскому коню. За ним один из конвойцев нес свернутый национальный русский бело-сине-красный флаг. Прозвучала команда. Добровольцы, стройно печатая шаг, двинулись к Нахичеванской меже. Так начался их легендарный и кровавый «Ледяной» (1‑й Кубанский) поход. <…>

В тот вечер, когда добровольцы готовились покидать Ростов, донской атаман Назаров вместе с походным атаманом Поповым, а также командирами отрядов, президиумом Круга и лидерами общественно-политических организаций Дона решали, что им делать дальше. На этом совещании, по своей тесноте и беспорядку больше походившем на митинг, присутствовал и командир Атаманского отряда полковник Каргальский. Все участники понимали, что Новочеркасск удержать не удастся. Город прикрывали лишь жидкие группы партизан, общей численностью несколько сотен бойцов. Против Ростова имелось лишь одно орудие на железнодорожной платформе при нескольких офицерах-артиллеристах. Никакие постановления казаками не выполнялись. Прозвучало предложение оставить Новочеркасск и уходить вверх по Дону, вглубь казачьих станиц, сохраняя Войсковой Круг, не отрывая офицерство от рядового казачества в станицах и хуторах. Кто-то предложил рассмотреть вариант вступления в переговоры с мятежным войсковым старшиной Голубовым с готовностью на широкие уступки. Отряд Голубова наступал на Новочеркасск вместе с красногвардейцами Саблина. Походный атаман генерал Попов настаивал на необходимости уходить единой мощной вооруженной группой в степи в Задонье, в район зимовников, богатых хлебом, фуражом, лошадьми и скотом, к границе Дона и Ставрополья, сохраняя офицерский кадр армии, и там дождаться пробуждения и восстания казачества. В том, что донцы вскоре восстанут против большевистской власти, ни у кого не было сомнений. Абсолютное большинство собравшихся на совещание офицеров, за исключением павших духом единиц, прекрасно осознавало несовместимость казачьего уклада жизни с большевизмом и верило в скорый перелом в настроениях казачьих масс. В итоге большинство склонилось к инициативе походного атамана. Было принято решение немедленно начать подготовку транспорта. Малый Войсковой Круг решил остаться в Новочеркасске и продолжать вести дипломатическую борьбу.

Тем временем отряд бывшего зауряд-прапорщика Рудольфа Фердинандовича Сиверса (одного из командиров под Пулковом в бою против казаков генерала П. Н. Краснова), накануне усиленный прибывшими из Центральной России пополнениями и мощным бронепоездом, вошел в оставленный добровольцами Ростов. К тому времени в особняке Парамонова, сменив генералов Корнилова и Алексеева, уже заседал вылезший из подполья Ростовско-Нахичеванский военно-революционный комитет, развернувший запись в Красную гвардию. В городе начались массовые обыски, аресты и расстрелы вперемешку с тупым грабежом и убийствами. Четыре ночи беспрерывно шла стрельба. Каждое утро отовсюду стаскивали на опознание трупы, преимущественно офицеров и юнкеров. Сбывались слова Чернецова, его пламенная речь в Новочеркасском офицерском собрании  конца 1917 года, призыв к офицерам записываться в отряды для защиты Дона: «Когда меня будут убивать большевики, я буду знать — за что, а вот когда начнут расстреливать вас — вы этого знать не будете… Погибните зря, без пользы».

11 февраля в Ростове был зверски растерзан коренной атаманец войсковой старшина Сергей Алексеевич Жеребков, служивший в лейб-гвардии Атаманском полку с 1887 по 1906 год. Очевидцы рассказывали, как переодетый в штатское он шел по улице, когда кто-то узнал его. Подбежавший солдат ударом шашки перебил Жеребкову руку, а вторым ударом ранил в лицо. Упавшего и истекавшего кровью офицера быстро окружила толпа. Она смеялась, кричала, улюлюкала и свистела. Одни издевательски отдавали несчастному честь, другие насмешливо величали «вашим превосходительством», третьи плевали в окровавленное лицо, брызгали слюной при выкриках проклятий, производили бесстыдные телодвижения над беспомощным раненым человеком. Какой-то подоспевший увечный солдат принялся неистово и упорно избивать несчастного Сергея Алексеевича своим костылем, стараясь попадать по свежераненому лицу. Пытаясь защищаться от сильных ударов, Жеребков взмахивал и перебитой рукой, из которой фонтаном била кровь, отрубленная часть руки болталась на коже. К избиению подключились другие, постепенно забившие войскового старшину до смерти. Участвующие в жестокой расправе местные бабы чуть не подвергли самосуду интеллигентную девушку, с плачем убежавшую от картины издевательства над Жеребковым. Вслед ей кричали: «Эту тоже убить надо. Ишь плачет. Жалко ей буржуя…» Стоит отметить, что в других подобных случаях на Дону обычно толпа не принимала активного участия в истязаниях. Ее роль чаще сводилась к крикам «ура» после расстрела, ликованию и даже танцам вокруг трупов, глумлению над ними, недозволению их убирать и хоронить.

Двигавшийся на Новочеркасск от Сулина красный отряд Саблина приостановился, перегруппировывая свои силы. В него вливалось немалое число местных шахтеров неказаков, которых разбивали по подразделениям, вооружали, спешно обучали и приводили хоть в какой-то воинский вид. Авангард отряда, который составляли черноморские моряки во главе с матросом-анархистом Мокроусовым (Фомой Матвеевичем, позднее утвердившимся Алексеем Васильевичем), очень жестоким и беспощадным человеком, стоял на станции Каменоломни. Здесь донские партизаны в ночь с 9 на 10 февраля провели неожиданный налет на станцию, изрядно потрепав спавших в бронепоезде в одном белье черноморцев. В этом деле снова принимали участие чернецовцы. Опасаясь подливать масла в огонь казачьих недовольств оккупацией Дона неказаками-красногвардейцами, Саблин выдвинул на Новочеркасск казачий красный отряд Голубова, в составе которого были и некоторые нижние чины бывшей расформированной Гвардейской казачьей бригады. Голубов двинулся в обход Новочеркасска с востока, через Раздорскую, Мелиховскую, Бессергеневскую, Заплавскую и Кривянскую станицы. С Персиановского направления Донское командование было вынуждено перебрасывать против Сиверса к Ростову и к Аксайской станице часть своих и так весьма немногочисленных сил. Отправив в обход конницу Голубова, отряд Саблина медленно и осторожно начал продвигаться к Персиановке, вслед за своим бронепоездом «Смерть капиталу», развернув цепи вправо и влево от бронепоезда. Малочисленной группе партизан, остававшейся для обороны Персиановки, удалось взорвать железнодорожный путь и повредить красный бронепоезд. Наступление Саблина, несмотря на колоссальное численное превосходство, снова остановилось.

11 февраля, в день вышеописанного убийства Жеребкова в Ростове, в Новочеркасске по приказу походного атамана генерала Попова началась погрузка на подводы золотого запаса, интендантского имущества, продовольствия, боеприпасов и раненых. Местные толстосумы уклонялись от просьб Попова помочь деньгами его собиравшимся в степи войскам. Атаман Назаров просил походного атамана не торопиться с выступлением, дождаться результатов переговоров делегации от Войскового Круга с Голубовым. Не хотелось надолго оставлять Новочеркасск без казачьей вооруженной силы, до вступления в него голубовского отряда, в казаках которого, несмотря на их «революционность», виделась защита от бесчинств озлобленных красногвардейцев и матросов. Рассчитывали, что красные казаки не посмеют тронуть Круг и выборного войскового атамана, а также возьмут под свою охрану новочеркасские казачьи святыни. Но генерал Попов торопился, справедливо опасаясь, что противник может повернуть на Старочеркасскую и отрезать ему единственный путь отхода. Тем более что, по последним слухам, голубовцы появились уже в соседней Новочеркасску станице Кривянской. Из Донской духовной семинарии, где располагался штаб походного атамана, поскакали гонцы с приказом войскам отходить за город.

12 (25) февраля, в день начала знаменитого Степного похода донских казаков, утро было ясным и морозным. Двор Новочеркасского казачьего училища, напротив штаба походного атамана, напоминал гигантский потревоженный улей. Конный отряд донских юнкеров готовился к выступлению. Съехалось множество провожающих. При генерале Попове постоянно находились по два связных от каждого отряда. Вернувшийся в Новочеркасск Атаманский конный отряд взял под охрану Атаманский дворец, Войсковой Круг и донского атамана. Из Персиановки только что прибыл и расположился в здании кадетского корпуса отряд полковника Константина Константиновича Мамантова^[4]. После полудня на Новочеркасск опустился туман. Около 14 часов Попов отдал приказ выступать из города на станицу Старочеркасскую, где планировалась переправа через Дон. Войска выдвинулись длинной, растянувшейся колонной. Командир Атаманского отряда полковник Каргальский был при походном атамане. По его распоряжению конная группа офицеров лейб-гвардии Атаманского полка во главе с полковником Борисом Львовичем Матвеевым задерживалась в Новочеркасске, дожидаясь войскового атамана генерала Назарова, который должен был с ними догонять отряд генерала Попова. Вестовой, посланный с поседланной лошадью, встретил генерала Назарова идущим на заседание Круга. Донской атаман сказал, что не знает, уедет ли он из города, приказал вестовому и ожидавшим его атаманцам немедленно догонять походного атамана. Оставив при себе предоставленную атаманцами оседланную лошадь, зайдя в зал судебных заседаний, где доживал свои последние часы Малый Войсковой Круг, Назаров заявил, что у него нет никакой реальной силы, что его высокая должность лишь формальность, попросил снять с него атаманские полномочия. Председатель Малого Круга войсковой старшина Евгений Андреевич Волошинов предложил всем просить атамана не уходить со своего поста. В результате после многократных настояний Войскового Круга Назаров уступил, в очередной раз согласившись остаться в своей должности. Это был кристально честный, смелый, хорошо образованный человек, отличный офицер, никогда и никак не стремившийся к атаманству, которое он принял лишь во имя долга. Тем временем за мостом через Аксай войскового атамана ожидал походный атаман генерал Попов. Бывшие с Поповым офицеры лейб-гвардии Атаманского полка предлагали ему увезти Назарова силой… Ближе к 5 часам пополудни выдвинувшийся из Кривянской революционный голубовский казачий отряд занял Новочеркасский вокзал и после перестрелки с партизанами-семилетовцами отрезал путь отступления из города. Больше ожидать Назарова было бессмысленно.

Стоит отметить, далеко не все желавшие уйти с генералом Поповым из Новочеркасска офицеры смогли сделать это. Было немало тех, кто узнал о выдвижении походного атамана слишком поздно, когда пути из города были уже отрезаны. Другие попросту надеялись отсидеться. А некоторые намеренно оставлялись с заданиями для работы в подполье. По приблизительным оценкам в Новочеркасске под большевиками тогда осталось до 4000 офицеров. В силу разных причин среди них было и несколько офицеров лейб-гвардии Атаманского полка. Не ушел из города до последнего пытавшийся вывезти атамана Назарова помощник командира Атаманского конного отряда полковник Матвеев. Остались в Новочеркасске командир Гвардейской казачьей бригады генерал Тимофей Васильевич Михайлов и некоторые другие атаманцы.

После обеда делегаты Круга во главе со своим председателем войсковым старшиной Волошиновым двинулись на молебен по Платовскому проспекту в войсковой собор, после чего вернулись на вечернее заседание. На улицах Новочеркасска было много народа. Одни плакали, другие злорадствовали. Со стороны вокзала слышались звуки перестрелки. Перед Кругом отчитывался только что вернувшийся сотник (или подъесаул) Сиволобов, бывший во главе делегации, ездившей к Голубову. Он сообщил, что казаки 27‑го и 10‑го Донских казачьих полков, являвшиеся костяком революционного отряда, согласились принять на себя охрану города, а сам войсковой старшина Голубов лично ответит Кругу на все вопросы. Ждать почти не пришлось. Между 17 и 18 часами в зал заседаний стремительно и нагло вошел Голубов в окружении нескольких десятков своих казаков и состоявшего при нем комиссара Пугачевского. «Встать!» — зычно скомандовал он. Около двух сотен членов Круга подчинились. Сидеть остался войсковой атаман генерал Назаров. К нему подскочил Пугачевский и направил на атамана свой браунинг. В тот же миг два голубовских казака схватили и отвели в сторону вооруженную руку Пугачевского. Последний вынужден был повиноваться и убрал оружие. С Назарова и председателя Круга Волошинова были сорваны погоны, их арестовали и отправили на гауптвахту. Круг был разогнан.

В Новочеркасск под ликование вывалившей на улицы разномастной сволочи вошли красногвардейцы и матросы. Теперь и до столицы казачьего Дона дошли повальные грабежи, обыски, аресты и убийства. Повсюду разыскивали «кале´динцев», как называли красные офицеров и юнкеров, неправильно делая ударение в непривычной им фамилии покойного Алексея Максимовича на второй, а не на третий слог. Только в одних новочеркасских лазаретах было убито более сотни раненых офицеров и юношей-партизан. На вокзале обосновались и хозяйничали латыши. Туда приводили и расстреливали арестованных. Но большинство несчастных увозили убивать на глиняные карьеры местных кирпичных заводов, за Куричью балку. Оттуда каждую ночь слышались залпы винтовок и крики жертв. Там лежало множество брошенных непогребенных тел. В ночь с 17 на 18 февраля вместе с группой донских генералов и офицеров красные расстреляли войскового атамана Анатолия Михайловича Назарова. По тайному приказу большевистских главарей сильный конвой казаков и красногвардейцев вывел атамана с группой других арестованных с гауптвахты якобы для перевода в тюрьму, увел к Краснокутской роще, где всех убил. В Новочеркасске рассказывали, что генерал Назаров очень мужественно принял смерть. Перекрестившись, спокойно стоял он лицом к своим палачам и, видя растерянность командовавшего расстрелом урядника, сам скомандовал: «Сволочь, пли!» В своем последнем письме супруге арестованный атаман, помимо прочего, написал: «Скажи сыновьям, что им не придется стыдиться памяти отца». Он сдержал свое слово. Вместе с Назаровым были расстреляны: бывший начальник 5‑й Донской казачьей дивизии и командующий войсками Каменского района (выводивший чернецовцев из станицы Каменской в Новочеркасск), один из начальников обороны Новочеркасска, генерал-майор Киприан Яковлевич Усачев; бывший атаманец и командир 6‑го Донского казачьего полка, отставной генерал-майор Алексей Николаевич Исаев; бывший окружной атаман Хоперского округа и заведующий коневодством Войска Донского, начальник Донского офицерского резерва генерал-майор Помпей Михайлович Груднев; проживавший в Новочеркасске казак станицы Гундоровской, отставной войсковой старшина Иван Иванович Тарарин; бывший исполняющий должность начальника штаба 2‑й Сводной казачьей дивизии, начальник штаба западного участка обороны Новочеркасска подполковник Николай Александрович Рот; председатель Малого Войскового Круга войсковой старшина Евгений Андреевич Волошинов. Волошинов в своем последнем письме матери написал: «Скоро придет время <…> казаки поймут, что им не по пути с большевиками, поймут свою ошибку, но <…> будет уже поздно…» Во время расстрела Волошинов был тяжело ранен, остался жив. Придя в себя, раздетый до нижнего белья, он с большим трудом добрался до ближайшего дома на самой окраине Новочеркасска, попросил помощи. Дав замерзшему раненому воды, хозяйка Парапонова закрыла перед ним дверь, оставив Волошинова без помощи, а утром привела красных. Последние добили несчастного, за ноги оттащив на место расстрела. На теле Волошинова помимо трех огнестрельных ран были обнаружены штыковые раны в левую руку и в нос.^[5]

Тела атамана Назарова и убитых с ним были тайно отпеты и похоронены родственниками и близкими на городском кладбище. Впоследствии большевики избавятся от их могил.

Зима начала 1918 года отметилась невосполнимыми потерями для донского казачества: Чернецов, Каледин, а теперь и Назаров. Каждый из них был исторической личностью, способной влиять на ход событий. Вместе с ними пополнили список невосполнимых потерь и многие их достойнейшие сподвижники, порою неизвестные. Вечная и светлая память им всем!

О расстреле Назарова и остальных стало известно в Новочеркасске. Красные казаки Голубова вознегодовали. В Новочеркасске произошло покушение на Подтелкова — в него были сделаны выстрелы из толпы казаков, не попавшие в цель. В разговорах с узниками переполненной гауптвахты казаки караула говорили, что если бы знали о готовящейся казни Назарова и других, то никогда бы не выдали их большевикам. Сокрушались, что большевики их обманули. «Выбранного казаками Атамана должны были судить казаки, а не эти голодранцы-лапотники», — со злобой говорили голубовцы. Бессудные, зверские убийства казаков-офицеров и юнкеров, особенно расстрел войскового атамана, вбили клин между «революционными» казаками и «товарищами». Начинало приходить понимание, что большевики лишь временно используют казаков, на самом деле желая уничтожить весь уклад, права и самоуправление казачества на своих землях. На арестованных и содержащихся на гауптвахте офицеров расстрел войскового атамана произвел весьма тяжелое впечатление. Все ожидали теперь своей очереди на казнь. Говорили об этом с «революционными» казаками караула, напоминая, как атаман Назаров советовал станичникам беречь своих офицеров. Несмотря на заверения казаков больше не выдавать красногвардейцам никого, памятуя недавние события, в это слабо верилось. Однако очень скоро одно происшествие внушило определенный оптимизм.

19 февраля к полудню, как обычно, к новочеркасской гауптвахте подошел для смены новый караул от 10‑го Донского казачьего полка. Во время смены караула на площади перед гауптвахтой со стороны Московской улицы показалась густая, сильно возбужденная толпа солдат, матросов и городской черни, стремительно приближавшаяся к казакам. Раздались злобные, угро-жающие крики, требования выдать арестованных. Команду над всеми казаками принял начальник сменяемого караула — урядник 27‑го полка. Толпа приближалась, а конца ей не было видно, она уже заполнила весь Платовский проспект, а хвост еще заворачивал на Московскую улицу. Спокойно глядя на приближавшихся, охранявшие гауптвахту казаки стали расстегивать подсумки с патронами, усмехаясь переговаривались. «Ну, кажется, сегодня дадим пить товарищам… Трубач — труби тревогу», — скомандовал урядник. Раздались тревожные резкие звуки трубы. Толпа от неожиданности остановилась. Урядник 10‑го полка — начальник нового караула — подошел к своему пулемету на середину проспекта. Три казака по его приказанию для обеспечения его тыла пошли к углу Соборной площади, рассыпавшись в цепь, пересекая проспект. Арестованные офицеры-пулеметчики предложили стать за наводчиков. Командовавший всеми урядник ответил, что у него все хорошие и опытные пулеметчики и что казаки никого не выдадут. Постояв немного, толпа снова двинулась вперед. Урядник 27‑го полка подавал команды протяжно и очень громко: «Без моей команды огня не открывать! Патрон боевой! Всем зарядить винтовки, прицел постоянный! Пулеметчикам вставить ленты!» Передние ряды толпы, видя приготовления казаков, временно остановились, но под напором задних рядов снова двинулись вперед. До гауптвахты оставалось уже 150 шагов. «Трубач — тревогу! Винтовки на руку!» — раздавались команды урядника. «Движение вперед — огонь открою сразу!» — крикнул он в толпу. Приближавшиеся зашумели, загудели, взревели, но остановились. Урядник потребовал отправить к нему парламентеров, чтобы узнать, чего хотят пришедшие. В ответ — шум, крики, угрозы, площадная брань, но… парламентеров выслали. Подошедшие парламентеры требовали от урядника выдачи «ахвицеров контрреволюционеров», на что он ответил, что таких лиц на гауптвахте нет и ни одного человека толпе он не выдаст. Указывая на готовых к стрельбе казаков, урядник спокойно советовал разойтись. Парламентеры ушли, из толпы послышались громкие крики, нецензурная брань, но вперед никто двинуться не решился. Пошумев еще некоторое время, толпа постепенно разошлась. Раздалась команда урядника: «Вынь патрон, трубач — труби отбой». Но старый караул ушел с гауптвахты только поздно вечером. Офицеры благодарили казаков за спасение. Те отвечали: «Мы рады, что спасли казаков-офицеров, благодарности нам не нужно. Мы выполнили наказ покойного Атамана. Нас обманули. Теперь мы видим, что нам — казакам — с „товарищами“ каши не сварить. При восстании будем воевать вместе…» Режим на новочеркасской гауптвахте стал стремительно смягчаться. Караульные казаки под честное слово начали поодиночно отпускать офицеров за кипятком, за вином, некоторых даже и ночевать домой. Тех, кому более остальных грозил расстрел, отпускали в первую очередь, давая понять, что не будут особенно против, если те не вернутся.

Донской казак и офицер-артиллерист Иван Иванович Фомин, бывший узником новочеркасской гауптвахты, вскоре после того, как казачьи караулы на ней были большевистской властью заменены на красногвардейские, вспоминал:

«…Март 1918 г. Добираюсь до Новочеркасска, в котором хозяйничают непрошенные красные части. Третий — и самый страшный арест. За неимением мест в переполненной до отказа тюрьме, меня водворяют на гарнизонной гауптвахте, караул которой состоит исключительно из шахтеров. Эти человеческие существа со звероподобными лицами увешены пулеметными лентами, ручными гранатами и наганами… Отсюда многим и многим единственный путь был — дорога в смерть. Здесь был заключен, до моего прибытия, преемник Атамана Каледина доблестный генерал Назаров. Мужественно встречая смерть, в последнюю минуту скомандовал он расстреливавшим его: „Сволочь, стрелять, как казаки… Пли!..“

„Сволочь“, как оказалось, не умела хорошо целить, так как один из группы расстреливаемых — бывший временный Атаман Волошинов — после расстрела был еще жив… И когда палачи удалились, он дополз до одной из лачуг на окраине города, умоляя о помощи… Но нет предела человеческой подлости!.. О том было сообщено красным, и страдалец был пристрелен.

Вечная слава Героям-мученикам. Вечное проклятие доносчикам.

В камере № 15 гауптвахты кроме меня находилось шесть польских офицеров и один отставной старик-полковник. Все мы ожидаем своей участи. Жуткими ночами слышится шум подъезжающего броневого автомобиля и характерное цоканье лошадиных копыт конвоя. Машина останавливается… Шаги и лязганье оружия в коридоре, по обеим сторонам которого находятся камеры с заключенными. Затем все стихает. В гробовой тишине чей-то голос начинает выкрикивать фамилии. Ужас, неописуемый ужас входит во все фибры существа… Сердце готово выскочить из груди… Буду ли я следующим?.. Всякий раз из различных камер слышится ответ: „Я“ и „Здесь“… Затем скрип отворяемых и затворяемых дверей. Жертвы окружаются вооруженным до зубов конвоем, выводятся из помещения гауптвахты и втискиваются в бронированный автомобиль. Шум удаляющейся машины с ее конвоем… Все стихает. И все это повторяется каждую ночь!..

За городом обреченные (по терминологии убийц): „Отправлялись на Харьков…“ Сколько раз я слышал эту гнусную фразу, относящуюся и ко мне! И сколько раз я в мыслях готовился к смерти! Но Господь судил иначе…»

Несколько остававшихся в занятом красными Новочеркасске атаманцев озаботились обеспечением безопасности своих близких и родственников, а также сохранностью предметов своего полкового музея. Еще осенью 1917 года, в разгар наступавшей смуты, было принято важное решение эвакуировать на Дон все ценное имущество офицерского собрания, с музеем, архивом и основной частью библиотеки лейб-гвардии Атаманского полка из Петрограда. Для перевозки всех этих ценностей потребовалось без малого восемь железнодорожных грузовых вагонов. Все было бережно упаковано специально командированными с фронта офицерами и нижними чинами, организовавшими погрузку и доставку полкового имущества в Новочеркасск. Несмотря на многочисленные трудности и опасности, атаманские вещи благополучно добрались до места назначения, где усилиями генерала Тимофея Васильевича Михайлова и других атаманцев были приняты и спрятаны от посторонних глаз. Именно по причине этих хлопот некоторые офицеры-атаманцы и не успели вовремя покинуть Новочеркасск и присоединиться к отряду походного атамана. Командующим «революционными» казачьими войсками в Новочеркасске был назначен бывший лейб-казак Михаил Митрофанович Смирнов, в свое время за отличия произведенный в офицеры в 8‑й Донской казачий полк. Смирнов окружил себя казаками-помощниками, среди которых было немало тех, кто не питал каких-либо симпатий к большевизму. Среди таковых был и приказный 2‑й сотни лейб-гвардии Атаманского полка Гавриил Перфилов. Когда 16 февраля красные объявили обязательную регистрацию офицеров, он снабдил всех оставшихся в Новочеркасске атаманцев регистрационными карточками, не занося их в большевистские списки, и даже хранил от реквизиции ценное и фамильное оружие старших атаманцев прямо в революционном штабе Смирнова. Когда лейб-казак генерал Александр Митрофанович Греков попросил Смирнова взять на сохранение его коллекцию старинного оружия, Смирнов отправил за ним своего племянника — выростка лейб-гвардии Атаманского полка. Последний ранее был в услужении в Петербурге у брата генерала — атаманца Константина Митрофановича Грекова, прекрасно знал обоих. Делалось все это либо втайне от большевиков, либо под хитроумно придуманными «благовидными» предлогами. Дежурившие в большевистском штабе гвардейские казаки, замечая в расстрельных списках знакомых офицеров Гвардейской бригады, под какими угодно предлогами брались переписывать списки, исключая из них известные фамилии. Кроме искреннего «спасибо», эти казаки ничего не могли получить от спасенных офицеров и членов их семей, а сами рисковали головой. Справедливости ради стоит заметить, что такие «революционные» казаки, как Смирнов и Перфилов, спасли множество жизней в те страшные дни. Эти казаки оказали несчетное количество услуг офицерам Гвардейской казачьей бригады, их родственникам и знакомым, руководствуясь исключительно чувствами гвардейской казачьей солидарности.

Любопытна попытка казачьего революционного штаба под началом Смирнова сохранить для будущего кадры Гвардейской казачьей бригады — путем формирования «Гвардейского донского казачьего революционного полка». Получилась, правда, только одна сотня в несколько десятков старых казаков, из ранее служивших в лейб-гвардии Казачьем, Атаманском полках и Гвардейской донской батарее. Порядки в этой революционной сотне были времени Керенского, с выборным началом и сотенным комитетом. Казаки, конечно, были разболтаны, но все же эта сотня не запятнала себя ни расстрелами, ни грабежами. Особенно примечательно, что со стороны ее казаков не только не было поползновений разделить между собой богатое имущество старых гвардейских казачьих частей, находившееся в Новочеркасске, а частью и на сборных пунктах (в Каменской станице и кременском хуторе Фролове), но, напротив, казаки сотни принимали участие в обеспечении сохранности этого имущества. Последнее служит неоспоримым доказательством, что казаки «гвардейской революционной» сотни смотрели на свою службу у красных как на явление временное, как на относительно мирную и тихую пристань в бушующем кругом море революционных событий. Выборные командиры сотни неукоснительно избирались из старых кадровых урядников, ибо из офицеров Гвардейской бригады никто не пошел, несмотря на то что казаки неоднократно обращались к ним с просьбами поступать к ним в сотню с гарантиями немедленного избрания в командиры. Многие казаки из этой сотни и окружения Смирнова впоследствии примут горячее участие в Общедонском восстании, а некоторые станут и членами Войскового Круга.

17 февраля, еще перед расстрелом атамана Назарова, был обыск музея лейб-гвардии Атаманского полка, временно размещенного офицерами-атаманцами в ящиках в сарае дома лейб-казака Константина Ростиславовича Поздеева. Из первого же разбитого красными матросами ящика посыпалось трофейное оружие Германской войны. Поражала тупая злоба большевиков даже по отношению к чуждым им вещам: красные вынули из рамки и изорвали старый фотоснимок 1860 года, запечатлевший офицеров 3‑го дивизиона лейб-гвардии Атаманского полка во главе с полковым командиром генералом Дмитрием Ивановичем Жировым. О начавшемся покушении на музей удалось сразу сообщить в революционный штаб Смирнова, откуда немедленно были направлены вооруженные казаки, выгнавшие матросов. Содержимое ящиков было приведено в порядок, а на опечатанную дверь сарая наклеена бумага за подписью Смирнова, с печатью его штаба, запрещавшая реквизицию предметов полкового музея. Этим обыски удалось прекратить. В дальнейшем у офицеров-атаманцев получилось перевезти и спрятать часть полковых регалий в запасниках Донского музея в Новочеркасске, также взятого под охрану смирновцами и голубовцами. Другую часть вместе с имуществом своей походной церкви атаманцы тайно поместили в подвалах войскового Вознесенского собора. Все эти действия в тогдашних условиях были весьма непростыми и сопровождались большим риском. В любой момент, несмотря на наличие любых удостоверений, офицер мог быть убит какой-нибудь бандой пьяных солдат и матросов прямо на улице. Поэтому просто пребывать в домах и тем более передвигаться по городу необходимо было с максимальной осторожностью и с колоссальным нервным напряжением. Но благодаря риску атаманцев и Божьей помощи в те жуткие дни, благодаря любви и верности к своей родной части удалось сохранить полковые реликвии.^[6]

Еще раз стоит отметить, что большинство служивших у Голубова и Смирнова «революционных» рядовых лейб-казаков и атаманцев, вне сомнения, отлично знали адреса полковых музеев и представляли стоимость их ценностей. Но с их стороны не возникло никаких посягательств.

Отношения между «революционными» казаками и «товарищами» в Новочеркасске всё больше и больше портились. Как отмечалось, бывшим с Голубовым и Смирновым казакам Новочеркасск в начале 1918 года обязан сохранением многих жизней и казачьих святынь. Нет никаких сомнений, что офицеров и жителей города от рук красногвардейцев и матросов погибло бы гораздо больше, если бы им не стали противодействовать голубовцы и смирновцы. Сам войсковой старшина Голубов засобирался было отправиться вдогонку за отрядом походного атамана генерала Попова, обещая разгромить того в Сальских степях, однако казаки голубовского отряда проявили массовое нежелание участвовать в этом деле. Не рискнув упорствовать и настаивать на своем, учтя перемены в настроениях подчиненных, Голубов переиграл свои планы, но с небольшой группой наиболее преданных ему соратников все же отправился в Сальский округ. Там благодаря местным сочувствующим большевикам доносителям он разыскал и пленил Митрофана Петровича Богаевского — бывшего помощника атамана Каледина, после смерти последнего сложившего с себя полномочия и уехавшего из Новочеркасска (Митрофан Петрович Богаевский приходился младшим братом отправившемуся с Корниловым на Кубань атаманцу генералу Африкану Петровичу Богаевскому). Голубов арестовал Митрофана Петровича в доме калмыцкого гелюна (буддийского жреца) станицы Денисовской, а заодно тайно, готовясь к дальнейшему осложнению отношений с большевистскими властителями, Голубов пытался вступить в переговоры с походным атаманом генералом Поповым, о чем еще пойдет речь ниже. Старавшийся держать нос по ветру Голубов понимал, что «вознесшему его на вершину славы» союзу фронтового казачества с большевиками скоро придет неминуемый конец, и стал играть на два фронта. То, что казаки в принципе не могли быть серьезной опорой большевиков на Дону, помимо Голубова прекрасно понимал и Смирнов. Разве что один ограниченный и туповатый Подтелков никак не мог осознать этого. Большевистское руководство, в свою очередь, никогда по-настоящему не доверяло казакам, хоть и «революционным», считая их на тот момент необходимыми, но временными попутчиками. Готовясь к скорым неизбежным столкновениям с «товарищами», Голубов и Смирнов пытались заполучить себе казачью артиллерию, под благовидными «для революции» предлогами переправив ее в Новочеркасск из станицы Каменской. Узнав об этом, чуя неладное, ростовские большевики все же в последний момент отменили соответствующий приказ Смирнова.

Недели через три, из-за растущего напряжения и постоянных стычек с казачьим гарнизоном Новочеркасска, банды пришлых красногвардейцев и матросов схлынули в Ростов. Туда же убыл Подтелков и большевистский начальник Медведев. В Новочеркасске остались казачьи части и красный Титовский революционный полк, сформированный из донских крестьян, ведший себя относительно тихо. Этому предшествовало общее собрание новочеркасского гарнизона, прошедшее в 20‑х числах марта в городском театре, созванное для обсуждения вопросов разногласий между «революционными» казаками и Красной гвардией. Театр был переполнен. Председательствовал Голубов. Все начиналось спокойно, пока не принесли перехваченную телеграмму. Не догадываясь о содержании или делая вид, Голубов начал сразу читать ее громко вслух. Телеграмма была за подписью ушедшего в Степной поход полковника Мамантова. Это был его призыв ко всему Дону восстать и «изгнать красную нечисть — большевиков — из пределов Донской области». На мгновение в театре все затихло, а затем раздался гром аплодисментов и «ура» казаков. Побагровевший Голубов, как разъяренный зверь, метался по сцене, кричал и ругался, топал ногами в стремлении сгладить столь неожиданно бурную антибольшевистскую реакцию. Казаками из зала стали вноситься предложения: 1) Красной гвардии покинуть собрание, 2) если оставить, то без права голоса, 3) выгнать всех жидов и иноверцев из Новочеркасска… Президиум поднялся и покинул театр. Вместе с ним удалился и Голубов. Группами стали расходиться красногвардейцы и матросы. А за ними с осторожностью и казаки, ведь очень многие красные были при оружии.

Через несколько дней в кадетском корпусе состоялся другой митинг, на котором выступал плененный Голубовым Донской Златоуст Митрофан Петрович Богаевский. Наряду с расстрелом атамана Назарова этот митинг имел большое значение для дальнейшего хода событий на Дону. Зал также был переполнен. Не всем желающим хватило мест, многие стояли в проходах. Присутствовали в основном казаки. В зал вошли Голубов, Смирнов, комиссар Ларин. За ними под сильным конвоем с примкнутыми штыками ввели Богаевского. Все стихло. Голубов предоставил слово Ларину. Тот начал обычную пропагандистскую речь, которая быстро казакам надоела. Несмотря на все старания Голубова разрядить возникшее в зале напряжение, слушатели прогнали комиссара с трибуны. После призывов к спокойствию и напоминаний о свободе слова речь предоставили Богаевскому. Зал затих, все начали внимательно слушать. С задних рядов раздались крики, призывающие оратора перейти в середину зала, потому что не слышно. Трибуну перенесли на середину, куда перешли Голубов и Богаевский с конвоем. Снова начал свою речь Митрофан Петрович. Он говорил в полной тишине, слушатели боялись пропустить хотя бы одно слово. Богаевский говорил непрерывно более трех часов, без жестов и какой-либо подчеркнутой мимики, с одной интонацией, не используя никаких патетических приемов: просто, спокойно, ясно и понятно, очень смело и правдиво. Он изложил свое ви`дение революции в России, рассказал о захвате власти большевиками и разгоне ими Учредительного собрания, отчитался за период работы помощником атамана Каледина, рассказал о пятикратном отказе генерала Назарова от атаманской власти, указал на ошибки самих казаков, приведшие к нынешней ситуации на Дону. По окончании речи казаки сидели какое-то время тихо, а после весь зал, включая даже конвойных, начал аплодировать. Богаевского поспешили увести. Это было его последнее публичнее выступление, которое произвело на казаков очень глубокое впечатление. Повсюду в Новочеркасске пересказывали его речь, обсуждали, соглашались. Узнав о результатах митинга в кадетском корпусе, большевистское начальство потребовало Голубова и Смирнова в Ростов для разбирательства. Не ожидая для себя ничего хорошего, оба не поехали. Казаки голубовского отряда стали разъезжаться по своим станицам и хуторам, окончательно убедившись, что им с красными не по пути. Прошел слух о том, что в Ростове готовят сильный карательный отряд против Новочеркасска.

В станицах и хуторах по всему Дону начала распознаваться подлинная сущность большевизма. Станичники, и в том числе фронтовики, всё больше и больше осознавали его несовместимость с казачьей жизнью и необходимость оборонять родной Дон от красных, спасая себя от неминуемого уничтожения. Глубинного большевизма в казачестве вообще не было, да и быть не могло. Казачество с его хозяйственным, глубоко патриархальным укладом, покоящимся на прочных традициях и на относительной (в сравнении с прочим населением России) культурности, при очень малом проценте неграмотных было органически чуждо большевизму^[7]

Если рядовое казачество массово поддалось течению «нейтралитета», то только потому, что этим путем рассчитывало избежать борьбы и порабощения большевизмом, что уже отмечалось ранее. Рядовое казачество поначалу не желало верить своим лидерам, что избежать большевистской власти над собой без организованного вооруженного противостояния в сложившихся обстоятельствах уже невозможно. Именно этим следует объяснить временную потерю авторитета атаманом, Кругом, казачьей интеллигенцией и офицерством. Однако казаки отвернулись от них без лютой, присущей большевикам злобы. Массовых убийств своих офицеров казаками вообще не было, а если и были одиночные случаи расправы, то здесь основанием являлось сведение старых личных счетов, а не политические убеждения. Правда, в начале «трудового казачьего движения» были случаи выдачи офицеров большевикам, но здесь играла роль не злоба к первым, а страх перед силой последних. Наряду с этим имело место множество случаев скрытия своих офицеров казаками. В дневнике большевистского комиссара Пугачевского, приставленного к революционному казачьему отряду Голубова, читаем: «Каким образом нам удалось взять Новочеркасск, когда полгорода настроено враждебно, трудно сказать». Эта враждебность, сразу чувствовавшаяся большевиками с первых дней их прихода на Дон, с течением времени усиливалась, и красногвардейцы не рисковали удаляться от железных дорог и городов. Казачество, раздражаемое декретами, требующими коренного изменения привычного уклада жизни и полной реорганизации казачьей власти, раздражаемое поборами и советским гнетом, одновременно заметило и слабость большевиков на местах…

В конце февраля особым большевистским декретом на Дону было предъявлено требование: всем станицам выдать всех скрывающихся офице- ров и оружие. Примечательно, что в ответ ни одна донская станица офицеров не выдала и ни одной винтовки не сдала. В конце февраля в станице Гундоровской Донецкого округа собралась группа вооруженных казаков во главе с хорунжим Михаилом Акимовичем Сухаревым, уроженцем хутора Красного Каменской станицы. Эта группа стала рассылать воззвания о необходимости немедленного казачьего выступления против большевистских банд. С ближайших рудников в Гундоровскую был послан карательный отряд в 60 человек. В полночь на 1 марта казаки запустили этот отряд в станицу, разоружили и заключили под стражу. 3 марта попытка красных с рудников повторилась. И снова гундоровцы арестовали наиболее ретивых членов отряда, а остальных разоружили и прогнали восвояси. Так весь март здесь прошел в столкновениях небольших большевистских отрядов с такими же пока малочисленными группами местных казаков. Один из таких отрядов самозащиты возглавил гундоровец есаул Рытиков.

8 марта в том же Донецком округе, у западных границ Области Войска Донского, казаки станицы Луганской разобрали железнодорожный путь к городу Луганску, для того чтобы отбить этапируемых туда из Каменской на расправу чекистам несколько десятков офицеров. Луганцы окружили остановившийся поезд и отняли у конвоя арестованных, твердо решив более не допускать вывоза красными за пределы родной Области кого-либо из казаков. Присланная в ответ карательная экспедиция большевиков вновь арестовала этих офицеров. Бедная оружием самоорганизовавшаяся луганская дружина была вынуждена уступить превосходящей силе. Одному офицеру удалось тогда бежать и впоследствии присоединиться к донским партизанам походного атамана генерала Попова аж в станице Нижне-Курмоярской. Большевистский карательный отряд побоялся трогать луганцев, учитывая уже заметный в казачьей среде накал настроений. Бывший атаманец и будущий генерал, а на тот момент полковник Александр Степанович Секретев был одним из тех арестованных. Впоследствии рассказывал, как луганцы разобрали всех освобожденных по своим куреням, где принимали весьма радушно. Когда в станицу прибыл красный отряд, произошла очень короткая перестрелка, во время которой полковник Секретев был ранен в шею. Это его и спасло. Как раненого, его оставили в станице, остальных отнятых у луганцев офицеров повели ночью с фонарями в сторону города и расстреляли в какой-то балке. Ранение Секретева оказалось несерьезным, по распоряжению красных властей его этапировали поездом, но уже в Новочеркасск. Секретева присоединили к одиннадцати офицерам лейб-казакам и еще двум донским войсковым старшинам, спасенным «революционными» казаками из луганской тюрьмы, переправляемым теперь на новочеркасскую гауптвахту. Вместе с Секретевым в вагон посадили и еще одного арестованного атаманца, кавалера Георгиевских крестов всех четырех степеней, урядника Ивана Андреевича Щепелева. Все благополучно добрались до Новочеркасска уже 9 марта и вскоре были отпущены с гауптвахты под «поручительство казаков гвардейской революционной сотни», с выдачей документов на право жительства в Новочеркасске, без разрешения выезда из города.

9 марта наблюдались разрозненные выступления казаков против красной власти в станицах Каменской и Усть-Белокалитвенской все того же Донецкого округа, а также в станице Хомутовской Черкасского округа на юге Области. Дон явно начинал выздоравливать от «нейтралитета». 18 марта на другом восточном краю Войска против красных восстала станица Суворовская, бывшая станица Кобылянская. Так началось не заставившее себя долго ждать, как пророчили многие современники, массовое восстание донских казаков против большевистской власти. На этих событиях мы подробнее остановимся позднее, а пока вернемся немного назад и рассмотрим Степной поход донцов под руководством генерала Петра Харитоновича Попова и участие в нем Атаманского конного отряда.

Отправившиеся с походным атаманом 12 февраля из Новочеркасска силы добрались до станицы Старочеркасской, которая поспешила объявить «нейтралитет», но приняла партизан хорошо. Здесь планировалась ночевка. По пути партизаны видели маячившие дозоры голубовцев, наблюдавших за их движением и подходивших так близко, что можно было перекликаться. Никто ни в кого не стрелял. Проводив партизан до Старочеркасской, голубовские разъезды пропали из вида. Генералу Попову и его штабу необходимо было организовать разрозненные отряды и наладить управление. Сначала решили сделать это в Старочеркасской, но погода внесла свои коррективы: лед на Дону был ненадежен, и следовало поторапливаться с переправой. Набросав на лед досок, с раннего утра на другой берег стали отправлять артиллерию и обозы. Сборным пунктом был назначен старочеркасский задонский хутор Арпачин. Запасную переправу подготовили в станице Манычской. Там возникла небольшая стычка с местными казаками-фронтовиками, окончившаяся, слава богу, без жертв. Пока шла переправа, походный атаман генерал Попов в станице Ольгинской вел переговоры со стоявшим там генералом Корниловым, предлагал объединять силы и вместе уходить в Сальские степи. Несмотря на то что за совместный поход с донцами в Задонье стояли многие добровольцы, Корнилов настоял на своем, окончательно приняв решение отправиться на Кубань. Не добившись объединения сил, Попов уехал из Ольгинской к своим войскам.^[8]

Из станицы Старочеркасской в этот день некоторая часть партизан под влиянием пропаганды председателя Союза донских дворян А. П. Леонова ушла в Ольгинскую на присоединение к добровольцам. Это были отряды полковника Краснянского, есаула Бокова, Баклановский отряд есаула Власова, а также группа офицеров казаков и неказаков из тех, что покинули Новочеркасск одиночным порядком. Также в Старочеркасской частично самораспустилась 2‑я сотня Новочеркасской дружины, державшая оборону у станицы Аксайской и пришедшая напрямую в Старочеркасскую после перестрелки у наплавного моста через Аксай с рабочими Аксайского стекольного завода Добровольского. В Старочеркасской все тем же Леоновым, очевидно, под влиянием сторонников Екатеринодарского направления из высших чинов Добровольческой армии, для того чтобы увести донских партизан в распоряжение генерала Корнилова, был задуман переворот, имевший целью сместить походного атамана генерала Попова и заменить его другим лицом. Таким лицом намечался полковник Мамантов, которому в хуторе Арпачине было сделано соответствующее предложение. Мамантов отклонил его и доложил об этом генералу Попову, вследствие чего А. П. Леонов, зная крутой нрав походного атамана, поспешил убыть к добровольцам.

В хуторе Арпачине была объявлена дневка для подсчета сил партизан, производства реорганизации отрядов, установления количества имевшихся запасов и количества совершенно небоеспособного элемента из частных лиц, последовавших за походным атаманом. Из 16 остававшихся в подчинении походного атамана отрядов, из которых некоторые имели по 30—40 человек, были организованы восемь более крупных (не считая отдельных батарей). Все эти силы объединились в названный «Отрядом вольных донских казаков» (вольных — то есть независимых от большевистской власти) под общим командованием походного атамана генерала Петра Харитоновича Попова, при его начальнике штаба полковнике Владимире Ильиче Сидорине. При штабе был трехцветный русский национальный бело-сине-красный флаг. 14 февраля в Арпачине произошел еще небольшой «отлив» личного состава — ушла в свою станицу Константиновская дружина. Из одиночных офицеров, ушедших из Новочеркасска с партизанами и не убывших к Корнилову, девятым отрядом была организована еще одна конная сотня под командой полковника Чернушенко. Таким образом, Отряд вольных донских казаков здесь составили:

1) отряд войскового старшины Семилетова Эммануила Федоровича (две конных и три пеших сотни, подрывная и пулеметная команды, двухорудийная батарея, медицинский околодок и обоз — всего 701 человек, 2 орудия и 13 пулеметов);

2) отряд сотника (в Степном походе носил погоны есаула) Назарова Федора Дмитриевича (две конных сотни и подрывная команда при 5 пулеметах и околодке — всего 252 человека);

3) отряд полковника Мамантова Константина Константиновича (две пеших сотни при 4 пулеметах — всего 205 человек);

4) Атаманский конный отряд полковника Каргальского Георгия Дмитриевича (его состав подробно опишем ниже);

5) юнкерский конный отряд есаула Слюсарева Николая Павловича (96 человек при 3 пулеметах);

6) конно-офицерский отряд (сотня) полковника (упоминается также войсковым старшиной) Чернушенко (85 человек при 3 пулеметах);

7) штаб-офицерская пешая дружина генерала Базавова Михаила Васильевича (116 человек при 2 пулеметах);

8) офицерская боевая конная дружина войскового старшины Гнилорыбова Михаила Николаевича (106 человек при 3 пулеметах);

9) инженерная сотня генерала Моллера Александра Николаевича (36 человек при одном пулемете);

10) 1‑я отдельная батарея есаула (упоминается также подъесаулом) Неживова Терентия Трифоновича (38 человек при 2 трехдюймовых орудиях и 2 пулеметах системы Льюиса);

11) 2‑я отдельная батарея есаула Кузнецова (22 человека при одном орудии и одном пулемете Льюиса).

Итого в указанных отрядах 1749 человек, из них 1727 человек боевого состава: 1110 штыков и 617 сабель при 5 орудиях и 40 пулеметах. Каждый отряд имел свой значок. Строевой состав составляла в основном донская учащаяся молодежь и офицеры, совсем юных было более половины от общей численности.

В нестроевой части Отряда вольных донских казаков (помимо 22 нестроевых, числившихся в вышеуказанных отрядах) был 251 человек, среди которых:

1) штаб Отряда вольных донских казаков (31 человек при одном пулемете);

2) артиллерийское управление и его обоз (36 человек при одном пулемете);

3) походный госпиталь (21 человек, не считая сестер милосердия);

4) калмыцкая группа членов Войскового Круга и духовенства (22 человека, в дальнейшем очень способствовавших привлечению в Отряд казаков-калмыков);

5) группа общественных деятелей (18 человек).

Во всем Отряде рядовыми партизанами, сестрами милосердия и поварихами состояло 78 девушек и женщин. В обозе артиллерийского управления находилось около 200 артиллерийских снарядов, полмиллиона патронов, около тысячи ручных гранат, пять пулеметов, около 500 винтовок и прочее военное имущество. При штабе было и Особое отделение — бывшее Особое отделение штаба Ростовского военного округа, состоявшее из начальника — инженера Афанасьева Дмитрия Митрофановича, его помощника на должности чиновника для особых поручений — хорунжего Падалкина Алексея Петровича и 16 секретных сотрудников. Немного забежав вперед, стоит сказать, что при помощи этого Особого отделения своего штаба генерал Попов руководил всей работой по подготовке казачьих восстаний в округах Области Войска Донского, не жалея никаких средств и не упуская никакой возможности. Первые результаты этой работы сказались уже 4 марта, всего через 20 дней после оставления партизанами Новочеркасска, что стало началом стихийного народного движения сопротивления большевистской власти. Об этом речь поведем позднее.

Численный состав всего Отряда вольных донских казаков на начало Степного похода составлял 2000 человек. Численный состав в ходе похода не раз менялся, дойдя наибольшим своим числом к 20 марта до 3000 человек.

В самом начале похода, в Задонье, всем было передано распоряжение: «Мы идем на голод и холод и почти верную смерть. Всем кто хочет „распыляться“ — явиться в штаб, где имеются бланки и печать советского пехотного полка (подпись подделывается артистически), получить документ на любую фамилию и „распылиться“». Желающие воспользоваться таким распоряжением нашлись, но, к чести сказать, таковых было немного. Оставшиеся были полны решимости драться с красными за свой родной Дон и казачество.

Атаманский конный отряд — сохранявшийся кадр лейб-гвардии Атаманского полка — состоял из 92 человек при 3 пулеметах. Командовал отрядом полковой командир атаманцев полковник Георгий Дмитриевич Каргальский. Его помощниками были есаулы Григорий Святославович Греков и Михаил Георгиевич Хрипунов. Значком отряда служил старый голубой командирский значок лейб-гвардии Атаманского полка на казачьей пике с вышитым на нем изображением полкового нагрудного знака атаманцев. 1‑ю полусотню отряда, которой непосредственно командовал есаул Хрипунов, составляли офицеры и нижние чины старого полка. Среди таковых были: есаулы Виссарион Владимирович Андриянов и Николай Авраамович Дьяков; подъесаулы Александр Николаевич Рудаков, Иван Иванович Попов, Леонид Васильевич Васильев, Алексей Владимирович Михайлов, Арсений Алексеевич Воинов (1‑й) и Владимир Николаевич Воинов (2‑й); сотники Петр Иванович Кумшацкий и Георгий (Юрий) Алексеевич Карпов, а также хорунжий Стефан Иванович Широков. Был здесь и ранее прикомандированный к полку хорунжий Георгий Михайлович Каменнов, а также собиравшийся выходить офицером в Атаманский полк юнкер Новочеркасского казачьего училища Николай Николаевич Рудаков.^[9]

В этой же 1‑й полусотне состояли хорунжий Николай Николаевич Туроверов со своим младшим братом Александром, кадетом Донского корпуса, — оба бывшие чернецовцы. Старший брат — Николай Николаевич Туроверов — успел немного послужить нижним чином в составе старого лейб-гвардии Атаманского полка, был отправлен в Новочеркасское казачье училище, но не успел окончить свое обучение в нем.^[10]

Здесь же, в 1‑й полусотне Атаманского отряда, были и неразлучные друзья, тоже бывшие чернецовцы Николай Иванович Кузнецов и Петр Владимирович Карпов (Пепа Карпов, сын старого атаманца, вскоре после описываемых событий произведенного в генералы Владимира Ананьевича Карпова). Как отмечалось, в состав 1‑й полусотни входили и некоторые немногочисленные нижние чины старого лейб-гвардии Атаманского Наследника Цесаревича полка, среди которых известен подхорунжий Ершов.

2‑я полусотня Атаманского отряда состояла из офицеров армейских донских казачьих полков.

Помимо вышеуказанных персоналий в Атаманском конном отряде в Степном походе известны: есаул Владимир Феоктистович Дукмасов, подъесаулы Василий Михайлович Ажогин и Вениамин Маркианович (Маркович) Макаров, сотники и родные братья Константин и Михаил Александровичи Скасырские, сотник Юрий Иванович Абрамов, хорунжий Василий Львович Васильев и вольноопределяющийся Георгий Алексеевич Быкадоров.^[11]

В Степном походе, вне состава Атаманского конного отряда, принимали участие и некоторые ранее служившие в лейб-гвардии Атаманском Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полку офицеры: старые атаманцы генералы Николай Павлович Карпов^[12] и Василий Матвеевич Родионов, полковник Александр Николаевич Попов и войсковой старшина Василий Васильевич Родионов.

Отдельно здесь стоит упомянуть и еще одного участника Степного похода — летчика Константина Михайловича Жеребцова, который в эмиграции будет жить в Атаманском доме, «породнится» с атаманцами и будет считаться членом полковой семьи.

Командующий Отрядом вольных донских казаков генерал-майор Петр Харитонович Попов до начавшихся на Дону сражений Гражданской войны не имел боевого опыта. Все годы Мировой войны он оставался начальником Новочеркасского казачьего училища. Генерал Попов был прекрасным администратором, политиком и большим знатоком казачьей души; сам родовой казак из донской глубинки, из крепкой патриархальной семьи. Его отец был известным на Дону исследователем казачьей истории, основателем и первым заведующим Донского музея в Новочеркасске — старейшего музеея на юге России. Генерала Попова можно назвать настоящим ревнителем донского казачества. Он был лицом казачьего дела, казачьего движения. Наверное, именно таким и должен был быть лидер донцов в Степном походе. Он идеально подходил для выполнения одной из главных целей похода — сохранения организационного ядра будущей Донской армии. Весьма популярными среди партизан частушками о генерале Попове были сложенные «степняками» следующие строки про «Журавля»:

 

Славный атаман походный

И храбр и бодр, без суеты,

Попов — казак донской природный…

 

С точки зрения казачьей харизмы походному атаману уступал его начальник штаба полковник Владимир Ильич Сидорин. Но уж точно он не уступал Петру Харитоновичу в боевом опыте и оперативно-тактической подготовке. Вот и его краткая характеристика, в виде частушки исполнявшаяся подчиненными партизанами:

 

Стратег и тактик наш Сидорин,

Душа и ум степной борьбы,

Всегда спокоен, не задорен…

 

Поздно вечером 13 февраля в хуторе Арпачине произошло и первое на левобережье небольшое боевое столкновение партизан. После их переправы инженерная сотня, как и было приказано, подорвала лед на Дону. Уже следовавших в хутор подрывников обстреляли казаки-фронтовики станицы Манычской. Был открыт и ответный огонь. Эти же манычцы накануне, в ночь на 13 февраля, обстреливали и юнкерские разъезды. В обоих случаях обошлось без жертв. Когда главные силы Отряда ночевали в Арпачине, отряд сотника Назарова ночевал в Манычской, где казаки станицы держали себя вызывающе. Посланный утром 14 февраля разъезд в станицу Багаевскую был там обстрелян ружейным и пулеметным огнем. Потом утверждали, что «кадеты вырезали станицу Манычскую и два ее хутора», чего, разумеется, на самом деле не было и быть не могло. Пришлось уговаривать багаевцев отправить делегацию в Манычскую, дабы они могли лично убедиться в абсолютной лживости этих ужасающих слухов. Когда это было устроено, станица Багаевская больше не трогала партизан, и их разъезды свободно передвигались по Багаевскому юрту 14 и 15 февраля. Однако слухи о том, что партизаны якобы вырезают целые населенные пункты, сопровождали Отряд во время всего Степного похода, и командование ради опровержения слухов неоднократно направляло в «вырезанные» места подобные делегации.

14 февраля в Арпачине был произведен смотр всей маленькой партизанской армии. На построение отряды пришли с песнями. Собравшиеся и глазеющие в сторонке жители хутора были настроены различно. Одни были полны сочувствия: «И как же они, бедные дети, будут воевать?» Другие — озлоблены: «Ироды окаянные, кадеты проклятые, передушить бы вас всех!» Но наиболее многочисленные зеваки выражали свое абсолютное безразличие: «Подумаешь, вояки тоже». После смотра генерал Попов, спокойный и уверенный в своих партизанах, держал слово. Он напомнил об их доблести в предыдущих боях и указал задание, возложенное на них войсковым атаманом, — сбережение кадров будущей Донской армии, поднятие казаков на борьбу с большевизмом: «В настоящее время трудно сказать, каким путем это удастся осуществить, путь укажет обстановка». Походный атаман отметил, что Добровольческая армия генерала Корнилова для совместных действий с партизанами идет другой дорогой. Потребовал всем соблюдать полный порядок и дисциплину в подразделениях без каких-либо комитетов и митингов. Предостерег, что пьянство, игра в карты, грабежи и обиды местного населения будут строго караться: «…вплоть до изгнания из Отряда». Требовал также бережливости к казенному имуществу и указал, что в целях сбережения денежных средств, жалованье до поры до времени выдаваться не будет. Все сказанное нашло одобрение партизан и даже большинства слушавших генерала Попова местных жителей. Походный атаман сразу же показал пример экономии и нетребовательности, приказав купить за его личные денежные средства «лантух» (большое покрывало), который был бы покрышкой на сено или солому во время ночевок вповалку с чинами своего штаба.

15 февраля от хутора Арпачин, по грязи весь Отряд двинулся на хутор Веселый, до которого было с полсотни верст. Еще не втянувшиеся в подобные переходы молодые партизаны едва плелись уже на первой половине пути. Многие в кровь растерли себе ноги. Боковым охранением главных сил со стороны Дона был конный отряд Назарова, а со стороны степи — конный юнкерский отряд. К вечеру подморозило, кони начали спотыкаться на льду. В Веселом походный атаман был принужден учредить судебно-следственную комиссию и отрядный суд. Вызвано это было тем, что догонявшая Отряд группа партизан полковника Биркина, желая поскорее соединиться с ушедшими на Веселый силами, при требовании от хуторского атамана обывательской подводы в хуторе Арпачине «случайно» застрелила одного местного казака. На следующий день отец убитого приехал в Веселый с жалобой к походному атаману. Генерал Попов лично знал убийцу — войскового старшину Тихонова, допускал возможность «несчастного случая», но, чтобы эти «случаи» не повторялись и не чернили доброе имя партизан-степняков, приказал провести расследование и виновных предать военно-полевому суду. В ту же ночь вся группа полковника Биркина вместе с войсковым старшиной Тихоновым ушла в Добровольческую армию, избежав тем самым ответственности, к всеобщему негодованию партизан.

Походный атаман всегда придавал большое значение пропаганде и политической разведке. Пользуясь трехдневной стоянкой в хуторе Веселом, генерал Попов вместе с начальником Особого отделения занялись организацией работы секретных сотрудников, четко распределив задачи. Дважды в неделю походный атаман стал получать сводки «казачьей температуры» в различных уголках Донской области, неизменно глубоко вникая во все предоставляемые ему сведения и их источники. Были заведены особые таблицы по округам, где отмечались изменения казачьих настроений и мероприятия красной власти. Во время стоянки в Веселом почти все конные отряды были разведены по окрестным хуторам. При занятии одного из них, в юрте станицы Багаевской, произошла перестрелка со скрывавшимися там, ушедшими из Веселого перед приходом партизан, обольшевиченными малороссами, во главе которых был будущий известный красный командир Борис Думенко. Красные были без проблем выбиты из этого хутора, а оставшиеся местные жители говорили партизанам: «Уходите от нас. Большевики — люди хорошие, зла нам не сделают». В том же хуторе один партизан неказак, называвший себя офицером, за игру в карты, а главное, за кражу револьвера у другого партизана отрядным судом был приговорен к смертной казни. Но генерал Попов приговор не утвердил, сказав: «Зачем убивать дурака? Выгнать его из Отряда. Пусть идет на все четыре стороны. Удастся ему там спастись — его счастье. Нам его крови не нужно». Этот партизан был изгнан.

Штаб Отряда подготовил операцию против красных сил в станице Великокняжеской (ныне город Пролетарск Ростовской области, бывший центр Сальского округа Области Войска Донского). Помимо конной разведки с участием атаманцев туда были посланы агенты особого отделения. Были получены сведения, что Великокняжеская занята красным отрядом Кулакова. 19 февраля из Веселого широким фронтом партизаны двинулись через хутор Хомутец, зимовники Демина и Пишванова к Великокняжеской. Атаманский отряд совместно с отрядом Чернушенко выбил Красную гвардию Думенко с зимовника Орлов-Подвал. К следующему дню все силы партизан сосредоточились по соседним зимовникам: Пишванова, Королькова, Жеребкова, Орлов-Подвал и другим. Штаб походного атамана расположился в районе зимовника Королькова, откуда в ночь на 21 февраля в разведку к станице Великокняжеской был послан конный юнкерский взвод. Задача была выполнена блестяще, но двое юнкеров были ранены. Это были первые раненые у партизан после оставления Новочеркасска. 20 февраля на зимовник Королькова было доставлено письмо от Голубова к «братьям-партизанам», в котором мятежный войсковой старшина предлагал всему Отряду походного атамана возвращаться в Новочеркасск, гарантировал каждому жизнь, чтобы «отстоять Дон от красных». Примечательно, что в Степном походе в отряде Гнилорыбова служил родной брат Голубова Алексей. Привезший письмо к партизанам казак голубовского отряда рассказал о расстрелах в Новочеркасске, чинимых пришлыми красногвардейцами из московского отряда бывшего прапорщика Юрия Саблина; как из окон госпиталей красные выбрасывали некоторых оставшихся в Новочеркасске раненых прямо на мостовые; рассказывал, как командующему «революционными» казачьими войсками Смирнову с казаками 10‑го и 27‑го Донских полков удалось спасти часть раненых партизан. От этого голубовского казака также стало известно, что в станице Кривянской красногвардейцы из отряда Петрова расстреляли студентов Стефанова и Ершова. Последние были специально оставлены под Новочеркасском Особым отделением генерала Попова для подпольной работы. Это были первые жертвы подпольщиков-партизан.

Тогда же, 20 февраля, по просьбе калмыков Платовской станицы помочь им в борьбе с Красной гвардией, сформированной из местных крестьян, генерал Попов выделил особый сводный отряд под командованием полковника Мамантова. Уже на следующий день эти силы с успехом разбили красные отряды Никифорова и Думенко у хуторов Соленый и Шара-Булак. В этом деле отличился 14‑летний кадет Дмитрий Процыков, который под огнем красных на спине перенес несколько еще более младших своих соратников, испугавшихся идти по залитому водой мосту. Но бо`льшая часть мальчиков-партизан перейти по ледяной воде залитый мост не побоялись. Промокнув и промерзнув до костей, они приняли участие в атаке на Шара-Булак. Многие из них тащили свои винтовки за ремни по земле, поскольку они для них были велики и тяжелы. Настоящую атаку вела офицерская сотня на флангах. После этого боя походный атаман генерал Попов отправил всех детей «в последний резерв». Они занимались в основном охраной обозов и госпиталя. Параллельно атаке на Шара-Булак отряд Чернушенко побывал в хуторе Казюрине, далее двинулся на Орловку, где имел бой. Отряд Назарова добрался до Мартыновки, где также вступил в бой с красными. Атаманцы в составе остальных сил почти без боя заняли станицу Платовскую, где приступили к формированию калмыцких сотен. Там, в Платовской, партизанам пришлось расстрелять восемь человек по требованию местного калмыцкого населения. В северные калмыцкие станицы от Отряда вольных донских казаков были отправлены два офицера с задачей сформировать и там партизанские отряды. Обоих этих офицеров схватили и расстреляли большевики, из-за чего первая попытка организовать в том районе местные антибольшевистские силы не удалась. Было известно, что в калмыцких станицах скрывались несколько офицеров, пытавшихся еще по поручению атамана Назарова организовать калмыков для борьбы с большевиками. За ними охотились красные, но калмыки их тщательно укрывали. Нескольким из этих офицеров удалось впоследствии присоединиться к Отряду походного атамана и поучаствовать в организации калмыцких антибольшевистских восстаний. Но старший из них — полковник Мангатов, кавалер Георгиевского оружия, бывший командир 25‑го Донского казачьего полка, крещеный калмык — погиб в случайной стычке его группы с сильным красногвардейским отрядом, так и не успев соединиться с войсками генерала Попова.

Партизаны заняли зимовник Янова и Михайловку, выслали разъезды к Казенному мосту на реке Сал, где произошли столкновения с красными дозорами. 24 февраля здесь разразился горячий бой с красногвардейским отрядом станицы Великокняжеской, в котором погиб командир 2‑й пешей сотни отряда Семилетова есаул Пашков. Последнего с поля боя под огнем на своих плечах вынесла сестра милосердия Клавдия Балашевич. Непосредственно сам мост атаковала китайская полусотня хорунжего Буринова силою в 30—40 штыков. Партизанской батарее удалось подавить артиллерию красных. Исход боя решила конная атака 2‑й конной сотни семилетовцев. «Степняки» захватили два орудия и три пулемета, много пленных и комиссара Чеснокова. Погибли 9 партизан и еще 40 были ранены. 25 февраля на зимовник Меснякина, где после боя у Казенного моста ночевали партизаны, из Великокняжеской прибыли три казака, сообщившие, что красные отряды ночью покинули станицу и ушли на станцию Торговую (ныне город Сальск Ростовской области). Войдя в Великокняжескую «степняки» обнаружили шесть орудий, значительное количество патронов и снарядов, полевую радиостанцию и множество прочего военного имущества, но очень мало винтовок. Винтовки были необходимы для вооружения формировавшихся местных калмыцких сотен. Партизаны пребывали в хорошем настроении, усилилась вера в конечную победу. 26 февраля, в первый день Масленичной недели, все силы «степняков» стянулись к Великокняжеской, когда пришли сведения о расстреле войскового атамана Назарова и семи генералов и офицеров вместе с ним. С этого момента походный атаман генерал Попов стал исполнять обязанности и войскового атамана. Был созван станичный сбор в Великокняжеской, на котором присутствовало немало казаков из ближайших хуторов и станиц. Генерал Попов рассказывал казакам о последних днях атамана Каледина, разъяснял сложившуюся на Дону обстановку, ее причины и наиболее вероятные последствия, призывал станичников подниматься на борьбу с большевизмом. Внимательно слушавшие походного атамана казаки выразили готовность присоединиться к партизанам, но при условии, что станица Великокняжеская ими не будет оставлена. Генерал Попов объяснил, что остановка партизан в Великокняжеской может быть только временной, так как сидеть на одном месте на железной дороге под угрозой ударов красных и с севера и с юга, не имея тыла и значительных пополнений, смерти подобно, и что партизаны в случае нажима большевиков от Царицына и Торговой, чтобы не делать станицу ареной боевых действий, перейдут в восточные коневодства, откуда будут не просто ожидать всеобщего пробуждения казачества, но и постоянно беспокоить красных своими набегами, напоминая казакам о своем существовании. К сожалению, все эти объяснения казаков не удовлетворили. Из 500—600 бывших на сходе станичников к партизанам присоединились лишь 28 человек, в основном представители хуторов.

Походный атаман в Великокняжеской приказал увеличить число чинов Особого отделения своего штаба, заслав их во все округа Области для установления связей с организовывавшимися там подпольными антибольшевистскими организациями. С этой целью было отобрано шесть человек, любящих «особые ощущения». В ответ на призывы командиров партизанских отрядов 26 февраля в Великокняжеской к «степнякам» присоединилось еще около 200 местных учащихся во главе с педагогом реального училища И. Дудкой. После очередных коротких боев партизаны заняли хутора, лежавшие к северу от линии железной дороги Великокняжеская—Двойная. На станцию Эльмут, в 15 верстах северо-восточнее Великокняжеской, из Царицына против донских партизан прибыли бронепоезд и несколько эшелонов Красной гвардии. Также значительные большевистские силы были обнаружены разведкой на станции Двойная. Атаманский конный отряд произвел успешный набег на хутор Тавричанский. Конный юнкерский отряд и отряд Чернушенко сделали набеги на хутора Кундрюческий и Каменский. 27 февраля завязался довольно сильный бой у станции Эльмут. Красные подтягивали туда подкрепления. Против «степняков» активно действовал большевистский бронепоезд. 28 февраля бои доходили до рукопашной. Противник отходил, но снова шел в атаку. Была перехвачена телеграмма, что от Торговой к Эльмуту движутся еще один бронепоезд и несколько эшелонов красной пехоты. Генерал Попов не хотел втягиваться в затяжные бои и отдал приказ всем своим силам начинать отход вглубь восточных коневодств, ближе к ставропольским и астраханским границам Области, взорвав предварительно железнодорожный путь на Торговую. При оставлении Великокняжеской у хутора Нижне-Кундрюческого непростой, упорный бой пришлось вести 1‑й конной сотне отряда Семилетова. Поздно ночью на 1 марта все отряды собрались на зимовниках Михайлова № 1 и № 2, а также на зимовнике Егора Пишванова, у которого были уничтожены красные разъезды. Калмыцкие сотни во главе с генералом Иваном Даниловичем Поповым (другой генерал Попов, не путать его с походным атаманом) под напором красных отошли на зимовник Орлов-Подвал. За станицей Великокняжеской, которую следом за партизанами сразу заняли большевики, оставались наблюдать конные юнкера. 2 и 3 марта основные силы Отряда вольных донских казаков стояли на месте. Параллельно с отмечанием Масленицы велась усиленная разведка вглубь восточных коневодств и вокруг расположения партизан. Отряд Чернушенко имел серьезный бой у хутора Эльмутинского, когда совершал повторный набег на хутор Каменский. 4 марта, в Прощеное воскресенье, донские партизаны заняли в восточных коневодствах широкое расположение на 40—50 верст в глубину, закрепив за собою зимовники С. Безуглова, Подкопаева, В. Безуглова, Н. Безуглова и др.

Еще при остановке в Великокняжеской в штабе походного атамана были получены сведения из новочеркасского подполья об антибольшевистских настроениях в 6‑м Донском казачьем пешем батальоне, а также среди казаков 10‑го и 27‑го Донских полков, составлявших основу отряда Голубова. Также докладывалось, что эти казаки не расходились по домам лишь для того, чтобы в удобный момент оказать организованное вооруженное сопротивление красной власти. Фронтовики скрыли в своих рядах многих офицеров и уже разослали гонцов по станицам для подготовки большого восстания. Все это во многом было результатом работы оставленных в Новочеркасске людей походного атамана. Получив сведения из всех округов, новочеркасские подпольщики стали разрабатывать вариант восстания в станице Каменской — центре Донецкого округа, где переворот должен был начать стоявший там 2‑й Донской казачий полк, наладивший связи с антибольшевистски настроенными местными силами. Большая станица Каменская, на долю которой выпал подтелковский мятеж, первой из казачьих станиц ощутившая на себе все «прелести» красной власти, к весне уже была одной из наиболее озлобленных на большевиков. Туда из станицы Грушевской, из-под Новочеркасска, 4 марта была направлена дружина из учащихся, молодых офицеров и казаков под командованием сотника Леонтьева. Эта дружина прибыла в расположенный на окраине Каменской хутор Рыгин, чтобы способствовать восставшим. Однако уже на месте выяснилось, что распоряжением командующего «революционными» донскими казачьими силами Смирнова 2‑й Донской казачий полк был неожиданно из Каменской переведен в станицу Константиновскую. Восстание были вынуждены отложить, но в ночь на 13 марта, перед обратной дорогой, грушевская дружина произвела набег на каменский арсенал, захватив несколько сот винтовок, пулеметы и значительный запас патронов. При возвращении в Грушевскую произошла стычка с красными войсками, в которой погиб командир дружины сотник Леонтьев.

В начале марта в Сальский округ с небольшим отрядом наиболее преданных своих сторонников прибыл печально известный войсковой старшина Голубов. Как уже писалось выше, он разыскал и арестовал там Митрофана Петровича Богаевского, собираясь переправить того в Новочеркасск. В Отряде вольных донских казаков об аресте Богаевского стало известно позднее, а перед этим Голубов через своих лазутчиков дал знать «степнякам» о желании с ними «разговаривать». В штабе походного атамана случился по этому поводу спор. Несмотря на позицию генерала П. Х. Попова, не желавшего вступать ни в какие переговоры с Голубовым, многие настаивали на обратном, предлагая осуществить это через брата Голубова — Алексея, партизана отряда Гнилорыбова. Послали за Алексеем, но тот категорически отказался встречаться и говорить с братом. В результате переговоры так и не состоялись.

Тем временем на станции Двойная и в станице Орловской красные концентрировали силы против Отряда вольных донских казаков. Из Царицына туда прибыло около 4000 штыков при 36 пулеметах и 32 орудиях. Красногвардейцы приступили к подготовке похода в степи, к действиям в отрыве от железной дороги. Начальником-организатором был служивший большевикам казак станицы Орловской Губарев. Он организовал мобилизацию казаков Сальского округа четырех «переписей» (возрастов). Из них удалось собрать необходимую для такого похода конницу — около 1500 шашек. К счастью для партизан, начальником штаба мобилизованных красными казаков стал подъесаул Сметанин, тайно сочувствовавший «степнякам», впоследствии перешедший к белым. Ему специально удалось затянуть муштровку мобилизованных аж на две недели, выиграв тем самым драгоценное время для походного атамана.

В ночь на 5 марта партизанская конница совершила набеги на окрестные хутора, имея два небольших боестолкновения с красными. С восточных окраин Сальского округа хорунжий Абуша Алексеев привел к партизанам 200 конных вооруженных калмыков. В понедельник 5 марта был первый день Великого поста. К утру этого дня партизанские отряды расположились следующим образом: на зимовнике Подкопаева — семилетовцы со своей батареей; на зимовнике С. Безуглова — штаб походного атамана, отрядный госпиталь, управление начальника артиллерии с его обозом, отрядный обоз, инженерная сотня и штаб-офицерская дружина; на зимовнике В. Безуглова — отряды Назарова, Мамантова, Гнилорыбова и батарея Неживова; на зимовнике Н. Безуглова — Атаманский отряд Каргальского, отряд Чернушенко, юнкерский отряд Слюсарева и одно орудие Кузнецова. Предполагалось время стоянки использовать на боевую подготовку молодежи, но пришли сведения, что неподалеку появился красный отряд Кулакова. На заре 6 марта было приказано совершить набеги: отряду Назарова с батареей Неживова — на хутора Мокрый Гашун и Церковный; отряду Чернушенко — на зимовник Михайлова‑2; Атаманскому и юнкерскому отрядам с орудием Кузнецова — на село Новоселовка; отрядам Гнилорыбова и Базавова — перейти на зимовник Н. Безуглова, откуда снялись в набег атаманцы и юнкера. Все набеги увенчались успехом, и все отряды почти без потерь и с большой добычей ночью вернулись на свои стоянки.

В начале марта Оренбургское и Уральское казачьи войска, не зная о том, что донские партизаны оставили свою столицу и ушли в степи, старались связаться с Новочеркасском и получить помощь. Атаман Оренбургского войска полковник Александр Ильич Дутов из Верхне-Уральска послал на Дон своих гонцов с письмом к Митрофану Петровичу Богаевскому, в котором писал об оставлении Оренбурга и просил прислать ему оружия, боеприпасов, офицеров и денег для продолжения борьбы с красными. Одновременно с Дутовым своего гонца в Новочеркасск отправил уральский атаман Мартынов, желая установить связь с донцами и согласовать общий план борьбы. Но эти посланцы прибыли в Новочеркасск уже слишком поздно. Им не удалось соединиться с походным атаманом.

6 марта из станицы Великокняжеской партизаны получили сведения, что там большевики расстреляли священника Проскурякова и двух его сыновей-студентов, арестовали много казаков и грабят население.^[13]

Также красными были расстреляны увезенные на зимовник из Великокняжеской арестованные есаул Макаров с братом и отцом, учитель Черепахин и ряд других лиц. Чтобы спасти других арестованных и наказать большевиков за расстрелы и грабежи, походный атаман организовал ночной набег на Великокняжескую. Ворвавшиеся в станицу в ночь с 7 на 8 марта партизаны разгромили стоявшие на станции красные эшелоны, испортили железнодорожные стрелки, телефон и телеграф. Из тюрьмы были освобождены все содержавшиеся там арестованные большевиками лица, которые тут же присоединились к партизанам. Разогнав местную Красную гвардию, расстреляв комиссаров и пройдя по станице с песнями, имея всего трех легкораненых, к вечеру 8 марта партизаны вернулись на свои прежние стоянки, пригнав с собою около двух десятков пленных.

10 марта стало известно об аресте Голубовым Митрофана Петровича Богаевского и о неудавшейся попытке его освобождения. То там, то тут вспыхивали локальные калмыцкие восстания против красной власти. Восстававшие калмыки группами присоединялись к Отряду вольных донских казаков, пополняя собой силы партизан. Разведка походного атамана доносила, что в районе села Ремонтного Ставропольской губернии начал действовать прибывший из Царицына, хорошо вооруженный и многочисленный отряд красных под начальством бывшего ростовского рабочего Ивана Тулака. Тулак был уроженцем станицы Морозовской, происходил из иногородних Донской области, был старым членом РСДРП. В годы Великой войны Тулак занимался большевистской агитацией на фронте, дезертировал, активно участвовал в боях за Ростов против войск атамана Каледина. Также разведка доносила, что в манычской грязелечебнице, видимо, в преддверии больших боев большевики оборудовали свой госпиталь. Так как в Отряде вольных донских казаков, в партизанском лазарете, был большой недостаток медикаментов, перевязочных средств, постельного белья и одеял, сразу же был организован набег на этот госпиталь. Утром 10 марта Отряд получил богатую медицинскую добычу. Также в качестве «языка» привезли мобилизованного доктора, сообщившего немало ценных сведений о готовящихся больших наступательных действиях красных.

Агенты походного атамана докладывали, что большевистские власти Дона настаивали на уничтожении всех офицеров в Новочеркасске. 10 марта была объявлена их новая обязательная регистрация. Но казаки 6‑го Донского пешего батальона послали в исполком делегацию с требованием оставить в покое офицеров, угрожая в противном случае защитить их с оружием в руках. Такое требование поддержали казаки 10‑го Донского полка, бо`льшая часть 27‑го полка и вся артиллерия голубовской «революционной казачьей дивизии». Красный исполком стал медлить с ответом. Тогда вооруженные казаки вышли на улицу, навели заряженные орудия на здание, где заседал исполком, и угрозой разнести его из пушек заставили большевиков уступить. Дон оживал…

Расположившиеся на зимовниках партизаны по приказанию походного атамана вырыли небольшие окопы и усилили охранение. Генерал П. Х. Попов лично объезжал все отряды и беседовал с подчиненными. Из-за сильной разбросанности отрядов в них велась пропаганда неизвестно как проникающей «советской» агентурой, распускались панические лживые слухи, например: что «весь отряд Мамантова вырезан красными», что «посланный туда отряд Гнилорыбова в бою потерял больше половины личного состава, а все уцелевшие разбежались»… В штаб походного атамана приезжали коннозаводчики с просьбами, чтобы партизаны оставались на зимовниках «все время», предлагая за это деньги. Генерал Попов отвечал, что не может этого обещать, от денег отказывался, говоря, что партизаны не наемники и прибыли сюда не для охраны коневодств. Этим объяснялись весьма странные установившиеся отношения между коннозаводчиками и «степняками». Несмотря на то что первые относились к отрядам весьма сочувственно, они отказывали партизанам даже в самых мелких вещах, объясняя это тем, что при их уходе придется дорого расплачиваться с «товарищами» за свое доброе отношение к белым. На все просьбы коннозаводчики обычно отвечали: «Берите все, что хотите, но берите сами — силой. Вы будете иметь все необходимое, и мы будем гарантированы, когда придут большевики». Повторялась та же картина, что в Ростове и Новочеркасске, где почти никто ничего не хотел давать партизанам добровольно, несмотря даже на свое личное сочувствие к белым и ненависть к красным.

11 марта штаб походного атамана перебрался в центр относительно позиций всех отрядов — на зимовник Н. Безуглова, где стояли атаманцы. Производилась передислокация сил. Отряд Слюсарева имел в этот день значительный бой с красными у зимовника Байздренкова. Весь день шел дождь со снегом. Погода особенно докучала стоявшим в дальних охранениях партизанам, промокавшим до нитки. Росло число заболевших. Теплая погода следующего дня сменилась резким похолоданием. Мелкий дождь тут же замерзал, покрывая людей и лошадей коркой льда. Тем временем на Кубани в таких же погодных условиях проходил поход Добровольческой армии, именно тогда он и был назван «Ледяным». Красный командир Тулак поднимал против донских партизан астраханских и ставропольских крестьян. Среди последних множились слухи о «безжалостных и кровавых кадетских зверствах», о том, что «походный атаман и его донцы не щадят даже детей и дотла выжигают деревни и села». В результате проживавшие за сотни верст от границ Донской области крестьяне, взбудораженные такими страшилками, спешили на помощь своим «обиженным товарищам», в то время как основное внимание походного атамана было обращено на запад, в сторону железной дороги Царицын—Торговая, где шло спешное формирование красных отрядов. Когда донские партизаны подошли к границам Ставропольской губернии, тамошняя губернская большевистская власть направила почти все свои разбросанные по уездам отряды в распоряжение Тулака. Этим воспользовались ставропольские антибольшевистские силы, особенно в Медвеженском уезде, граничащем с Областью Войска Донского. Там был организован крупный белый отряд самообороны, который возглавил местный ставрополец капитан Жуков. Действия донских партизан на территории Донской области на общем собрании медвеженских антибольшевиков были одобрены. Белые ставропольцы собирались посылать к походному атаману делегацию, но ко времени ее отправления донцы отойдут далеко от границ Ставропольской губернии — делегация послана так и не будет.

Чем тише вели себя партизаны, тем смелее и наглее становились красные. Небольшие стычки перерастали в серьезные бои. Большевики сформировали против походного атамана новые красные отряды из местных: отряд Круглякова, мокро-гашунский отряд Скибы, зимовниковский отряд Савина, куберлеевский отряд Кулишенко, мартыновский отряд Ковалева и другие, общей численностью свыше 3000 штыков и сабель, под общим командованием Кулакова. Эти силы были настроены очень решительно. Чувствуя ухудшающуюся чуть ли не с каждым днем обстановку на Дону, видя основной причиной этого присутствие в Сальском округе партизан генерала Попова, большевистская власть приказывала своим войскам как можно скорее уничтожить «степняков». В донских станицах и хуторах активно распускались слухи о ликвидации сил генерала Попова в Задонье и Добровольческой армии на Кубани. 12 марта Тулак начал свое большое наступление на партизан. Первый его удар приняли Атаманский отряд полковника Каргальского и конники Чернушенко у зимовника Байздренкова. Все отчаянные атаки красных были спокойно и умело отбиты. Тем временем началось скопление большевистских сил на противоположном направлении — у Манычских грязей. Туда был организован успешный ночной набег, надолго ликвидировавший какую-либо активность красных с этого направления. Партизаны захватили большую добычу. Пленные, за исключением комиссаров, были распущены по домам.

Штаб походного атамана спланировал ряд коротких ударов в районе зимовника Королькова, занятого крупными силами красных. С этой целью был спешно подготовлен необходимый большой кулак из отрядов Мамантова, Гнилорыбова, Чернушенко, Назарова, Атаманского конного отряда, граббевской калмыцкой сотни, батареи Неживова и орудия есаула Кузнецова. Весь этот сводный отряд возглавил полковник Мамантов. В ночь на 13 марта эти силы выступили с зимовника С. Безуглова в направлении противника. На заре в оставленный и никем не занятый зимовник Байздренкова вошли красные, что поставило под угрозу правый фланг выступивших партизан. В Стариковой балке с участием конников Атаманского отряда произошли столкновения с вражескими разъездами, а около 9 часов утра начался бой основных сил на подступах к зимовнику Королькова. Все время шел то град, то мокрый снег, люди промокли и месили грязь. Пехота Мамантова и спешенные отряды Гнилорыбова и Назарова несколько раз ходили в атаку. Красные занимали удобные позиции на возвышенности, проявляли недюжинную стойкость. Атаманцы и калмыки во главе с полковником Каргальским действовали на флагах. Взять зимовник никак не удавалось, силы оборонявшихся красных значительно превосходили наступавших «степняков». Затянувшийся бой шел с переменным успехом, продолжившись затемно. Три партизанские пушки с открытых позиций вели перестрелку с шестью хорошо укрытыми большевистскими орудиями. Лишь благодаря отличной выучке донских пушкарей удалось подбить три орудия красных, не потеряв при этом ни одного своего. С наступлением темноты крайним напряжением всех совместных усилий наконец-то удалось сбить оборонявшуюся красную пехоту. Последняя стала спешно отходить, бросая многих своих убитых и тяжелораненых на поле боя. Темнота и поднявшаяся метель помешали их полному разгрому. Атаманский конный отряд бросился преследовать противника. Из-за плохой видимости рвавшимися вперед атаманцами были в шашки атакованы партизаны Чернушенко, неожиданно попавшиеся на пути и принятые за красных. Слава богу, в последнюю минуту ошибка обнаружилась благодаря отрядным значкам. Тем часом остальные партизаны уже заняли зимовник Королькова, где красные при своем отходе успели отравить сулемой всю воду немногочисленных колодцев. Было несколько отравившихся, но, слава богу, быстро оправившихся благодаря своевременным стараниям врачей. К сожалению, не так повезло напившимся ядовитой воды лошадям… Озлобленные этим, партизаны беспощадно расстреливали обнаруженных прятавшимися на сеновалах и в скирдах соломы красных.

Утром 14 марта атаманцы Каргальского и конный отряд Чернушенко после короткого боя овладели зимовником Сергеева в 6 верстах южнее зимовника Королькова. Атаманский отряд бросился преследовать отступавших красных, внес в их ряды панику и порубил множество бежавших. Это были самые большие потери красногвардейцев со времени начала Степного похода. Тем временем 2‑я платовская (станицы Платовской) калмыцкая сотня, занимавшая зимовник Пишванова, была атакована значительными неприятельскими силами, но отразила все их атаки. Понесшие поражение в этих боях большевистские силы отошли и закрепились на хуторах Савоськине и Курячьем, где были значительные их резервы и откуда красная артиллерия принялась обстреливать зимовник Пишванова. Генерал Попов не оставлял попыток освобождения плененного Голубовым Митрофана Петровича Богаевского, о котором в штаб поступали весьма противоречивые сведения. В станицу Великокняжескую был командирован офицер с особым поручением — выяснить возможность отбития Богаевского. Для этой цели планировалось выделить значительные партизанские силы, несмотря на всю серьезность положения на фронте, который был фактически со всех сторон. Однако отправленный хорунжий, вернувшись, сообщил, что Богаевский уже увезен в Новочеркасск. 15 марта была произведена перегруппировка расположения отрядов. Штаб походного атамана, госпиталь, артиллерийский и интендантский обозы под прикрытием штаб-офицерской дружины генерала Базавова и «детского» отряда полковника Хорошилова перешли на зимовник С. Безуглова. Атаманцы оставались на занятом ими недавно с боем зимовнике Сергеева, откуда на оставленный красными зимовник Байздренкова перешел отряд Чернушенко. Туда же к Чернушенко отправился с зимовника Королькова отряд Гнилорыбова с орудием Кузнецова. Семилетовцы сосредоточились на зимовнике Пишванова, а отряд Слюсарева — на зимовнике Н. Безуглова.

Тем же днем, 15 марта, большевики кинули клич о созыве в Ростове областного съезда Советов. На нем должен был быть решен вопрос о «национализации» земли — явно во вред казакам. Слухи об этом сильно взволновали донские станицы и еще более накалили обстановку в Войске. Тем более что по Области уже происходили насильственные захваты земли крестьянами. Многие иногородние, арендовавшие паи у казаков, стали отказываться платить. Значительная часть казачьей бедноты, жившая за счет сдачи своих наделов в аренду, оказывалась лишенной средств к существованию. Чаша казачьего терпения переполнилась, донцы начинали повсеместно готовиться к смертному бою, рассчитывая на помощь партизан походного атамана. Теперь даже у самых слабодушных не осталось надежд хоть как-то мирно столковаться с красной властью. Захватывая землю, крестьяне справедливо опасались казаков, старались обезопасить себя, ища покровительства Красной гвардии. Участвовали в разоружении опасных для них хуторов и станиц, в различных акциях запугивания. Один из казаков станицы Усть-Белокалитвенской рассказывал, как «по снегу еще» в его родной хутор Свинарев вошли «хохлы» слободы Головой, арестовали 11 человек и расстреляли. «Потом пояснили, что убили за своих — за побитый отрядик красногвардейцев, который еще с осени собрали на станции Грачи. 11 человек — это только у нас, а таких расстрелянных и сожженных хуторов до двух десятков было только в нашей станице». Соседствующие с крестьянскими слободами казаки начали объединяться и вооружаться. Например, в Донецком округе, как уже упоминалось, этот процесс начался еще с конца февраля. Среди иногородних Донской области все чаще стали ходить разговоры: «Пока все казачье на Дону не вырежем, мира у нас не будет».

В середине марта положение партизан походного атамана в степях становилось все труднее и труднее. Большевики уже успели накопить в этом районе и задействовать против «степняков» крупные силы. Утром 16 марта партизаны-семилетовцы, дабы прекратить большевистский артиллерийский обстрел зимовника Пишванова, по своей инициативе атаковали хутор Савоськин. С семилетовцами пошла 2‑я платовская калмыцкая сотня. Закрепившиеся в хуторе красные оказали упорное сопротивление, отступив с боем лишь поздно вечером. Тем же днем, рано утром, отрядам Мамантова, Гнилорыбова и Назарова с батареей Неживова было приказано выбить красных и занять зимовник Трубникова. Командовать всеми указанными силами был назначен полковник Мамантов, который незамедлительно выдвинулся с зимовника Королькова. На последнем была оставлена 1‑я граббевская (станицы Граббевской) калмыцкая сотня с орудием есаула Кузнецова. Вскоре после ухода сил Мамантова против зимовника Королькова появился крупный отряд красных. Походный атаман приказал для обороны зимовника и помощи оставшимся там малочисленным силам срочно вернуться назад отряду Назарова. Последний развернулся и двинулся к зимовнику обратно, но был атакован неожиданно появившимся еще одним красным отрядом. Назаровцы приняли бой, в котором большую помощь им оказала кстати встреченная отставшая от Мамантова батарея Неживова. Атака красных была отбита. Не имея представления об общей складывавшейся обстановке, Назаров вместе с батареей Неживова пошел почему-то на зимовник Безуглова, куда они прибыли поздно вечером. 16 марта генерал Попов объявил Неживову, а особенно Назарову строгий выговор за самовольное занятие зимовника Безуглова, несмотря на то что очень ценил их боевые качества. Назаров счел себя обиженным и подал гневный рапорт. Походный атаман назначил следственную комиссию, чтобы выяснить все обстоятельства. Назаров же заявил, что никаких показаний он комиссии давать не станет и предпочтет этому «отделение» своего отряда от сил походного атамана, уведет своих подчиненных в станицы и начнет действовать там на свой собственный страх и риск. В ходе этой скандальной истории Назаров обвинил войскового старшину Розова — офицера-ординарца штаба походного атамана — в шпионаже в пользу большевиков. К тому времени для расследования дела Розова походным атаманом уже была назначена другая следственная комиссия. Не дождавшись ее итогов, Назаров выказал неудовлетворенность ходом расследования, самочинно арестовал Розова, создал свою собственную комиссию, которая в несколько минут заставила Розова сознаться, что он не офицер, а вольноопределяющийся одного из запасных ростовских полков, что настоящая фамилия его Симановский и действительно он является агентом большевиков. 17 марта этот человек был расстрелян назаровцами, а дело Назарова о неисполнении боевого приказа было предано забвению. Увы, генералу Попову пришлось уступить, не настояв на дисциплинарной ответственности Назарова, дабы сохранить в Отряде его силы и не допустить раскола. Такое было время, диктовавшее свои условия, без учета которых добиться целей Степного похода было бы невозможно.

Упоминая не всегда достойные действия одного из командиров отрядов «степняков», сотника (в Степном походе носил погоны есаула) Федора Дмитриевича Назарова, нелишним будет подробнее остановиться на этой незаурядной личности. Полевого командира Назарова породило лихое время начального этапа Гражданской войны. Тогда проявилось немало подобных ему сорвиголов. Назаров происходил из казаков единственной в Таганрогском округе Новониколаевской станицы, родился в семье рыбопромышленника. Расстрелянному войсковому атаману Анатолию Михайловичу Назарову Федор Дмитриевич родственником не являлся. По образованию был народным учителем. В годы Великой войны окончил ускоренный курс Новочеркасского казачьего училища и в чине прапорщика был направлен в запасный казачий полк. При Временном правительстве избирался председателем полкового комитета. Участвовавшие в общеказачьем съезде в Киеве в конце 1917 года офицеры лейб-гвардии Атаманского полка впервые заметили тогда Назарова, являвшегося одним из кандидатов в председатели съезда. После Октябрьского переворота хорунжий Назаров собрал небольшой партизанский отряд, с которым участвовал в калединском походе на Ростов, где был ранен в руку. Затем с казаками 7‑го Донского казачьего полка и дружинниками Гниловской станицы помогал добровольцам генерала Корнилова при отражении большевистского отряда Сиверса со стороны Таганрога. В Степном походе Назаров почему-то уже носил чин есаула, хотя впоследствии ему придется доказывать, что за ростовские бои в декабре 1917 года он был произведен лишь в сотники. В чине сотника его официально утвердят только в августе 1918 года. Назаров будет избран членом Войскового Круга, дослужится до полковника, будет командовать полком и даже бригадой, но особенно запомнится как начальник неудачного десанта из Крыма на занятый большевиками Дон. Беспокойная душа Назарова не могла жить без авантюр. В эмиграции он активно будет участвовать в казачьей жизни. Отправится в Китай, а оттуда в СССР. Попытается организовать там подпольную подрывную работу, в результате чего погибнет на Дальнем Востоке. Но вернемся назад, в весну 1918 года, в степи, на юго-восток Донской области, к партизанам-степнякам.

Под влиянием большевистской пропаганды, проникнувшей в отряды «степняков», может быть, при помощи того же вычисленного и расстрелянного Назаровым большевистского шпиона, среди партизан начались речи о необходимости скорейшего поиска выхода из складывавшегося положения и даже о необходимости «распыления». Небольшая группа партизан самовольно ушла с зимовника Трубникова, вроде бы направившись на присоединение к Добровольческой армии. Во всех отрядах можно было услышать: «Довольно в степях сидеть и ждать, пока казаки восстанут, нужно что-то предпринять…» Больше всего таких разговоров было в отрядах, главным образом состоявших из офицеров, — Чернушенко, Гнилорыбова, Базавова. Те же мысли разделял и Назаров. По этому поводу 16 марта на зимовнике С. Безуглова было созвано совещание командиров отрядов и их помощников, а также общественных деятелей под председательством походного атамана. После обсуждений сложившегося положения все признали его очень тяжелым. Начиная с младших и кончая старшими, традиционно, дабы не давить авторитетом, стали заслушивать предложения по выходу из ситуации. Прозвучали и «экзотические» мнения: о необходимости пробиваться в Персию к союзникам-англичанам или идти в Румынию, а может, и в Польшу… Но чаще звучали другие предложения: «распыляться» по станицам и хуторам мелкими группами для организации борьбы на местах или разойтись целыми отрядами, чтобы поднимать восстания в округах, немало было и призывов направиться на соединение с Добровольческой армией. Большинство же старших чинов высказалось в том духе, что решение вопроса должно принадлежать походному атаману как заместителю войскового атамана, получившему от него определенные задания, которые он должен выполнить по своему разумению, учитывая общее положение, в полной мере неизвестное многим. На этом настаивали и лидеры атаманцев: полковник Каргальский с есаулами Грековым и Хрипуновым. Подводя итоги всему сказанному, генерал Попов дал следующие оценки: Персия, Румыния, Польша — шкурная авантюра; «распыление» мелкими группами — это то, к чему призывают большевики; организация борьбы на местах — мысль недурная, но «не зная броду, не суйся в воду», а «поспешность хороша при ловле блох»; соединение с Добровольческой армией — это старая негодная песня с опозданием на месяц. Начальник Особого отделения штаба походного атамана сделал доклад о текущем положении на Дону, основанный на последних агентурных сведениях, показаниях пленных и анализе «советских» газет. Резюмируя его, генерал Попов заявил, что Степной поход близится к концу, что нужно еще немного потерпеть и партизаны потребуются донскому казачеству, что все фантастические и авантюрные планы должны быть решительно отброшены. Никаких возражений не последовало. Все участники совещания разъехались по своим отрядам.

В то же насыщенное событиями 16 марта в штаб походного атамана приехала делегация крестьян Астраханской губернии. Члены этой делегации представляли 18 пограничных, ближайших к Дону сел, жители которых организовали несколько отрядов самообороны. Эти отряды по призыву иногородних Сальского округа подошли к границам Донского войска, чтобы не допустить в свои края «кадет», которые «все уничтожают на своем пути». Делегация была послана к походному атаману с заданием: выяснить цели «кадетов», их требования, а также попытаться прийти к мирному соглашению. Прежде всего походный атаман предложил делегатам лично убедиться во лжи, распускаемой против партизан большевиками, а также их вольными и невольными помощниками. Оказалось, что это уже было сделано, а потому делегация и приехала для переговоров. По просьбе прибывших генерал Попов подписал бумагу, где было изложено, что его силы ведут борьбу с Красной гвардией на территории Донского войска, что донские партизаны не станут переходить границы своей Области, если только население соседних земель само не позовет донцов на помощь против насилия над собой всевозможных шаек грабителей. В свою очередь, делегаты пообещали, что поднявшиеся против донских партизан крестьяне астраханских и ставропольских сел разойдутся по домам, просили послать с ними в Ремонтное делегатов от Отряда вольных донских казаков. В этом статусе на следующий день туда отправились есаул Сутулов и член Государственной думы Аладьин.

17 марта, в день Алексея Теплого, красные захватили зимовник Лисицкого, где располагался наблюдательный пост партизан, следивший за железной дорогой Торговая—Царицын. На зимовнике были зверски замучены хорунжие Егоров и Васильев. Тот же конный отряд красных выбил семилетовцев с зимовника Подкопаева. Мамантовцы и гнилорыбовцы выдержали два сильных боя с двумя другими большевистскими отрядами и даже овладели зимовником Трубникова, в самом крайнем, юго-восточном углу Области Войска Донского, на стыке со Ставропольской и Астраханской губерниями. 18 марта в связи с общей обстановкой штаб походного атамана, лазарет, артиллерийский и интендантский обозы, штаб-офицерская дружина, отряд полковника Хорошилова и юнкерский конный отряд перешли на зимовник Королькова, куда собирался перейти и Атаманский отряд полковника Каргальского. Из станицы Граббевской прибыли гонцы к походному атаману с просьбой оказать им помощь, поскольку красные грабят их хутора, угоняют скот и расстреливают жителей.

18 марта стало знаменательным днем в истории борьбы донских казаков против большевиков. В этот день «Дон наконец-таки вскрылся ото льда казачьего нейтралитета» — против красных массово восстала станица Суворовская, и с этого началось полновесное Общедонское восстание казаков за право своего существования. Суворовцы, мобилизовав все свое население, способное носить в руках оружие, под командованием местного учителя сотника Алимова в ночь на 19 марта почти что с голыми руками двинулись освобождать свою окружную станицу Нижне-Чирскую. Заняв ее, выбив красных, избрали себе окружного атамана — полковника Василия Васильевича Растегаева, принявшегося руководить борьбой против большевиков во 2‑м Донском округе. К восставшим суворовцам и нижнечирцам быстро присоединились другие соседние станицы: Есауловская, Потемкинская, Верхняя и Нижняя Курмоярские, Нагавская, Филипповская. Одновременно с этим 18 марта в станице Манычской по инициативе сотника Кузнецова состоялся съезд станиц Черкасского округа, на котором присутствовали делегаты от 6‑го батальона, 10‑го и 27‑го Донских казачьих полков. Этот съезд являлся протестом против ужасов большевизма. На нем обсуждались сущность большевистского переворота и отношение казачества к крестьянству, выступившему при нашествии большевиков в массе своей враждебно к казачеству и принявшему самое деятельное участие в грабежах и разорении казачьих хозяйств. Этот факт надо отметить, так как он внес горький осадок в душу казачества, пошедшего после революции навстречу крестьянству вплоть до полного признания на последнем Круге его равноправия. И хотя на этом съезде еще не было вынесено конкретных резолюций, отложенных до повторного сбора делегатов 1 апреля, каждый участник уезжал с четким осознанием того, что, если выступит против большевиков одна какая-нибудь станица, ее тут же дружно поддержат и все остальные.

18 марта войсковым старшиной Семилетовым были получены разведданные о том, что большевики собирают мощный кулак для наступления на позиции его отряда со стороны хутора Савоськина. Дабы сорвать планы неприятеля, полковник Мамантов вместе с войсковым старшиной Семилетовым решил организовать неожиданный набег на красных. В ночь на 19 марта они сосредоточили свои силы перед зимовниками Скороходова, Байздренкова и Пишванова, стремительным ударом без сложностей очистили их от красных. Выбитый неприятель оказался лишь малой частью многочисленного и сильного сводного большевистского отряда под непосредственным управлением местного красного военачальника Тулака. Основные силы большевиков располагались в хуторе Савоськине и на зимовнике Нечаева. Рано утром 19 марта сводные силы партизан под общим командованием полковника Мамантова, преследуя отступающих красных, дошли до хутора Савоськина, откуда были контратакованы поджидавшим их там по приказанию Тулака свежим и во много раз превосходящим числом красным отрядом Кулакова. Встречный бой разыгрался в Курячьей балке, вдоль которой, с запада на восток, располагались хутора Курячий, Савоськин, экономия Ладченко, зимовник Скороходова, экономия Байздренкова, зимовники Пишванова и Лисицкого.

Пройдя по сохранявшемуся в отрогах балки, еще не растаявшему снегу, перейдя вброд речку, семилетовцы неожиданно столкнулись со стремительно двигавшимися им навстречу цепями красной пехоты. Несмотря на то что противник значительно превосходил числом, донцы бросились в атаку. Бывшие с мамантовцами и семилетовцами две калмыцкие конные сотни стали охватывать фланги красных. Противник, отстреливаясь, стал было отступать, но внезапно появившиеся из-за бугров пять новых большевистких цепей изменили обстановку. Красные пошли в атаку на малочисленных партизан, увлекая вперед и отступавшие свои цепи. Неприятельская артиллерия открыла ураганный огонь. Появившаяся на флангах красная конница сбила калмыцкие сотни. Положение «степняков» становилось отчаянным. Суммарно на каждого из них приходилось до полусотни красных. Началась жуткая рукопашная схватка. Дрались не только штыками и прикладами, но и душили друг друга, грызли зубами, били кулаками. «Степняки» не сдавались, предпочитая смерть большевистскому плену. Тулак стремился взять донцов в кольцо. Окруженный сотник Кувырев, отстреливаясь из двух револьверов, пустил последнюю пулю себе в висок. Гимназистка-партизан Нина Павлова, будучи тяжело ранена в грудь, до последнего отстреливалась, не подпуская к себе красных, пока у нее не закончились патроны. Приняла она смерть от большевистских штыков. Спешащий ей на помощь родной брат Николай был также поднят на штыки. Взводный командир хорунжий Борисов был смертельно ранен в живот. Трое партизан хотели вынести его из боя, но Борисов, чтобы не тратить силы соратников, понимая всю тяжесть своего ранения, приказал одному из своих подчиненных застрелить его, а самим продолжать бой. Один из партизан снял с себя ладанку, надел ее на истекавшего кровью своего командира, перекрестил его и застрелил из револьвера, а после продолжил драться с красными. Бо`льшая тяжесть боя легла на пулеметчиков, состоявших главным образом из учащихся духовной семинарии. В Степном походе их называли «Иисусовыми пулеметчиками». Они прикрывали отход своей пехоты, снимаясь с позиций последними. Почти все они погибли в том бою. Перед началом большой рукопашной свалки из 25 пулеметчиков в живых осталось только шесть человек. Из этих шести хорунжий Михин был тяжело ранен в обе ноги, а наводчик семинарист Кошин (Т. П. Кошин или Кожин) — двумя пулями в живот. Несмотря на ранения, оба оставались при пулемете. Новая пулеметная очередь красных поразила Кошина в голову, грудь и руку, а Михина в грудь и шею. Израненные, но остававшиеся в сознании партизаны поняли, что вынести их и одновременно пулемет оставшиеся четыре человека не смогут. Кошин просил его пристрелить, но обязательно спасти пулемет. Лежавший рядом окровавленный хорунжий Михин, посетовав, что погибает хороший пулеметчик, приказал оставшимся четверым партизанам унести пулемет, а его с Кошиным оставить, пообещав застрелить и его и себя, как только в этом будет необходимость. Это были первые и последние раненые, оставленные на поле боя в течение всего Степного похода. Положение остававшихся в живых «степняков» спас конной атакой подоспевший есаул Балихин. Принявшие участие в этом бою партизаны убитыми и ранеными потеряли почти 70 % всего личного состава — до 200 человек. Большевики — более 1000. Это самое кровавое сражение Степного похода вошло в его историю как бой у Курячьей балки. К сожалению или к счастью, атаманцам не довелось принять участие в нем.

В те дни в станице Цымлянской местная красная дружина поделила между собой станичную казну «на жалованье». Около 70 красногвардейцев с частью казенных денег ушли в направлении станции Ремонтной. Возмущенные цымлянцы собрали сход, на котором постановили организовать станичный казачий отряд, нагнать красных, отобрать у них казенные деньги и сурово наказать. Были посланы гонцы за помощью в Терновскую, Кумшацкую, Филипповскую и Верхне-Курмоярскую станицы. Погоню возглавил сотник Григорий Чапчиков, к нему присоединилась полусотня из станицы Ефремовской и другие «желающие». Красных догнали быстро, начались переговоры, но они прервались стрельбою. В двух верстах от железной дороги путь красногвардейцам преградил отряд вахмистра Ефрема Попова, с которым силы повстанцев составили до 150 шашек. Они оттеснили красных в низину и там всех их порубили.

19 марта в ответ на просьбу о помощи делегатов из станицы Граббевской походный атаман направил к ним отряд Назарова, имевший столкновение с красными у хутора Мокрый Гашун. Обратно Назаров привел с собой две сотни калмыков. Антибольшевистские настроения в калмыцких станицах нарастали, но не было оружия и боеприпасов для восстания. К сожалению, генерал Попов не располагал тогда достаточным числом свободных винтовок, патронов и пулеметов. Иначе уже в марте можно было бы организовать сразу несколько станичных калмыцких восстаний, которые без того начнутся позднее — лишь в последних числах апреля.

В штаб походного атамана возвращались посланные во все концы Войска агенты Особого отделения. Они докладывали о всеобщем «созревании» донцов для восстания против красных, описывали уже произошедшие весенние столкновения казаков с большевиками. Особое внимание генерал Попов концентрировал на настроениях в Черкасском округе, поскольку считал, что освобождение Дона необходимо начинать со столицы — Новочеркасска. Начавшееся выздоровление казачества необходимо было скорее чувствительно поддержать. Настало время партизанам двинуться в сторону казачьих станиц. 20 марта было снова созвано военное совещание. На обстреливаемом красной артиллерией зимовнике Королькова походный атаман обрисовал собравшимся командирам последние сводки из округов. Особо отметил, что в предстоящих событиях расценивает Отряд вольных донских казаков в первую очередь не как боевую силу для освобождения Дона, но как мощный моральный импульс в поддержку поднимающегося против большевиков казачества. В завершение своей речи генерал Попов сказал: «Наше сидение в степях кончилось, наступил момент выполнения нашей основной задачи, и для этого нам нужно двигаться к Дону, то есть вглубь Войска, к станицам». Никто из присутствовавших на совещании на этот раз не высказывал фантастических предложений, задавались лишь конкретные, уточняющие вопросы. Среди офицеров чувствовался всеобщий моральный подъем, но походный атаман просил пока не объявлять в отрядах о принятом решении выдвижения к Дону.

Партизаны в это время находились на стыке границ Войска Донского и Астраханской и Ставропольской губерний. 21 марта походный атаман, дабы ввести в заблуждение красных и создать у них впечатление, что партизаны намереваются уйти за пределы Донской области, приказал всем отрядам сосредоточиться в крайнем юго-восточном углу Донской земли — на зимовнике Трубникова. Там за недостатком помещений донцы расположились под открытым небом. Стояла прекрасная весенняя погода, и стоянка партизан представляла собой красочную, незабываемую картину, напоминающую табор цыган или полчище татар, стоявших на привале. Легкий степной ветерок колыхал отрядные значки, среди которых гордо развевалось и атаманское шелковое голубое полотнище на казачьей пике с вышитым на нем полковым юбилейным знаком. Русский бело-сине-красный флаг развевался над местом стоянки штаба походного атамана. Это был островок России в бушующем вокруг море смуты и мрака. Партизаны оживленно обсуждали причины общего сбора всех отрядов в одном месте. Начальники молчали, лишь намекая на то, что сидение в степях подходит к концу.

Красные потеряли партизан, обнаружив их лишь к полудню 22 марта своими конными разъездами. Большевиков действительно удалось обмануть. Вместо того чтобы преградить путь к Дону, они стали спешно перебрасывать войска на территорию Астраханской и Ставропольской губерний в надежде там встретить Отряд походного атамана, окружить его и уничтожить. К вечеру 22 марта на зимовник Трубникова для переговоров с генералом Поповым и его штабом прибыла делегация военно-революционного комитета от «главковерха» Тулака. Красные переговорщики потребовали сдачи всего Отряда, выдачи всех начальников, до взводных командиров включительно, всем остальным партизанам в таком случае «гарантировалась» жизнь. Чувствуя себя хозяевами положения, большевистские парламентеры держались очень нахально, с не знавшим предела цинизмом. В ответ на это походный атаман приказал повесить всех комиссаров-коммунистов делегации, отпустив бывших с ними ставропольских и астраханских крестьян, что и было исполнено. Затем 23 марта в 2 часа ночи неожиданно для противника, бросив все лишнее и ненужное, Отряд вольных донских казаков двинулся на север, в то время как красные уже сконцентрировались южнее и восточнее. На пути партизан, ведомых по степным дорогам проводниками-калмыками, оставались лишь незначительные силы неприятеля. Фланговым маршем «степняки» вышли из охвата, почти окружения, не потеряв при этом ни одного человека. Шли весь остаток ночи, утро и день 23 марта, отрывались от красных, сделав привал лишь к вечеру. На зимовнике Трубникова задержался лишь один юнкерский конный отряд Слюсарева для наблюдения за противником. Этим же днем после небольших стычек с большевисткими разъездами юнкера оставили зимовник, направившись догонять основные силы походного атамана. 24 марта главные силы партизан с Атаманским отрядом в своем составе добрались утром до хутора Хуторского, после короткого привала круто повернули на запад, в направлении калмыцкой станицы Граббевской. Снова потерявшие «степняков» красные смогли их обнаружить лишь после обеда 24 марта. Красный авангард завязал короткий бой с арьергардом партизан у Хуторского. Основные силы походного атамана ночевали в Граббевской.

23 марта, когда Отряд генерала Петра Харитоновича Попова двигался к Дону, в одном из хуторов станицы Баклановской красными были арестованы четыре партизана-степняка, поддавшиеся пропаганде о необходимости «распыления» и ушедшие в свою родную станицу. Большевики доставили их на станцию Ремонтную. Хуторские казаки подняли тревогу, стали просить помощи у всей станицы. На подмогу схваченным собрались около 70 всадников, которые поутру 24 марта двинулись к Ремонтной. По пути к ним «поголовно» присоединился хутор Жуков. Присоединились и казаки других хуторов, так что к вечеру под Ремонтной уже стоял отряд в более чем 300 конных и пеших казаков, требовавших освобождения арестованных. Комиссары Ремонтной испугались и уступили этим требованиям. Бывшие партизаны-степняки были спасены. Окрыленные бескровной победой, станичники подняли вопрос о восстании против захватчиков власти всех казаков, способных держать в руках оружие. К Благовещению, к 25 марта (7 апреля по н. ст.), в Баклановском юрте был организован отряд в шесть сотен казаков. Станица Андреевская направила в подкрепление еще три сотни. Шли и присоединялись к отряду донцы из окрестных хуторов — мелкими группами и поодиночке. Восставшие казаки своими пешими сотнями заняли станцию Ремонтную. Красные оттуда бежали. Узнав об этом, к Ремонтной направились дружины добровольцев из соседних станиц. В результате отряд восставших увеличился до 3000 человек, но винтовок было лишь 300, весьма скромное число патронов и лишь один пулемет. Поднявшиеся станичники разрушили железнодорожные пути на Царицын и Котельниково. Красные бросили против них значительные свои силы, применили артиллерию, но казаки под общей командой есаула Ивана Алексеевича Андрианова, казака станицы Баклановской, бывшего офицера 25‑го Донского казачьего полка, держали оборону. И подобные истории начали происходить тогда по всему Войску.

По сведениям штаба походного атамана, с начала Степного похода (с 12 февраля по ст. ст.) и до 25 марта партизаны потеряли убитыми и умершими от ран — 81 человека, выбывшими из отрядов ранеными — 211 человек. И бо`льшая часть этих потерь пришлась на бой у Курячьей балки 19 марта. К сожалению, эти цифры значительно вырастут в последовавших боях Степного похода.

На заре 25 марта, в светлый праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, главные силы Отряда вольных донских казаков, выставив мощное прикрытие, выдвинулись из Граббевской в сторону станицы Бурульской. Атаманский отряд вместе с отрядом Назарова и батареей Неживова занял хутор Мокрый Гашун, прикрывая движение основных сил партизан с запада и юго-запада, ожидая противника. Вскоре показались и красные, отряд которых численно превосходил встречавших его «степняков». Сдержать здесь большевистские силы было крайне важно, в противном случае враг получал прекрасную возможность перерезать путь движения всех сил походного атамана, заставая донских партизан врасплох. Ввиду крайней важности задачи сам генерал Попов решил прибыть в Мокрый Гашун и проконтролировать действия прежде всего назаровцев, к командиру которых он не испытывал особого доверия. Партизаны залегли на окраинах хутора. Фланги прикрывали пулеметы: на левом — «Льюис», на правом — «максим». Большевики подъехали на подводах, спешились, развернули свои цепи и стали окружать хутор. Красная батарея открыла огонь. Ей тут же ответила батарея Неживова. Завязалась артиллерийская дуэль. Наблюдая происходящее, генерал Попов заметил попытку окружения и вызвал к себе Назарова, который, как всегда, бегал по цепям своих партизан, отдавая распоряжения:

— Вы видите, что нас обходят?

— Так точно, Ваше Превосходительство, вижу, но не считаю это опасным…

Тут доложили, что убит есаул Неживов, управлявший огнем своих орудий с крыши дома. Не дослушав походного атамана, Назаров побежал к артиллеристам, чтобы те не растерялись после смерти командира. Возмущенный таким своевольным бегством без спроса, генерал Попов приказал немедленно вернуть к нему Назарова. Последний вернулся, что-то хотел было сказать, но походный атаман жестко перебил, перейдя на крик:

— Я приказываю вам отступать!

— Отступать еще рано! — так же как и Попов, закричал Назаров. — Я дал слово Сидорину, что сдержу красных до последней возможности, и свое сло- во я не нарушу! — и, оставляя опешившего от такого хамского тона походного атамана, вновь побежал к артиллеристам.

Никого из атаманцев рядом тогда не было. Вдруг откуда-то с фланга засвистели большевистские пули. Единственный путь отхода из хутора оказался под угрозой. Время пошло на секунды. Походный атаман вскочил верхом на свою лошадь и вместе с сопровождавшими его несколькими чинами штаба полным наметом, уже под огнем успел выскочить из Мокрого Гашуна и поскакал к остальным своим силам. Тем временем спешенные атаманцы вели огневой бой впереди. Узнав, что фланги красных уже почти сомкнулись в тылу, беря партизан в кольцо, туда срочно перебросили атаманские пулеметы. Под их убийственным огнем, сев на коней и быстро изготовившись к атаке, Атаманский отряд стремительно полетел на врага, лихо прорвав окружение. Изрядно порубив метавшихся в панике красных, атаманцы расчистили путь для отхода партизан Назарова и артиллерии, которые под фланговым огнем сумели вывезти всех своих раненых и убитых. Дорога, по которой вырывались назад партизаны, простреливалась большевиками с двух сторон. Назарову очень повезло, что здесь у красных в тот момент не оказалось хорошо обученных солдат, а был какой-то вооруженный сброд, иначе пришлось бы весьма туго — пеших назаровцев бы расстреливали, как в тире. Оторвавшись от противника, партизаны вновь заняли оборону поперек дороги, в 4 верстах от Мокрого Гашуна.

Тем временем генерал Попов на взмыленном коне прискакал в свой штаб, сообщил об окружении большевиками атаманцев и партизан Назарова в Мокром Гашуне и вероятной их гибели. Встретивший его Сидорин выслал в ту сторону усиленный разъезд, а сам сел за стол и положил перед собой часы. Полчаса прошло в мучительном ожидании и полной тишине. Затем Сидорин поднялся и успокоил походного атамана: «Ваше превосходительство, отряд цел… Там более трехсот конных, и если они бросятся в прорыв на пехотное окружение, то не может быть, чтобы никто из них не проскочил. А если кто-нибудь проскочил бы, то должен был быть уже здесь. А раз никого нет, то я вас уверяю, что отряд цел».

Так оно и было. В тот день благодаря быстрым и стремительным действиям атаманцев удалось без значительных потерь вырваться из окружения назаровцам и батарее Неживова. Потрепанный красный отряд, заняв Мокрый Гашун, вынужден был зализывать раны, не решаясь преследовать партизан. Время было выиграно, а значит, и задача выполнена. Ночью атаманцы и назаровцы с батареей вброд перешли речку Гашун и присоединились к основному ядру партизан.

Во время боя у хутора Мокрый Гашун, восточнее, при оставлении Граббевской станицы и выдвижении вслед за своими основными силами на север к Бурульской, партизанский отряд Семилетова также имел боестолкновение еще с одним красным отрядом. Семилетовцы стойко отразили несколько вражеских атак и сами ходили в контратаку с песней «Смело мы в бой пойдем». Красные очень настойчиво наседали с разных сторон. Во время движения Отряда вольных донских казаков походному атаману и полковнику Сидорину не раз приходилось на марше перегруппировывать войска. Непосредственную переправу через степную речку Большой Гашун, уже перед станицей Бурульской, прикрывал сводный отряд под общей командой полковника Мамантова. Выполняя эту задачу, его силы также выдержали очень тяжелый бой, как всегда, со значительно численно превосходящим партизан противником. Здесь донцы понесли немалые потери, в числе которых тяжелораненым выбыл сотник Александр Александрович Пятницын (по другим данным, Пятницкий), а прапорщику Лапшину оторвало обе ноги. Авангард Отряда добрался до станицы Бурульской, где к партизанам присоединилась местная повстанческая калмыцкая сотня — около 150 всадников. Не задерживаясь, «степняки» двинулись дальше на север, в направлении станицы Эркетинской, выдвинув авангард к зимовнику Бакбушева. Новые арьергардные бои шли уже у самих окраин Бурульской. Красные несли большие потери, но продолжали упорно лезть вперед.

По пути к станице Эркетинской «степняки» встретились с разъездом казака Ромашкина, посланного с «летучкой» от окружного атамана полковника Растегаева, руководившего борьбой во 2‑м Донском округе. Растегаев просил походного атамана скорее оказать помощь его восставшим. Генерал Попов отправил к нему в Нижне-Чирскую офицера связи, выделив тому из казны Отряда определенную сумму на нужды восстания, пообещав скорую поддержку людьми и оружием. Также в штаб было доставлено письмо от полковника А. И. Бояринова из Нижне-Курмоярской станицы, в котором он призывал партизан спешить за Дон, сообщал, что правобережные станицы уже «созрели» для восстаний. Это было свидетельством того, что вести о приближении партизан походного атамана к Дону широко распространились по Войску. Бояринов писал: «Сознание необходимости освобождения от советской власти вполне созрело в станицах, но нет оружия, нет ядра, около которого казаки организовались бы. Нужна неотложная помощь, как в моральном, так и в материальном отношении».

Походный атаман решил из Эркетинской двигаться к станице Андреевской и там, перед ней, переправиться через реку Сал. Главные силы «степняков» сосредоточились в Эркетинской, арьергард еще был в Бурульской, отряд Чернушенко занял зимовник Бакбушева. Чтобы красные не перерезали сообщение между Эркетинской и Бурульской, промежуток между станицами обеспечивали калмыцкие разъезды. Атаманский, а следом и юнкерский отряды были отправлены первыми переправляться на правый берег Сала, занимать Андреевскую и обеспечивать подготовку переправы для остальных сил. В том районе отсутствовали мосты и броды, а у партизан были огромные обозы со множеством раненых и больных. Натиск красных не ослабевал. Начальником переправы был назначен войсковой старшина К. А. Ленивов, инженерная сотня взяла на себя технические вопросы. Большую помощь оказали казаки станицы Андреевской, соорудившие свыше десятка плотов на бочках. Переправа началась в 14 часов 27 марта. Партизанский арьергард во главе с полковником Мамантовым, выдержав под Бурульской два дня непрерывных боев, в последний момент вырвался из вражеского охвата и двинулся к переправе у Андреевской. Поскольку эти силы были очень утомлены, походный атаман распорядился переправить их в станицу через Сал в первую очередь. Отряду Семилетова генерал Попов приказал устроить «теплую встречу» большевикам под Эркетинской, сковав их там до получения последующих распоряжений. На переправе серьезную суматоху внес отряд Чернушенко, который утром 27 марта самовольно оставил зимовник Бакбушева, неожиданно прибыл к Андреевской и с ходу потребовал для себя переправу вне очереди. Оказавшись на правом берегу Сала, конники Чернушенко во главе со своим командиром решили отделиться от Отряда вольных донских казаков, направились самостоятельно в сторону Дона. Меньшая часть отряда воспротивилась отделению и не ушла, пожелав остаться в распоряжении генерала П. Х. Попова. Штабу походного атамана пришлось экстренно перебросить обратно с правого берега, из Андреевской, юнкеров Слюсарева к брошенному Чернушенко зимовнику Бакбушева, удерживать который обязательно требовала складывавшаяся обстановка.

С переправой штаба походного атамана стали известны новые подробности восстания в станице Баклановской, в частности об оставлении повстанцами есаула И. А. Андрианова станции Ремонтной под натиском красных. Стремясь установить связь с Отрядом походного атамана, восставшие встретили только что ушедший от «степняков» отряд Чернушенко, который по пути завязал перестрелку с красными у Ремонтной и остановился на ночлег в 12 верстах от нее. Под предлогом спешности своего движения с якобы «специальной задачей от походного атамана» Чернушенко заявил, что не может оказать поддержки местным казакам, но передал им два пулемета с командой своих партизан и значительное число патронов. Узнав об этом, генерал Попов приказал Атаманскому отряду полковника Каргальского с приданным ему орудием есаула Кузнецова выступить на заре 28 марта из Андреевской и помочь восставшим баклановцам и казакам соседних станиц вновь занять Ремонтную. Прибыв на место и возглавив сводный отряд атаманцев и воодушевившихся баклановских повстанцев, Каргальский, не тратя времени, повел наступление на станцию. Под упорным натиском донцов оборонявшаяся там большевистская пехота со спустившейся темнотой отошла на хутора станицы Власовской. Заняв Ремонтную, Каргальский сосредоточился на разведке. Последняя вскоре донесла, что со стороны Котельникова и Царицына приближаются большевистские бронепоезда, а с юга — целый полк неприятельской кавалерии. Получив такое внушительное подкрепление, назад из власовских хуторов к Ремонтной потянулась и красная пехота. Атаманцы готовились к обороне станции, но среди восставших местных казаков молниеносно распространились упаднические настроения. Среди баклановцев велась пропаганда против дальнейшей борьбы с большевиками. Особую энергию в этом отношении проявлял некий сотник Бояринов. В результате часть восставших разошлась по домам, а остальные решили снова оставить Ремонтную, отошли обратно на хутор Минаев. Оказавшимся в одиночестве атаманцам с орудием походный атаман, узнав обстановку, приказал срочно возвращаться в Андреевскую.

В эти дни генерал П. Х. Попов получал множество писем от командиров отрядов восставших казаков ближайших станиц с просьбой о помощи. В Андреевскую к походному атаману приезжали делегаты, заявлявшие, что поднявшиеся против Советов казаки признают в лице генерала Попова верховную власть на Дону. Обстановка менялась ежечасно, и штаб походного атамана в зависимости от этого принимал необходимые и выполнимые для него меры. С раннего утра 28 марта семилетовцы вели упорный бой, сдерживая противника под Эркетинской. В полдень они вынуждены были отойти, заняв новый рубеж обороны всего в 3 верстах перед Андреевской. Здесь семилетовцы были усилены штаб-офицерской дружиной Базавова, с зимовника Бакбушева к ним также прибыл отряд юнкеров. Батарея капитана Щукина, переправившись через Сал под прикрытием батареи убитого Неживова, заняла рядом с ней огневую позицию на станичном кладбище, изготовившись поддерживать оборонявшихся огнем с другого берега. Примерно до 14 часов, пока не закончилась переправа обозов, все эти силы отбивали мощные атаки большевиков. Затем Семилетов стал постепенно выводить из боя подчиненные ему отряды, переправляя их через Сал в Андреевскую. Последними, до сумерек, на левом берегу Сала оставались калмыцкие сотни Абраменкова и Кострюкова, а также юнкера Слюсарева, неоднократно ходившие в контратаки. Последней отчаянной конной атакой отогнав красных на две версты от переправы, под прикрытием максимального огня четырех партизанских орудий с правого берега юнкера и калмыки вплавь переправились в Андреевскую. Красные отошли в Эркетинскую, исчезнув для партизан. В ночь на 29 марта все силы Отряда вольных донских казаков сосредоточились в станице Андреевской.

Как выяснилось позднее, начиная от Граббевской Отряд походного атамана преследовала сводная группа красных силой свыше 6000 бойцов, имея два конных полка полного боевого состава, составленных из мобилизованных сальских казаков. Эти силы могли легко раздавить весь арьергард партизан, но начальник штаба красных казачьих сил — уже упомянутый выше мобилизованный большевиками подъесаул Сметанин, тайно симпатизировавший «степнякам», — старался всячески противодействовать их разгрому, искусно «вставляя палки в красные колеса». Он постоянно способствовал агитации среди поднятых большевиками станичников, что «кадеты сами бегут, а значит, проливать кровь и лезть под пули вовсе не надо». После переправы партизанских отрядов на правый берег Сала Сметанин двинет «красных» казаков параллельно, вниз по левому берегу, объясняя это своему большевистскому начальству стремлением отрезать силы генерала Попова от Дона. На самом деле будет «придерживать» свой красный отряд, давая «степнякам» возможность уйти.

Тем временем под Новочеркасском развивались другие события. 28 марта большевики отправили в станицу Кривянскую грузовик с матросами. Кривянцы их всех перебили и разослали в соседние станицы — Заплавскую, Бессергеневскую, Мелиховскую, Багаевскую — следующую петицию: «27 марта, вечером Красная гвардия вошла в Новочеркасск. Режет и убивает местных жителей. Станица Кривянская восстала. Начальником отряда избран Фетисов, помощником Говоров. Мобилизация 20 годов». На повторном съезде станиц Черкасского округа 29 марта в Багаевской в полном единении с местными иногородними был кинут клич «К оружию!» и создан «Комитет общественного спасения». Было вынесено постановление «о беспощадной борьбе с советской властью за освобождение Дона и организации краевой власти».

Походный атаман генерал Попов получал письма с просьбой о помощи от командовавшего баклановскими повстанцами есаула И. А. Андрианова, а также от другого командира восставших казаков, действовавших в районе Котельникова, — полковника Генерального штаба Сысоя Капитоновича Бородина. Несмотря на резкие перемены настроений восставших — от морального подъема до разложения — и ведущуюся среди них большевистскую пропаганду, о чем, помимо прочего, докладывал вернувшийся из Ремонтной полковник Каргальский, генерал Попов все же решил опереться на отряды Бородина и Андрианова, оказать им всяческую поддержку. После возвращения в ночь на 29 марта из Ремонтной в Андреевскую Атаманского отряда генерал Попов приказал отряду Назарова с батареей Неживова ранним утром выдвинуться в поддержку баклановских сил есаула Андрианова в хутор Минаев. Атаманцам давался короткий отдых. Походный атаман планировал снова завладеть и закрепить за собой важную станцию Ремонтную. Тем же утром 29 марта к Отряду вольных донских казаков присоединилась местная андреевская станичная дружина. Половина ее — больше для психологической поддержки — была направлена в распоряжение есаула Андрианова, а другая половина — полковнику Бородину под Котельниково. Решая из Андреевской двигаться к Дону, генерал Попов намеревался, перерезав железную дорогу, задержаться на один-два дня в хуторах Королеве и Верхне-Яблочном, откуда удобно было помочь повстанцам Андрианова и Бородина у Ремонтной и Котельникова, развивая восстание. Чтобы помочь баклановцам и обеспечить переход партизан через железную дорогу, походный атаман приказал юнкерам Слюсарева с наступлением темноты 29 марта совершить набег на станцию Семичную и взорвать там железнодорожное полотно. Также 2‑й конной сотне семилетовцев было приказано взорвать пути на высоте у хутора Королева.

Отряд вольных донских казаков покинул Андреевскую в ночь на 30 марта. Семилетовцы, выполнив задачу, рано утром расположились на хуторе Верхне-Яблочном. Находившиеся вместе со штабом походного атамана силы партизан, в том числе и немного отдохнувшие атаманцы, без приключений добрались до хутора Королева. Около 8 часов утра от Котельникова против них появился красный бронепоезд, который удалось отогнать огнем орудий. Походный атаман выделил часть своих сил под начало полковника Яковлева и с небольшим запасом винтовок для станичных дружин направил их на помощь действовавшим под Котельниковом повстанцам. 30 марта в хутор Королев к генералу Попову приехали полковник Сысой Капитонович Бородин и есаул Иван Алексеевич Андрианов. Оба они докладывали, что восставшие казаки переживают моральное падение, отказываются выполнять приказания, митингуют, бросают позиции и расходятся по домам. Никакие разъяснения, убеждения и уговоры не действуют. При этой встрече стало известно, что посланный утром 29 марта на помощь дружине Андрианова Назаров не выполнил этого приказания. Назаров объяснил это усталостью своего отряда, а также желанием партизан скорее попасть в свои родные станицы за Дон. Также доложил, что часть его отряда своевольно разошлась. Случаи «распыления» были и в других отрядах. Всего с 20 марта по 5 апреля самовольно оставили Отряд вольных донских казаков около 150 человек. Тем не менее Назаров обещал выступить в расположение дружины Андрианова «сейчас же». В реалиях того времени — начального периода Общедонского восстания — крутые дисциплинарные меры со стороны начальства не всегда были разумны и возможны. Генерал Попов лишь сказал Назарову, что вместо него послан другой отряд, попросив того «не беспокоиться». К Андрианову были отправлены две сотни семилетовцев, сотня калмыков и батарея покойного Неживова. Но оказалось, что было уже поздно — дружины восставших таяли на глазах. Предостережения походного атамана, что своим «распылением» казаки навлекут на свои дома и семьи суровую месть красных, не помогали. Семилетовцам, калмыкам и батарейцам было приказано возвращаться назад. Генерал Попов подбадривал было приунывших Бородина и Андрианова, благодарил их за выступление от имени Войска, подчеркивая, что действия их дружин облегчили трудную переправу «степняков» через Сал у Андреевской, сковав часть сил большевиков на железной дороге уже одним фактом своего присутствия.

Несмотря на перемены настроений восставших, сам походный атаман не отчаивался. По его приказанию основные силы Отряда вольных донских казаков перешли на нижне-курмоярский хутор Кривской, куда из станичной почты сообщалось о начавшихся восстаниях в районе станиц Екатерининской, Верхне- и Нижне-Кундрюческих, а также о вот-вот начинающемся большом восстании в Донецком округе. После обеда в Кривском на моторной лодке к походному атаману прибыли гонцы из станицы Багаевской, доложившие положение в Черкасском округе и просившие партизан спешить к ним на помощь. Для организационной работы туда вместе с возвращавшимися гонцами были откомандированы полковники Ляхов и Монакин, а также агент Особого отделения штаба походного атамана. Получив от полковника С. К. Бородина записку, рисующую полное разложение его отряда под Котельниковом, генерал Попов приказал бывшим при дружине Бородина партизанским силам соединиться с остальными отрядами «степняков» в Кривском. Полковнику Бородину и есаулу Андрианову с остатками их дружин и всеми сознательными, «не желающими гнуть шею под ярмом большевизма», было предложено уходить за партизанами на правый берег Дона, где с оружием в руках продолжать дело казачьей освободительной борьбы. И действительно, вслед за партизанами потянулись многие офицеры и казаки из окрестного левобережья. Из этих сил были сформированы дружины, принявшие впоследствии действенное участие в боях в Черкасском округе и в районе станицы Нижне-Чирской, а также в карательной экспедиции в станицу Семикаракорскую на пароходе «Вольный казак».

Рано утром 1 апреля на паромах и лодках была начата переправа «степняков» в станицу Нижне-Курмоярскую, на правый берег Дона. Штаб пошел через Дон на одном из первых паромов. Местные казаки встречали партизан и походного атамана хлебом-солью. «Степняки» были грязные и завшивленные, как вспоминали они сами, поскольку за последние дни даже не раздевались. Стыдно было заходить в казачьи курени, отвечая на приглашения гостеприимных станичников. В Нижне-Курмоярской походный атаман сразу узнал посредством местной почты о том, что на территории Каменского, Гундоровского, Митякинского и Луганского юртов Донецкого округа активно действуют против большевиков отряды восставших местных казаков, в частности отряд упоминавшегося выше каменского хорунжего Михаила Акимовича Сухарева. Также было сообщено, что в районе Калитвенской и Усть-Белокалитвенской станиц началось движение под руководством полковника Исаака Федоровича Быкадорова. Поднялись восстания в Екатерининской и Усть-Быстрянской станицах. Таким образом, получалось, что весь казачий Северский Донец — низовые станицы Донецкого округа и донецкие станицы 1‑го Донского округа — почти в едином порыве поднялся против красных. Но на Донце красные крупными силами все еще удерживали за собой окружную станицу Каменскую, контролируя железную дорогу. Как и везде, восставшие испытывали острый дефицит оружия и патронов. Немного позднее походному атаману сообщили, что большевики еще 20 марта требовали от Гундоровской станицы выдать им дружину хорунжего Сухарева, всех офицеров, а также сдать все оружие. Не дождавшись требуемого, красные войска из Каменской направили в Гундоровскую карательную экспедицию. Но каменские казаки сумели заранее предупредить сухаревских повстанцев. Большевистская экспедиция попала в засаду, часть ее была уничтожена, остальные взяты в плен. Теперь казаки готовились к отражению очередной, более мощной атаки большевиков в сторону Гундоровской, слали воззвания, желая собрать силы для освобождения своей окружной станицы Каменской и соединения с восставшими от нее к юго-востоку соседями. Походным атаманом в сторону Гундоровской был послан офицер для связи.

Продолжавшаяся непрерывно, днем и ночью, переправа партизан через Дон завершилась к полудню 2 апреля. Тогда в станице Нижне-Курмоярской походным атаманом генералом Поповым был отдан приказ о расформировании Отряда вольных донских казаков. Упустив партизан, опасаясь двигаться дальше вглубь казачьих земель, преследовавшие «степняков» красные отряды ушли на станцию Ремонтная, где сразу же начались «торжества, пьянство и самодемобилизация на полевые работы». Атаманский конный отряд, дружина Гнилорыбова, отряд Мамантова и два орудия составили особые экспедиционные силы, командовать которыми был назначен полковник Мамантов. Попов приказал ему идти на станицу Нижне-Чирскую и прочно закрепиться во 2‑м Донском округе. К штабу Мамантова был прикомандирован есаул Сутулов. Последнему была поставлена задача: произвести разведку в Усть-Медведицком и Хоперском округах и поднимать восстания там. Сведения из этих северных округов Области были весьма скудными. Экспедиционные силы с атаманцами в своем составе 4 апреля выступили из Нижне-Курмоярской в направлении станицы Нижне-Чирской. Две калмыцкие сотни не были включены в составы каких-либо отрядов, а были оставлены отдельными. Одна из них стала конвоем при штабе походного атамана, другая — передана в распоряжение генерала И. Д. Попова (однофамильца походного атамана), назначенного командующим войсками 1‑го Донского округа. Все остальные калмыцкие сотни были сведены в полк, командовать которым сначала стал войсковой старшина Суворов, а после его ранения — бывший командир юнкерского конного отряда есаул Николай Павлович Слюсарев. Отряд Назарова был расформирован, а его партизанами пополнены другие отряды. Штаб-офицерская дружина также была расформирована, чины ее остались в распоряжении штаба походного атамана, предназначаясь для будущих станичных формирований. Инженерная сотня превратилась в управление инженерной части штаба походного атамана. Другие подразделения были влиты в отряд войскового старшины Семилетова. Малолетние кадеты полковника Хорошилова были переданы на попечение станице Цымлянской, впоследствии окружного управления 1‑го Донского округа. Позднее их направят продолжать учебу в уже свободном от большевиков Новочеркасске. Всех раненых и больных разместили в цымлянской больнице, а позднее перевезли в станицу Константиновскую.

Уйдя из Новочеркасска в Степной поход Задонья, спустя полтора месяца партизаны вновь вернулись на правый берег Дона. В их составе для продолжения освободительной борьбы вернулся и Атаманский конный отряд сохранявшегося лейб-гвардии Атаманского полка.

Расчет походного атамана на скорое пробуждение донского казачества от «нейтралитета» с большевиками и массовое восстание донцов против красных вполне оправдывался. Благодаря Степному походу более скоро и более организованно начало подниматься казачество. Станица Нижне-Курмоярская в истории Степного похода и начала массового антибольшевистского движения на Дону стала тем пунктом, откуда походный атаман начал планомерную организацию борьбы в войсковом масштабе. В штабе походного атамана было положено начало разработке плана формирования постоянной «молодой» Донской армии. Закончен этот план был в станицах Константиновской и Раздорской, уже принят и реализован в жизнь войсковым атаманом Красновым. Походный атаман направлял все меры к тому, чтобы дать организацию стихийному движению, сделав то, чего до сих пор не хватало. Так, уже 2 апреля с целью расширения восстания вниз по Дону генерал Попов отдал приказ об общей мобилизации и создании районов обороны из четырех-пяти станиц. По замыслу походного атамана, каждый такой район обороны должен был в самое короткое время выставить отряд в 1200—1500 человек, способный к самостоятельным оборонительным и наступательным действиям, но при этом и достаточно мобильный, способный при необходимости к быстрой переброске в любой другой район действий. В районах обороны походный атаман утверждал и назначал начальников, посылал необходимые офицерские кадры. В зависимости от обстановки на местах для большей стойкости и в качестве ядра кое-где назначались подразделения партизан-степняков. В той же Нижне-Курмоярской была оставлена такая группа под началом полковника Антонова. Для «степняков» начинался новый этап борьбы: вместе со всем казачеством нужно было освобождать родной край от красного ига.

3 апреля, еще до убытия атаманцев в составе экспедиционного отряда полковника Мамантова, в Нижне-Курмоярскую пришли вести о занятии Новочеркасска восставшими казаками Черкасского округа. Радости не было конца, и нижнекурмоярцы широко угощали партизан «заветными» бутылками своего лучшего вина.

Завершая описание Степного похода донских казаков и участия в нем отряда лейб-гвардии Атаманского полка, стоит снова забежать вперед. Февральской сессией 1919 года Войсковой Круг уже при атамане А. П. Богаевском постановил: «В воздаяние воинской доблести и отменного мужества в боях и понесенных безмерных трудов и лишений во время Степного похода наградить всех его участников знаком отличия Степного похода — Степным крестом». Степной крест в пределах Дона был приравнен к статуту ордена Святого Георгия. Носился он на Георгиевской ленте. Кресты были номерные, и № 1 был преподнесен генералу Петру Харитоновичу Попову на торжественном собрании, посвященном первой годовщине окончания похода, председателем Круга В. А. Харламовым. Свои кресты получили и многие атаманцы — все прошедшие поход в составе конного отряда своего родного полка.^[14]

С 23 апреля 1919 по март 1920 года Степной крест получили 1236 человек. Из этой цифры следует, что к обозначенному периоду партизан-степняков уже после окончания похода пало на полях брани за свободу Дона, умерло от ран, болезней и по другим причинам свыше 1600 человек. За границу в ноябре 1920 года убыло около 400 бывших участников Степного похода. Следовательно, за период борьбы в Крыму к числу потерь следует добавить еще свыше 800 человек. С первых дней вынужденной эмиграции было организовано Объединение партизан-степняков с центром в Париже. С первого года пребывания за рубежом партизаны-степняки совместно с участниками 1‑го Кубанского («Ледяного») похода и похода отряда полковника Дроздовского на Дон отмечали годовщины их начала. Была отмечена и 50‑летняя годовщина в Париже в начале 1968 года, как и юбилей начала Общедонского восстания, совместно с другими казачьими организациями. К этому времени ни одного из командиров отрядов уже не было в живых. На заранее объявленную перекличку партизан-степняков отозвались лишь 44 человека: 24 — во Франции, 8 — в США, 4 — в Германии, 3 — в Аргентине, 2 — в Канаде и по одному в Бельгии, Израиле (атаманец генерал М. Г. Хрипунов) и Австралии. Предположительно, около десятка лиц могли не отозваться в силу различных причин. Следовательно, в начале 1968 года в живых оставалось около полусотни партизан-степняков.

Как писал один из участников Степного похода, есаул Алексей Петрович Падалкин: «Память о Степном походе сохранится навсегда. Участниками его были люди всех возрастов и положений, от 11‑летнего мальчика-кадета до седого отставного генерала. Партизанская армия была всесословная, всеклассовая и беспартийная. Наряду с крайними монархистами были в ней и умеренные социалисты, как, например, член Государственной думы Аладьин или родной брат известного революционера-террориста Бориса Савинкова. Пройдут года, будет еще немало походов и боев, но история Степного похода и его вождя генерала Петра Харитоновича Попова останется одной из самых светлых и славных страниц в истории Дона, где в каждой строке будет героизм, в каждом слове страдание и под каждой буквой запекшаяся кровь, много крови, но никакой грязи».

Известный атаманец, один из первых поэтов русской эмиграции, участник Степного похода в составе отряда родного лейб-гвардии Атаманского полка Николай Николаевич Туроверов в 1931 году написал стихотворение, посвященное тем славным боевым дням конца зимы и весны 1918 года:

 

Не выдаст моя кобылица,

Не лопнет подпруга седла.

Дымится в Задонье, курится

Седая февральская мгла.

Встает за могилой могила,

Темнеет калмыцкая твердь,

И где-то правее — Корнилов,

В метелях идущий на смерть.

Запомним, запомним до гроба

Жестокую юность свою,

Дымящийся гребень сугроба,

Победу и гибель в бою;

Тоску безысходную гона,

Тревоги в морозных ночах

Да блеск тускловатый погона

На хрупких, на детских плечах.

Мы отдали все, что имели,

Тебе, восемнадцатый год,

Твоей азиатской метели

Степной — за Россию — поход.

 

 

---

1. Сразу после похорон вдова брата Митрофана Петровича Богаевского — Петра Петровича — отведет Марию Петровну Каледину к себе, а потом, сговорившись с игуменьей монастыря на Крещенском спуске, устроит ее туда, где она станет скрываться под видом монахини, покуда Новочеркасск будет находиться в руках большевиков. Потом Мария Петровна будет снимать квартиру в Новочеркасске у семьи атаманца генерала Владимира Ананьевича Карпова, в каменном доме на Платовском проспекте, 41 (дом не сохранился), между Донской духовной семинарией и зданием Областных присутственных мест. Владимир Ананьевич Карпов был очень близок с семьей Алексея Максимовича Каледина. Спустя всего полтора года после похорон атамана Каледина по тем же улицам, только залитым ярким августовским солнцем медленно проедет белоснежный катафалк. В гробу, усыпанном цветами, будет лежать атаманша Мария Петровна Каледина. Ее погребут рядом с мужем.

2. В ходе Гражданской войны произведенный в очередной чин и ставший генералом для поручений при главнокомандующем армией, Илья Максимович Толоконников отойдет в лучший мир и будет погребен рядом с сыном. В недалеком будущем их захоронения наряду со многими могилами, в том числе Каледина и Чернецова, будут уничтожены большевиками.

3. Хозяин этого особняка Николай Елпидифорович Парамонов (1878—1951) был известным на Дону богачом-предпринимателем, представителем старинного казачьего рода. Он занимался торговлей зерном, судостроением, владел пароходами, баржами, пристанями, складами, угольными шахтами. Его шахта «Елпидифор» считалась лучшей по оборудованию и безопасности в России (под большевиками была названа «Шахта № 1 имени Артема»). Много усилий Н. Е. Парамонов тратил на организацию современных условий жизни и труда своих рабочих, основал для них сеть школ, детских садов, больниц, аптек. Занимался революционной деятельностью, за что в свое время исключался из университета, впоследствии был осужден. Поддерживал социал-демократов, создавал подпольные и легальные типографии. С началом Великой войны пожертвовал на дело обороны один миллион рублей. К 1917 его капитал превышал 20 миллионов рублей. Разочаровался в деле революции, сделавшись горячим сторонником Белого движения. Давал деньги генералу Михаилу Васильевичу Алексееву на содержание Добровольческой армии. Дружил с известным донским писателем Федором Дмитриевичем Крюковым. Николай Елпидифорович станет членом Войскового Круга, будет отвергать идеи казачьей самостийности, разочаруется в деятельности белых и уедет за границу. В эмиграции будет поддерживать генерала Петра Николаевича Краснова, выделять деньги на издание его книг. Вместе с Красновым станет учредителем «Общества Русской Правды». После Второй мировой войны продолжит заниматься изданием книг на русском языке для русских беженцев и перемещенных лиц. В последние годы жизни будет горько сожалеть о своей прошлой революционной деятельности. Его потомки станут известными предпринимателями в Европе и США.

4. Фамилия Константина Константиновича Мамантова происходит от редкого имени Мама`нт греческого происхождения. И ударение изначально было соответствующее — на второй слог. Но с самого начала военной службы его упорно величали и писали Мамонтовым, изменив букву и ударение, и он смирился. Даже сам себя со временем стал писать через «о».

5. Когда в недалеком будущем казаки выгонят красных из Новочеркасска, выдавшую Волошинова Парапонову за предательство и содействие врагам будет судить военно-полевой суд и приговорит к расстрелу.

6. В том числе и порванную большевиками фотографию 1860, которая будет склеена и обрамлена уже в эмиграции подъесаулом Туроверовым в 1933.

7. Из приказа Совнаркома за подписью Л. Троцкого от января 1918: «Казаки должны проститься со своим казачеством; для казачества является необходимым раствориться без остатка в общерусской массе… Дон, Кубань, Терек, Урал будут лишенными содержания географическими наименованиями, безразлично звучащими для слуха советских подданных <…>. <…> С казачеством бороться сильнее, чем с внешним врагом».

8. Генерал З. А. Алферов, ссылаясь на самого походного атамана, сообщал: «В течение дня 13 февраля Атаман П. Х. Попов от переправы через Дон в районе станицы Старочеркасской дважды выезжал в станицу Ольгинскую, чтобы переговорить с генералами Алексеевым и Корниловым о направлении движения Добровольческой армии и ее дальнейших целях.

В результате совещания было решено, что Добровольческая армия из станицы Мечетинской повернет к востоку на зимовники Кутейниковых и далее для удара на Торговую, а войска Атамана Попова пойдут через хутор Веселый по Большому тракту на Казенный мост через реку Маныч для одновременного удара на станицу Великокняжескую.

Позднее, посланный в станицу Мечетинскую для связи подъесаул Б. В. Кульгавов привез письмо генерала Алексеева, где тот сообщал, что план изменился и Добровольческая армия круто поворачивает на юго-запад, в Кубанскую область».

9. Николай Николаевич Рудаков — младший брат другого атаманца, Александра Николаевича Рудакова, приказом за № 917 от 26 августа 1918 будет произведен в хорунжие со старшинством с 1 апреля 1918. В конце Второй мировой войны в чине войскового старшины младший Рудаков будет помощником командира Атаманского казачьего конного конвойного полка, в составе реорганизованного из Казачьего Стана Отдельного казачьего корпуса вооруженных сил Комитета освобождения народов России. Командиром этого Атаманского конвойного полка будет являться другой старый атаманец и участник Степного похода, в 1945 генерал-майор и помощник походного атамана всех Казачьих Войск Леонид Васильевич Васильев. Оба — Рудаков и Васильев — будут выданы англичанами большевикам и умрут в сталинских лагерях.

10. После побега из голубовского плена Николай Николаевич Туроверов был произведен в прапорщики, а 29 января все того же 1918 — в хорунжие.

11. Юрий Иванович Абрамов и произведенный впоследствии в офицеры Георгий Алексеевич Быкадоров позднее пополнят собой офицерский состав развернутого в Донской армии полнокровного лейб-гвардии Атаманского полка. Пополнит его и другой участник Степного похода, Федор Аполлонович Сохранов, брат которого был командиром взвода в отряде Чернушенко.

Подъесаул Василий Михайлович Ажогин, офицер Генерального штаба, обладатель Георгиевского оружия за Великую войну, участник Корниловского и Красновского походов на Петроград, за бои в составе Атаманского отряда будет произведен в есаулы, станет адъютантом Донской офицерской школы.

12. Генерал Николай Павлович Карпов являлся кавалером ордена Святого Георгия 4‑й степени еще за Русско-турецкую войну 1877—1978, в которой отличился в составе 30‑го Донского казачьего полка под командой Митрофана Ильича Грекова, впоследствии произведенного в генералы, ставшего легендарным командиром атаманцев. В период службы в лейб-гвардии Атаманском полку Карпов поступил в Академию художеств, занимался живописью и скульптурой. В Атаманском полку служил с 1879 по 1906.

13. Священник отец Владимир (Проскуряков) с двумя своими сыновьями Алексеем и Владимиром за проповедь против большевиков был убит на вокзале станицы Великокняжеской. Затем убийцы в продолжение трех дней приходили к его несчастной семье на «поминки», требуя себе угощения.

14. Известны номера крестов атаманцев: № 431 — Каменнов Г. М., № 441 — Туроверов Н. Н.