МЕМУАРЫ XX ВЕКА

РАФФАЭЛЕ ПИРОНЕ

Воспоминания о России

*

15 сентября мне сообщили, что ЧК вынесла решение по моему «делу»: она постановила, что я должен был оставаться в тюрьме до окончания Гражданской войны в России. Это решение оставило меня равнодушным; я не верил, что большевики смогут держать меня в тюрьме всю жизнь. Хотя я уже около года не имел никаких известий из Италии, у меня было глубокое убеждение, что я не покинут; и разве Провидение не позаботится обо мне? Если бы большевики нашли хоть какую-то связь с обвинением в шпионаже, о котором так много трубили во время моего ареста, они не замедлили бы опубликовать это открытие, возвеличить его и поставить себе в заслугу, что сорвали еще один заговор против пролетарской республики. Но нет. Меня не только не допрашивали, но и в постановлении, в отличие от формулировок в отношении других заключенных («ЧК осуждает», «осудила»), в отношении меня было написано: «ЧК установила». Все было ясно: не имея возможности осудить, потому что против меня ничего не было найдено, и не желая освободить, потому что я всегда мог стать «хорошей разменной монетой», большевики держали меня в заложниках под бессрочным арестом, что позволило бы им впоследствии принять любое другое решение. То, что я был прав, подтвердила через несколько дней Балабанова^[1], которая, не знаю зачем, пришла в лагерь и сказала мне, что меня держат под арестом в отместку Италии, которая, поддерживая действия реакционеров вместе с другими державами Антанты, разжигает Гражданскую войну в России.

О Балабановой, которую я знал по имени еще с университетских лет, когда она жила в Италии и входила в число наиболее активных членов социалистической партии, я слышал как о персоне, представляющей собой любопытную смесь фанатичной социалистической экзальтации и остатков буржуазной интеллигентности, приправленных обычной архаичной любовью к классической Италии. Она говорила со мной на хорошем итальянском, но не о коммунизме и пролетариях. Вместо этого она нашла способ сказать несколько слов утешения и обещала передать детям новости обо мне: сомневаюсь, однако, что она сдержала это обещание.

Визит, который был скорее показным; разговор, который велся не по-русски, а, вопреки правилам, по-итальянски; кажущийся или реальный интерес, проявленный ко мне Балабановой — в то время влиятельным членом большевистской партии, когда она, уходя в сопровождении коменданта и его адъютанта, спросила меня, как со мною обращаются (и только потом заговорила по-русски); наконец, благодарность, экспансивно выраженная мне за хорошую работу в качестве врача, чему она была свидетельницей, придя прямо в амбулаторию, где я делал прививки заключенным от холеры и тифа, — всё это сделало меня важным человеком в глазах многих коммунистов, ни один из которых не преминул снизойти до меня, буржуя, чтобы я рекомендовал его своим «высоким знакомым». Для коменданта я стал «человеком, с которым нужно считаться» даже помимо моих медицинских знаний, о которых он был, не знаю почему, очень высокого мнения. Что мне совсем не нравилось, так это то, что показная похвала плохо скрывала его антисемитские чувства к лагерному врачу, — чувства, которые таились в глубине душ всех, от заключенных реакционеров и монархистов до латышских часовых-ультракоммунистов, от старых аристократок до развязных коммунисток, от коменданта до его помощников. Каждый раз, когда каким-то образом — в сравнениях, суждениях, лживой лести — я видел проявление ненависти к евреям, я прекращал общение с тем, кто так думал и говорил. Я знаю, что доктор Хайкин знал об этом и был мне за это признателен и старался выказать мне свою благодарность как только мог. Но надо сказать, что иногда обстоятельства складывались не в его пользу, как в случае с противохолерными прививками, срочно заказанными московскими органами здравоохранения в связи с угрозой вспышки холеры и тифа в городе. Мы должны были привить около пятисот человек, имея в своем распоряжении всего два маленьких шприца, несколько игл и очень мало антисептиков. Доктор Хайкин был очень близоруким, поэтому многие мелкие действия он выполнял, как он мне рассказывал, скорее по памяти, автоматически. Ему удавалось делать уколы, но, поскольку он с самого начала сломал половину игл, ему пришлось отказаться от продолжения этой деятельности. У меня было немного больше практики, так как в течение многих лет я ежедневно занимался этим в антирабической лаборатории в Петрограде. Поэтому частично с помощью собственных знаний, частично с помощью необходимых уловок я прививал заключенных без каких-либо несчастных случаев или неприятных последствий, хотя большинство из арестантов были истощены и покрыты язвами. Именно этим я занимался, когда в лагерь приехала Балабанова. Как врач я был удовлетворен результатом работы; как человек я тоже мог бы сказать, что доволен, если бы не был уверен в том, что заключенных ждет более страшная смерть, как это, к сожалению, случилось со многими. Однако репутация «спеца»^[2], которую я заслужил не только в лагере, но и у властелинов ЧК, не имела под собой никакого основания. Этот факт мог служить лишь примером того, как легко возникают легенды — и, к сожалению, не только в лагерях.

Эти мои заслуги, о которых речь шла выше, привели к тому, что 20 сентября я получил особое разрешение на выход из лагеря. Я снова увиделся с синьориной Наконечной, которая также была занята прививками женщинам своего лагеря, но это не давало ей каких-то преимуществ в сравнении с другими заключенными. Ей тоже сообщили о решении ЧК по ее делу: с нее сняли подозрения в пособничестве мне, но держали в качестве заложницы, так как она родилась на Украине, которая в то время находилась в состоянии войны с Советами^[3]. Обычная процедура ЧК, которая меняла обвинения по своему усмотрению и издевалась над свободой и человеческой жизнью. Более чем удрученная, она возмутилась и заявила протест. Мне казалось, что жаловаться на ЧК — это неоправданный риск, да и кому жаловаться? Но она это сделала, и это послужило ей на пользу^[4].

Вернувшись в лагерь, я узнал новости, не предвещавшие ничего хорошего. За несколько дней до этого бежал генерал Стогов^[5], который, как говорили, был в сговоре с Деникиным. Вследствие этого явились агенты, чтобы вывезти в более надежное место генерала Левицкого^[6], полковника и двух денщиков, принадлежавших к штабу генерала Стогова. Левицкий, садясь в машину, которая должна была его увезти, сказал, что забыл что-то в своей комнате, вернулся туда или только сделал вид, но на самом деле исчез — и его не смогли найти. Это произошло за несколько часов до моего возвращения. Комендант находился в сильном возбуждении; в лагере устроили переполох и окружили кордоном войск; несколько дней его искали повсюду, в самых потаенных уголках, от чердаков до подвалов, даже в церковной усыпальнице, но безрезультатно. Отстраненный от должности комендант едва спасся; чрезвычайным комиссаром лагеря был назначен один из самых фанатичных агентов ЧК, поляк-перебежчик, известный своей жестокостью; при нем, из мести или для острастки, был установлен «террор». В течение недели или более того агенты «Особого отдела», специального отдела ЧК, появление которого почти всегда означало смертный приговор, группами приходили за заключенными и отводили их на Лубянку. Таким образом исчезли почти все молодые офицеры, многие старые царские чиновники и немало женщин. Неожиданное исчезновение людей, с которыми делили боль и нравственные страдания, и уверенность в том, что вскорости эти жизни, зачастую в самом расцвете сил, будут насильственно оборваны, возможно в нескольких шагах от нас, сводили с ума. Нервы не выдерживали, никто не мог избежать кошмарной участи; это тяготило всех. Единственные остававшиеся равнодушными — тот поляк с серыми глазами и циничным взглядом, новый комендант и его помощники, не перестававшие повторять, что «революционная справедливость должна восторжествовать», тем более что это поможет сократить число «бесполезных ртов для коммунистической экономики».

Когда казалось, что террор возымел свое действие, приступили к разработке «реформ», которые способствовали бы экономической независимости лагеря и обеспечивали стабильную работу для заключенных, которых при этом не выпускали на свободу. Реформы должны были осуществляться в зависимости от наличия подходящего персонала, который можно было бы найти в самом лагере, мастерских и лабораториях, — как для обеспечения нужд самого лагеря, так и для проведения упорядоченной работы вне его. Прибыль должна была идти всему лагерю, в качестве вклада в его благоустройство. Наряду с мастерскими, культурный клуб, библиотека и театр должны были стать центрами и средствами коммунистической пропаганды. Программа этих «реформ», согласно которой место отбывания наказания должно стать местом искупления, где «физический труд пролетариата» будет служить примером для буржуазии и дворянства, а культура последнего станет вызывать подражание у пролетариев и побуждать их к самовозвышению, была распространена в виде «воззвания» во всех московских лагерях. Осуществление этой программы поручили новому коменданту, бывшему кронштадтскому матросу — разумеется, коммунисту, украшенному кокардами и обвешанному медалями; его жене, бывшей кондукторше трамвая в Петрограде, но явно грамотной, так как она просматривала переписку заключенных; заместителю коменданта, бывшему рабочему из Донецка, а позже одному из тех, кто активно работал револьвером в подземелье Лубянки.

Заключенные были разделены, в соответствии с их профессией или той деятельностью, которую они выбрали, на две категории — квалифицированные рабочие и простые, после чего создали первые бригады и первые ядра будущих мастерских. Среди них были плотники, электрики, фотографы, чертежники, художники, литераторы, а среди женщин — швеи, портнихи и прачки. После того как рабочая сила была найдена, потребовались средства для работы — инструменты и материалы. Комендант, не вдаваясь в подробности, решил обратиться к специалистам по вопросам закупок или конфискаций. Меня, например, послали за громоздким автоклавом, который так и не был использован; кого-то — за покупкой многих других вещей. И снова начались выходы из лагеря, которые были строго запрещены ЧК. Тогда чекисты поняли, что лагерная администрация разыграла с ними невольный трюк, и многие заключенные получили при этом те блага, которых они на самом деле хотели их лишить; ЧК приостановила выходы за пределы лагеря.

Тем временем осень наступала, я ложился спать все раньше, теперь уже нельзя было проводить вечера на свежем воздухе.

С другой стороны, из-за недостатка освещения значительная часть лагеря подолгу оставалась в полной темноте, что для одних было причиной унылой инертности; для других же — недисциплинированности и даже кое-чего посерьезнее. Тогда быстро провели электричество, монтаж которого выполнили заключенные-электрики, — это был единственный полезный результат всей бесполезной работы лагеря. По особой милости начальства у меня была лампочка, кусок цветной бумаги служил абажуром, и после многих вечеров, проведенных по инерции в вынужденной темноте, я снова смог побаловать себя чтением, отчего я был почти счастлив. Так мало иногда нужно, чтобы почувствовать себя счастливым или действительно хотя бы ненадолго быть им.

Иногда сестра милосердия Холмская, которая не могла достать себе лампу, составляла мне компанию. Мы говорили обо всем — о философии, искусстве, литературе, религии. Сидя на крошечном деревянном ящике в углу комнаты, свернувшись калачиком, такая маленькая, она почти исчезала в полумраке; я слышал только ее голос — тонкие, умные вопросы, которые она задавала мне о многих вещах, которые нас объединяли или разъединяли.

*

В конце сентября число больных внезапно возросло. Первые холода, обрушившиеся на несчастных оборванных узников, голод, заставлявший большинство съедать каждый отброс, рыться в мусоре, моральный упадок, в который все неумолимо опускались, благоприятствовали и ускоряли разложение этих жалких существ.

Среди прочих и жена коменданта заболела брюшным тифом. Мне пришлось лечить ее; во время визитов я пользовался доверием и ее мужа. Он был матросом на «Авроре», одном из первых крейсеров Балтийской эскадры, присоединившихся к большевикам осенью 1917 года; по его словам, он был убежденным коммунистом, что не помешало ему скопить деньги на различных «доверенных должностях», которые он занимал до этого; во время революции он участвовал в кутежах, кровавых оргиях и различных мерзостях, которыми хвастался; наконец, он встретил женщину, которая подходила ему больше, чем многие до нее, и сочетался с ней браком, проведя только гражданскую церемонию — в соответствии с обязательствами, которые коммунистическая партия налагала на своих приверженцев. Однако у них был небольшой образок рядом с кроватью. Его жена Катя образумила его и, несмотря на то, что была фанатичной коммунисткой, внесла свой вклад в увеличение сбережений мужа, откладывая понемногу на будущее, в надежде на то, что после революции они смогут купить кусок земли на Украине и уехать туда на заслуженный отдых. Теперь же болезнь с ее неизбежными расходами наносила удар по благосостоянию семьи, и это беспокоило их гораздо больше, чем сама болезнь. Я предложил отправить больную в бесплатную коммунистическую больницу, где она могла бы получить бόльшую помощь, но они не захотели и слышать о ней, говоря, что не доверяют коммунистическим больницам и еврейским врачам. Однако они решили поехать туда, когда болезнь усугубилась. Но, даже когда она была уже в больнице, комендант хотел, чтобы ее навещал я, и мне разрешили не только выходить, но даже предоставили повозку. Катя выздоровела спустя месяц, вернулась в лагерь и, надо сказать, осталась мне благодарна, потому что, когда у заключенных позже закончился хлеб или они не могли получить даже горячий суп из-за отсутствия дров, она присылала мне немного еды.

В лазарете я также столкнулся с серьезными заболеваниями. Молодая полячка, хорошо говорившая по-итальянски, которую я нашел в очень тяжелом состоянии из-за сильной потери крови и которой мне удалось помочь; цыганка, от прорицательского искусства и соблазнительных форм которой у юношей кружилась голова, — у нее были серьезные эпилептические припадки. В заключении находились также несколько русских женщин и немки из Риги. С теми было сложнее, и какое-то время мы не ладили. У них были бесконечные требования; удовлетворившись одной вещью, они тут же требовали десять новых, ставя меня в неловкое положение. То не хватало еды, то отопление было недостаточным. Потом, когда появилась помощь, они требовали, чтобы сестра Холмская была рядом с ними весь день; это было невозможно, и они снова высказывали свое недовольство. Я разрешил другим заключенным, их подругам, приходить и помогать им. Лучше бы этого не делал — началось «немецкое вторжение» в лазарет: на каждую пациентку приходилось не менее двух-трех подруг, которые приходили составить той компанию в течение дня; камины, которые должны были обогревать лазарет, превратились в кухни для немок, к большому неудовольствию пациентов. И наконец, начались сплетни. Тогда я закрыл двери для всех. Больные женщины обвиняли меня в непонятных преследованиях, даже высказывали, что я был излишне строг к ним, потому что они были немками, а никто больше не любил немцев. По правде говоря, я должен сказать, что, выйдя из лазарета, они поблагодарили меня за лечение и признали, что зашли слишком далеко и что мой призыв к дисциплине был оправдан.

Наряду с требовательными немками моей пациенткой была и латышская комендантша, больная туберкулезом в последней стадии; она грозилась в любой момент донести на всех и перестала, лишь когда увидела, что ее угрозы не производят никакого впечатления. И еще была нахальная «товарищ», состоявшая в Красной гвардии, фуражку носившая с гордостью, но имевшая все пороки и болезни вульгарной женщины и устраивавшая мелодрамы.

Лагерный лазарет был калейдоскопом внутри калейдоскопа, где физические и моральные муки сменялись страданиями, приобретавшими в той тесной обстановке, в которой мы находились, важное значение: возможно, это свидетельствовало о нашем духовном обнищании?..

*

В последний день сентября, после рабочего дня, я все еще находился в лазарете с сестрой Холмской, как обычно, обсуждая клинические случаи и организуя работу на следующий день, когда вошли четыре агента «Особого отдела», которые, даже не поздоровавшись, спросили у нее фамилию, и удостоверившись, что она и есть заключенная Холмская, увели ее. Она едва смогла пролепетать «Кончено!» — и все было действительно кончено, она исчезла.

Какая судьба ждала ее? Я думал о самом худшем; и по боли, которую я испытывал при расставании, понял, как был привязан к этому милому существу. В часы усталости и уныния у нее для каждого находилось слово утешения; в трудные минуты она делала все возможное, вплоть до самоотречения, и поэтому пользовалась всеобщими уважением и любовью. Доктор Хайкин пытался получить от нее весточку, но ему сказали, что лучше даже не проявлять никакого интереса к заключенным, вызванным в «Особый отдел». Таким образом, мы убедились, что для нее все кончено, и все оплакивали ее как редкий пример христианского милосердия, проявленный там, где с каждым днем всё сильнее увеличивались страдания и проявлялась низость эгоизма.

Тяжелое впечатление от исчезновения Холмской все еще сохранялось в лагере, когда однажды вечером комендант получил сообщение из ЧК, что князь Оболенский из кадетской партии, который, по слухам, был замешан в недавнем покушении, должен быть передан «особистам». В начале октября, когда в Москве открывался ежегодный съезд советов, в членов Центрального исполнительного комитета бросили бомбу.^[7] Оболенского в лагере не было, но по настоятельной просьбе коменданта передали «особистам» недавно прибывшего из провинции заключенного, которого вроде бы тоже звали Оболенским. В ту же ночь он был казнен — во исполнение уже вынесенного ему приговора, но временно отложенного. На следующий день об этом стало известно в лагере; не знаю, из сомнения ли, что он ошибся в своей поспешной передаче заключенного в ту ночь, или по какой-то другой причине, комендант пошел посмотреть бумаги казненного. Его звали не Оболенский, а Оболонский; он был не князем, а провинциальным дворянином; кроме того, он не был осужден, поскольку расследование в отношении него только началось. Тут было из-за чего мучиться. Но комендант не слишком переживал и, пожав плечами, заключил: «Они такие же буржуи, один не лучше другого, ну и черт с ними»! Однако со мной этот циник всегда вел себя уважительно. А однажды, когда я попросил его, не помню о чем, он ответил мне с участием: «Я все сделаю для вас!» Доброта в глубине души? Уважение, благоговение перед иностранцем? Чувство благодарности?

*

Ближе к середине октября, с приближением зимы, я стал больше беспокоиться о своих детях, на этот раз и об их материальном положении. Как они встретят зиму без дров, без средств, одни? Смогут ли люди, которые обещали им помочь, сделать это? Из Петрограда в лагерь приходили самые мрачные новости: усиление террора, массовые аресты под угрозой наступающего из Эстонии Юденича^[8], внесудебные расправы, призрак голодной смерти. Я думал о том, чтобы перевезти их в Москву, как это сделали другие заключенные. Жизнь в Москве казалась менее трудной; они были бы рядом со мной; и, если синьорину Н. освободят, как она надеялась по данным ей обещаниям, дети смогли бы находиться при ней. Она сама написала им — ответа не последовало. Наконец я получил письмо, в котором Микеле и Мара сообщали мне, что с первыми холодами они заболели, но выздоровели и не хотят уезжать из Петрограда, потому что школы скоро снова откроются. Письмо показалось мне холодным; мои подозрения усилились, и боязнь, что они заболели серьезно, стала одолевать меня все сильнее. Но в другом письме Микеле снова успокоил меня; настолько, что я смирился, вернее, заставил себя не поддаваться слишком легкомысленному пессимизму. Старался отвлекаться, особенно по вечерам, когда, возвращаясь в одиночестве после рабочего дня, снова впадал в сомнения и меня посещали грустные мысли. И я стал часто бывать в компании «французов». Так звали в лагере французского инженера, секретаря французского консульства в Петрограде, бельгийца и юриста из Швейцарской миссии, которых втиснули в одну келью — такую маленькую, что они едва там умещались, и найти место для пятого человека было проблемой. Наши разговоры из простого времяпрепровождения постепенно становились всё более содержательными и почти необходимыми для всех нас. Обычно мы говорили о прочитанном за день, об истории, философии, религии. Мы были интеллектуальным кружком лагеря, в котором часто участвовал Волконский, а в целях надзора — заместитель коменданта, который всегда входил неожиданно и стоял с открытым ртом, слушая нас.

Для большинства заключенных все было иначе. Несмотря на строгий запрет и угрозу суровых наказаний, в лагере играли на деньги, пока они были, и иногда за ночь проигрывали или зарабатывали большие суммы; при нехватке или отсутствии денег — все, что представляло хоть какую-то ценность, заменяло деньги. Не обходилось и без пьянства. Мне приходилось прилагать немало усилий, чтобы противостоять жадным требованиям и воровским посягательствам на имевшийся в моем распоряжении медицинский спирт.

Среди новых заключенных, ежедневно прибывавших в лагерь к концу октября, появились и деникинские офицеры, которых брали в плен всё больше и больше — южнее Курска, Воронежа, Тамбова. Из этого мы поняли, что продвижение не только остановлено, но близится полное поражение, и легко предвиделось, что новый венец славы большевики добавят к своим трофеям на грандиозной демонстрации в конце октября. Но как только Деникин был «ликвидирован», в лагере поняли, что на севере или в Петрограде происходит что-то неожиданное.

Солдаты и офицеры Деникина становились все более голодными, оборванными, физически и морально сломленными, а из Кронштадта, с финской границы, из Луги, из Пскова стало прибывать множество заложников, в основном женщин. Вдовы и сироты убитых в Кронштадте морских офицеров, которые должны были испытать, бог знает какие ужасы голода, чтобы считать сокровищем нашу скудную и ужасную пищу; жены пропавших без вести офицеров, а потому взятые в заложники за своих мужей; они прибывали в основном из Пскова, Гатчино, Луги; затем дряхлые старухи и девочки, которые даже не могли сказать, где они находились и зачем; крестьянки из Карелии, часто не говорившие ни слова по-русски. У одной из них на руках был младенец, не больше недели от роду, он мучился от холода и голода: у нее не было молока, а у нас — ни капли, чтобы дать ей.

Причина этого нового столпотворения вскоре стала понятной: начиналось наступление Юденича на Петроград, что вновь вызвало большие надежды и напряженные ожидания.

С этим новым притоком пленных и заложников не только втрое увеличилось их число, но сам вид лагеря стал чем-то средним между ярмаркой, площадью, мостовой, а иногда и бедламом, в котором двигалось, перемешивалось и выражало себя на самых разных языках и самыми разными способами множество людей. Здесь были евреи и татары, армяне и русские, поляки, украинцы, иностранцы, офицеры в рваных мундирах и оборванные мещане, монахи и священники, старорежимные дворяне, сохранявшие под лохмотьями остатки благородства, и бесстыжие большевики, плохо скрывавшие свою преступную натуру под красногвардейскими мундирами; дряхлые старики и безбородые юноши. А среди женщин — буйные и неряшливые из простонародья; сдержанные и собранные, хоть и в лохмотьях, дамы из старой аристократии; эстонские и финские крестьянки и землевладелицы из прибалтийских губерний; украинки в своих национальных костюмах и дамы из польского дворянства; сибирские помещицы и городские рабочие; сестры милосердия и женщины легкомысленного вида; а еще художницы, писательницы, студентки; даже польская женщина-врач, заключенная в лагерь из чувства мести коменданта, упомянутого мрачного польского перебежчика.

Старики только и делали, что жаловались, призывали смерть и быстро угасали, погруженные в себя, не обращая внимания на заполонившую все кругом грязь. Немного легче было молодым мужчинам и женщинам. Но в условиях искусственно созданной коммунальной жизни, несмотря на изгородь, которая должна была отделять мужчин и женщин друг от друга; среди людей, вынужденных жить в тесном контакте, проявилось то, что должно было проявиться, — продажность, безнравственность, развращенность распространились без ограничений, как моральная эпидемия, хуже инфекций, вспыхнувших позже. И не только это; те же инстинкты, которые больше не сдерживались и не скрывались за показным самолюбием, ложным стыдом, мишурой приличий или лицемерием, в условиях всеобщего морального разложения — даже среди тех, кто прежде строго следил за собой, — опустились до уровня самых низменных животных порывов.

Психолог нашел бы в этих обнаженных душах многое. Нравственная подлость и трусость в людях, уважаемых именно за свою безупречную жизнь; проявления жестокого эгоизма в утонченных, культурных, религиозных людях, на которых образование, культура и религия, видимо, не оказали никакого влияния; безнравственность и порок, бушующие в самых низких и необузданных формах из самой глубины разложения. Правда, наряду с мутной низостью встречались и кристально чистые души, незапятнанно проходившие сквозь эту трясину; замкнутые в себе или облеченные в наигранное безразличие, они, казалось, парили над всей этой грязью. Но за пеленой видимости, по ту сторону добра и зла, из женского мира, окружавшего меня, проступала в неожиданном синтезе психология.

И, словно подводя итог своим размышлениям, я записал в те дни в своих заметках:

«В психологии русской женщины есть нечто трагическое, что она фатально принимает или чему со смирением подчиняется. Индивидуальная ли это наследственность или кровная; среда, неизменная на протяжении поколений, или историческая незрелость „русской Евы“; слабое этическое влияние православия или плохо усвоенные формы западной цивилизации и культуры — каковы бы ни были причины, сам факт неоспорим. И в нем, возможно, кроется причина, по которой русская женщина кажется существом крайностей. <…>

<…> Эти души, которые, если узнать их ближе, кажется, не умеют или не могут жить иначе, как в непрестанном томлении по недосягаемому. И это не розовая или недостижимая мечта о далеком идеале, сколь бы возвышенным он ни был, но отчаяние от невозможности обладать тем, чего зачастую вовсе не существует, ибо оно — лишь плод их воображения или грез.

<…> И в этом томлении — скрытая пружина их внутреннего бытия: их психики, которая нам, западным людям, кажется тем более загадочной и соблазнительной. Но именно поэтому эти „вечные Марии“ в суровой практике жизни оказываются неприспособленными или становятся хрупкими созданиями. И эту фантазию, которая часто губит их, но не раз приводит к героизму, не только наши „Марии“, но и мы сами, мужчины, называем болезненной; мы не колеблемся наделять этих созданий титулом „ненормальных“ даже после того, как ощутили всё очарование — в лучшем и благороднейшем смысле слова — их ума и сердца. Но кто заверит нас, что именно эта их „фантазия“, эти их неистощимые желания не являются тем самым „единственно важным“ (porro unum^[9])?»

Таким был лагерь в начале зимы, когда большевики готовились отпраздновать в годовщину Октябрьской революции свою победу над реакцией. Одним из праздничных мероприятий должно было стать открытие библиотек и театров в концлагерях. О Колчаке, на которого летом возлагалось столько надежд, больше не говорили: он был уже разбит и отступал в сторону Сибири. Армия Деникина распадалась. Оставался только Юденич. Дни с 18-го по 25 октября прошли в лагере в тревожном ожидании. Надежды на грядущее освобождение, план которого был у всех наготове (у одних — побег во время возможного мятежа, у других — освобождение с помощью комитетов, которые, как говорили, уже формируются), сменялись часами уныния и паники из-за бесчисленных вендетт ЧК, объявившей, что в случае падения большевиков за все заплатят заключенные концлагеря. Спать было уже невозможно, а когда прошел слух, что Петроград пал, многим показалось, что комендант и его доверенные лица пребывают в особо мрачном настроении, а в лагере не хватает хлеба и дров, наступило настоящее сумасшествие. Но длилось оно недолго. 27 октября Юденич, подойдя к воротам Петрограда, потом все же отступил, большевики перегруппировались. И на открытии театра, отложенном на восемь дней, «потому что в час, когда революция подвергалась высшему риску, не могло быть места для развлечений», коммунист Киров^[10] в своей приветственной речи, которая была поистине театральной, мог сказать, что идея реакции уничтожена.

Никто из нас, иностранцев, не пошел на открытие театра. Зато многие играли и пели «Интернационал». Стены театра были оклеены самыми разнообразными агитационными материалами, какие только могло придумать «коммунистическое искусство»: призывы к классовой борьбе, гимны приходу пролетариата, творению Ленина, а точнее, его шедевру — русской революции. Наконец, кажется, исполнители особенно усердно трудились перед публикой, сидевшей в первых рядах, ожидая награды в виде обещанной амнистии. Однако она произошла только в середине ноября и обернулась разочарованием: освободили много обычных преступников, которым, выйдя из лагеря, некуда было идти; многие большевистские комиссары, злоупотреблявшие своим положением, вернулись на свои посты; ни заложников, ни политических заключенных не было среди амнистированных. Артистам, почти все из которых были офицерами старого режима или заложниками, было очень плохо, и труппу собирались распустить, но власти старались, чтобы надежды на перемены к лучшему не угасали и «кормили» бедолаг новыми обещаниями. Так, в ожидании невозможного, надеясь на русский «авось», возобновились спектакли — два раза в неделю: по воскресеньям для мужчин и властей; по понедельникам для женщин. Такой приказ отдал комендант, чтобы избежать совместного пребывания мужчин и женщин… в театре. На самом деле на воскресные спектакли ходили представители властей, гости, мужчины и почти всегда избранная часть женщин, а на спектакли по понедельникам — пролетарии, красногвардейцы и остальные.

Жена коменданта с наилучшими буржуазными манерами отдавала должное гостям, которыми обычно были коменданты других концлагерей и их дамы, комиссары и редакторы коммунистических газет; для них были отведены первые ряды; она подавала сигнал к аплодисментам; но более всего она благосклонно давала для поцелуя свою руку по окончании спектакля, когда приглашенные подходили попрощаться с ней. Поза, которую она принимала, и гримаска на ее лице стоили целой комедии, тем более что это часто происходило на глазах у ее мужа, который всегда демонстрировал самое пролетарское презрение к таким уцелевшим буржуазным формам куртуазности в лагере. И те, кто знали об этом, преувеличивали свою любезность.

Французский инженер, например, был настолько тонок в своей иронии, сопровождая поцелуй руки таким вежливым поклоном и приветствием на французском, что комендант уже не отворачивался, но сам, со всем старанием повторял «banjour missié», произнося это по-французски так, как произносят русские, не знающие языка. Лицо этого крестьянина, который так или иначе вкушал некие первые плоды столь ненавистных ему буржуазных порядков, то уважение к иностранцу, которое оставалось в глубине души каждого русского мужика, пусть даже замаскированного под коммуниста, и побуждавшее, вопреки его декларациям, повторять французскую приветственную фразу, было настолько комичным, насколько можно себе представить; это была настоящая комедия.

Тем временем то, что происходило на сцене, даже когда «было смешно», на самом деле было трагедией, в которую я должен или вынужден был вмешаться. Артисты и артистки были политическими заключенными, чья единственная надежда на освобождение, более сильная, чем ненависть к коммунистам, толкала их на роль шутов для новых владык из первых рядов театра. Там был князь, чью жену большевики убили на его глазах за то, что она в безумном, но объяснимом порыве хотела в момент ареста отнять мужа у тех, кто его забирал. И этот человек, уже пожилой, должен был играть на виолончели патетические арии перед палачами своей жены, а они ему аплодировали. Была и молодая женщина, на прекрасных чертах лица которой запечатлелась глубокая скорбь. Ее жениха и брата, деникинских офицеров, казнили; отец избежал той же участи, сбежав; она, единственная оставшаяся из семьи, была взята в заложники за отца. Она — первая актриса в труппе. Еще была жена офицера из армии Юденича, заложница, которой пообещали, что освободят ее, если найдут мужа, после того как свершат над ним правосудие; пока же она должна была играть. А одна пианистка, которая предпочла бы исполнять классические произведения, вместо этого должна была создать хор и дирижировать им для пения «Интернационала», которым начинали и заканчивали спектакли. В хор входили священники-расстриги, у которых еще сохранились хорошие голоса, евреи, бывшие офицеры, студенты — все представители старого режима. Я никогда не видел там коммунистов или тех, кто называл себя так. Был один артиллерийский полковник, который потерял слух во время войны, страдал от сильных болей в суставах, но, несмотря на свою немощь, еще сохранял чувство юмора. Его приютили, пообещав ежедневную добавку к пайку, и сделали звездой труппы. Теперь всем этим несчастным существам нередко не хватало усилий, чтобы держаться. И если артистки часто скрывали друг от друга свои страдания, то я, напротив, знал о них все и за масками их улыбок видел муки страдания. Сколько раз в интермедиях, между одной комической сценой и другой, раздавались рыдания! И сколько раз, по окончании спектаклей, поздними вечерами, я видел в лазарете бедных женщин, обезумевших от отчаяния, потому что им объявляли не об ожидаемом освобождении, а о казни близкого человека, об угрозе еще большего наказания, если они не сделают нужных признаний. Была одна комиссарша ЧК, которая была так жестока к женщинам и действовала с таким изощренным варварством, что всегда сообщала им самые плохие новости именно в театре и между актами. Когда она появлялась, я предсказывал общий нервный срыв и никогда не ошибался.

Театр продолжал работать с артистами, любителями и дилетантами, в которых никогда не было недостатка среди вновь прибывших заключенных. Причем иногда попадались очень своеобразные. Одной из последних прибыла дама непонятного происхождения — поскольку на ее счету были два развода с иностранцами и одно вдовство и она говорила на трех языках, хотя один был хуже другого. Фамилия у нее, однако, была русская — Световосточная; в лагере ее стали называть «M‑me Ex oriente lux»^[11]. Она была одета как сестра милосердия, вся в белом; даже ее лицо было белым из-за обильно нанесенной пудры; на ее белой шапочке — огромный красный крест; и, на фоне всей этой чистоты, в театре она начала петь самые непристойные кафешантанные песенки, дрыгая ногами; мимика ее при этом не имела ничего общего с Красным Крестом. Она произвела такой фурор, что в конце концов вызвала мое экстренное вмешательство в ситуацию с двумя ухажерами-артистами, которые однажды вечером крепко подрались из-за нее, устроив деревенскую дуэль перед спектаклем.

Наряду с театром в лагере была и библиотека — тысячи томов, взятых вперемешку из библиотеки одного аристократического дворца в Москве, «национализированной», то есть ставшей res nullius^[12]. В отборе, порученном двум бригадам пролетариев, которые больше думали о том, как унести предметы большей материальной ценности, чем книги для лагеря, сочетались целые собрания сочинений и разносортные тома, редкие издания и малотиражные, русские книги и иностранные — по истории, литературе, философии, религии и путешествиям. Хранитель библиотеки Волконский десять дней трудился над их упорядочиванием. Комендант, едва умевший читать по-русски, осмотрел их, поставил печати с серпом и молотом рядом с печатями «ex-libris», и публике разрешили ими пользоваться. Я нашел «Пир» Данте, «Письма» Аннибале Каро и «Мертвый город» Д’Аннунцио во французском переводе. Мне было жаль эти книги, и я хотел сжечь их после перечитывания, чтобы спасти от предсказуемой участи всех остальных книг и вообще всего, что было в лагере, когда его закрыли. Вначале библиотека была очень популярной, своего рода клубом для интеллектуалов лагеря. Но, заподозрив, что она легко может стать центром для заговоров, в нее стали проникать шпионы, и в итоге она стала использоваться для «потребления» пролетариатом.

Однако такая «подпитка духа» не улучшала моральное состояние лагеря, которое ухудшалось все больше и больше вместе с оскудеванием всего материального, которое, как мне казалось, скоро могло бы достичь предела анабиоза. Но при этом все, от освобожденных заключенных до санитарных врачей, повторяли, что в лагере было лучше, чем за его пределами, и что наш лагерь находится в более удовлетворительном состоянии, чем другие. Что было тогда в других, я не смею даже представить!

С наступлением зимы участились болезни: разразилась эпидемия гриппа, заболели почти все, в первую очередь мы, врачи и медсестры, появились первые смертельные случаи. Бедный старик лет семидесяти, бывший царский генерал, заложник из Петрограда, подвергшийся всевозможным мучениям во время ареста и после него, умер вечером по прибытии в госпиталь. Мне только удалось бегло обследовать его, и через несколько часов он скончался.

За ним появились другие — в более или менее подобном состоянии… Эти смерти произвели на меня гнетущее впечатление; мне казалось, что я сделал недостаточно, чтобы предотвратить их. Но мне пришлось «утихомирить» свои угрызения совести, когда в разговоре с комендантом я увидел, что надо мной насмехаются. Комендант лишь сожалел, что у него не было готовых ящиков, чтобы сразу отправить мертвецов «к дьяволу». Так и пролежали покойники в лазарете несколько дней в комнате рядом с моей. Потом привезли ящики, и комендант, довольный собой, сказал мне, что он заказал их много, чтобы всегда иметь наготове «для таких паразитов». Таким было последнее прощание с несчастными умершими. Был там молодой солдат, о котором ничего не было известно, кроме того, что он латыш; у него уже была очень высокая температура, и он бредил, когда прибыл в лагерь ближе к вечеру, поэтому его отправили в лазарет. Я как раз только начал поправляться после гриппа, взбудораженный, невыспавшийся и ослабленный. Я слышал его стоны до глубокой ночи, потом он затих. Утром я встал очень рано, почти подгоня­емый предчувствием, и пошел к нему. Он был мертв и уже остыл. Покойник лежал на спине с согнутыми в коленях ногами, окоченевший, сжимая в руках, словно в тисках, глиняную кружку с небольшим количеством воды, которую он, возможно, пытался поднести ко рту, чтобы утолить жажду. В этом движении его настигла смерть. Очень худое лицо, выступающие скулы, мышцы рта, сжатые, словно в ухмылке, открытые остекленевшие глаза придавали ему вид, вызывающий одновременно жалость и страх. А затем последовали и другие, всё более горестные случаи и все более печальные дни, когда ни работа, которой было всё больше, ни увеличение числа больных, ни чтение, которым я наслаждался, ни беседы с французами не могли отвлечь меня и поднять настроение.

В лагере становилось все хуже и хуже с каждым днем, к этому добавлялись безмерная жалость к новым заложникам, внезапные визиты ЧК по ночам, невозможность выйти куда-либо, все более скудное питание — хотя казалось, что скуднее и быть не может, — все это не могло не влиять на меня. Я также начал чувствовать усталость, не знаю, какую больше — физическую или моральную, поднимавшуюся со дна моего существа, и вялость, никогда не ощущавшуюся так сильно до этого момента. А озноб, который время от времени охватывал меня, усиливавшееся ухудшение физического состояния, слухи об угрожающем распространении сыпного тифа виделись мне предвестниками того покоя, на который я, как мне казалось, имел право. Я не скрывал этого от доктора Хайкина, возражавшего и советовавшего мне меньше читать и думать, а больше работать. Но как я мог отвлечься от всего этого, если та самая работа, которая всегда спасала меня, стала для меня обузой?

В ноябре и декабре в лагерь продолжали поступать заключенные и заложники. Ежедневно их прибывало несколько десятков, но они были настолько истощены — особенно заключенные — лишениями, голодом и страданиями, что сразу же заболевали, и большинство из них умирало. Из пятидесяти трех заложников из Риги и Пскова лишь немногие добрались до лагеря, остальные умерли от оспы, сыпного тифа, голода. Некоторые из офицеров, захваченных на деникинском фронте, прибыли в таких лохмотьях, в таком состоянии истощения и настолько грязные, что это произвело впечатление даже на нас, буквально тонувших в грязи, и нам казалось, что хуже уже невозможно. Санитарный поезд, шедший с Волги, вынужден был делать в пути длительные остановки из-за все возрастающего количества больных и умирающих от тифа; врачи, сестры милосердия и санитарки умирали на полпути; трупы, которые до этого сбрасывали с поезда, теперь оставались в вагонах, и на них уцелевшие устраивались как на сиденьях, спали на них; затем их привозили в Москву. В городе уже была оспа, а в конце ноября быстро распространился сыпной тиф.

В декабре лагерь представлял собой жалкое зрелище: оборванные, ужасающе грязные, несчастные люди. Насекомые кишмя кишели на этих изможденных телах. Были бани, но из-за отсутствия дров пользоваться ими можно было не чаще раза в месяц; с другой стороны, они стали бесполезными, поскольку заключенные не имели возможности сменить белье или хотя бы продезинфицировать свои лохмотья. Когда я пытался говорить о гигиене, люди смеялись надо мной, почти удивляясь моей наивности. Но Комиссариат здравоохранения настаивал на том, что нужно что-то делать, иначе концентрационные лагеря в черте города превратились бы в очаги эпидемий.

У Комиссариата были различные идеи и предложения, но в ЧК над ними смеялись. На встрече с комендантом и его помощниками я предложил, не найдя лучшего способа, изолировать вновь прибывших на определенное время и установить за ними наблюдение; по возможности отделить тех заключенных, которые не отказывались соблюдать определенные гигиенические правила, от остальных, кто этого не делал и был покрыт грязью с ног до головы. Заместитель коменданта ответил, что я хочу таким образом отделить пролетариев от буржуазии и что в конце концов, когда все заключенные в московских лагерях умрут, революция только выиграет, поскольку избавится от стольких врагов. И, верный своим словам, он перестроил лагерь на свой лад. В течение недели несколько комнат и лазарет, которые до этого чудом оставались свободными от насекомых, кишели ими. Теперь уже ничто не могло спасти лагерь от сыпного тифа. И первые случаи заболевания вскоре появились — наряду с черной оспой, испанкой и сибирской язвой. Когда заместитель коменданта увидел результат своей работы и у него самого завелись насекомые, он, испугавшись скорой смерти, в надежде найти средства защиты, покорно вернулся ко мне. Но было уже поздно. Тогда он добился того, чтобы его отправили в другое место.

Тем временем открылась центральная больница для инфекционных больных всех концентрационных лагерей. Но, с одной стороны, больные умоляли не отправлять их туда, потому что там не было даже кроватей и их укладывали на соломенные подстилки, лежащие прямо на земле; с другой — их не так просто было туда отправлять и из-за отсутствия транспортных средств. Тем не менее госпиталь вскоре заполнился, причем, что еще более усугубляло ситуацию, заболели и врачи, и медицинские сестры. Тогда приказали больше не отправлять туда больных, так как ими должны были заниматься лазареты в лагерях. У нас имелся ящик с бельем из отдела здравоохранения, который был доверен мне с несколькими лекарствами, сулемой, камфарой и йодом, и с этим запасом мы готовились встретить эпидемию тифа, которая напугала меня больше, чем заключенных! Не то чтобы я боялся заражения — мысли об этом приходили мне в голову, но не беспокоили; но я с ужасом думал об эпидемии в той клоаке, которую представлял собой лагерь. Заключенные, за исключением нескольких человек, при равнодушии и фатализме большинства даже не задумывались об этом; напротив, они развлекали себя как могли в библиотеке и театре, который днем превращался в танцевальный зал.

Первые случаи сыпного тифа, вопреки нашим ожиданиям, были излечены. Это придало нам мужества, и мы продолжили работу. Многие заключенные женщины предложили свою помощь в качестве сестер милосердия и творили чудеса; инженер и два бывших офицера, умные, полные доброй воли, очень послушные, ассистировали мне как санитары. С таким персоналом наша врачебная работа стала менее тяжелой, комендант дал нам полную свободу; мы даже смогли приложить руку к так называемой дезинфекции лагеря, о которой так заботилось здравоохранение. И дни, полные работы, казались короче и пролетали незаметно.

Как-то утром, ближе к середине декабря, я едва успел встать с постели, как пришла медсестра и сказала, что меня просит о встрече женщина, только что прибывшая в лагерь. Пока я размышлял, кто бы это мог быть, передо мной возникла Холмская. Я был вне себя от радости, снова увидев ее, и мог только воскликнуть: «Значит иногда можно выйти живым из Особого отдела?» — «Да, — ответила она, — но после стольких ужасов!» Она была истощена из-за ночей, проведенных среди заключенных, — почти все из которых были отправлены на пытки; из-за голода и долгого пешего пути в лагерь. Я накормил ее куском хлеба и напоил горячим чаем. В тот же день она вернулась на свой пост в лазарете. Ее вызвали в ЧК по ошибке, перепутав с другой женщиной с такой же фамилией, но только через месяц ошибка прояснилась, и она избежала высшей меры наказания, к которой была приговорена ее однофамилица.

Это ее неожиданное возвращение несколько развеяло серую атмосферу моей растущей грусти. Я вышел из своего мизантропического уединения, иногда возвращался к беседам с французами, а поскольку из-за глубокого снега я больше не мог ходить по двору, то уступил настояниям одного немца и стал ежедневно по часу заниматься с ним шведской гимнастикой. Каждый день после обеда этот высокий, квадратный, грубоватый на вид бывший гренадер из Померании^[13], несмотря на лишения и страдания и на то, что ему перевалило за шестьдесят, приходил за мной в лазарет. Мне приходилось прекращать работу и вместе с группой других добровольцев присоединяться к физическим упражнениям, которые он пропагандировал как апостол, говоря, что только благодаря им находится все еще в более или менее цветущем состоянии и добром здравии.

Так день за днем 1919 год подходил к концу. Рождество прошло в атмо­сфере всеобщей грусти и уныния. Я получал письма от детей. Меня навестила синьорина Наконечная и принесла цветущий цикламен. Накануне Нового года она пришла еще раз, но уже с повышенной температурой. Мрачная мысль посетила меня: а вдруг она больна тифом? Я пытался отогнать эту мысль, но она настойчиво возвращалась и усиливала мою печаль. И всё же нужно было находить в себе силы! Именно этим пожеланием мы обменялись вечером 31 декабря с группой заключенных — единственным, которое нам теперь было доступно. И с надеждой обрести силу и веру, добавил я про себя, мы встретили новый 1920 год в лагере.

В начале января появилось ощущение боли в руках, плечах и суставах; я объяснял их усталостью мышц, обычно инертных, которые, возможно, перенапрягал шведской гимнастикой; и я уже почти думал бросить ее, когда 9 января меня охватил озноб, за которым последовал сильный жар. Я подумал, что это простуда, но жар не спадал, а на третий день на коже появились характе´рные пятна — верный признак того, что это тиф. Доктор Хайкин в жалкой попытке скрыть от меня правду, особенно в первые дни, ставил другой диагноз по месту и времени появления сыпи, но тщетно.

Я сам сказал ему, что форма серьезная; и добавил также, что ни болезнь, ни вероятный исход меня не пугают, я готов на всё. Настолько, что доверил ему письмо для детей, которое должно было быть отправлено им после моей смерти. Затем упросил Волконского и французского инженера прочитать
мне «De profundis»^[14] в мои последние минуты жизни. Холмскую попросил повесить мне на шею маленький крестик, который принадлежал моей матери и был мне дорог — я хотел, чтобы меня похоронили с ним. Сделав это, я успокоился и стал ждать смерти, моля Бога дать мне умиротворение и покорность, когда придет мой час. Тогда мой отрыв от земли был бы завершен. В дни, предшествовавшие коме, я говорил о болезни; следил и изучал симптомы по мере их ухудшения, как будто речь шла не обо мне, до того момента, когда мой дух не отдалился от земли. С самого начала у меня была высокая температура, слабый пульс. В первую неделю мой разум был более чем ясен, как будто я находился в состоянии психической экзальтации, особенно первые ночи, проведенные в полной бессоннице. Затем появились неистовые и болезненные клонические судороги, начавшиеся в ногах и распространившиеся на все тело; они были настолько сильными, что заставляли меня подпрыгивать, как пружина, и сопровождались обильным потоотделением, после чего жар, вместо того чтобы спадать, продолжал расти. Затем моя голова стала тяжелеть, виски — пульсировать всё сильнее и сильнее; зрение стало туманным — настолько, что окружающие люди казались мне смутными тенями; сознание, всё менее ясное, расплылось и улетучилось. Последними исчезли слуховые впечатления; звуки театрального рояля, доносившиеся через тонкую стену, отделявшую лазарет от театра, всё еще долетали до меня, когда я уже потерял всякое восприятие света; но они причиняли мне физическую боль, как от побоев. Потом и этот остаток сознания исчез, и я впал в глубокую кому. Это были дни, когда, как мне потом рассказывали, я произносил несвязные итальянские слова или смеялся как слабоумный; о тех днях у меня остались лишь отрывочные воспоминания. Однажды мне показалось, что я стал очень маленьким и что мне пришлось держать тонкими и щуплыми руками два огромных темных шара, своим весом грозивших раздавить меня. В другой раз я находился в темной долине, из которой поднимались высокие языки желтого пламени. За этим последовал танец чертенят, которые толпой вылезли из переулка за моей кроватью, окружили меня и, не стесняясь, танцевали вокруг ухмыляясь. И наконец, настал черед смертельной кавалькады. Я увидел себя на загривке черного коня, скачущего по крутой и узкой тропинке, справа от которой была очень высокая скала, а слева — глубокая пропасть. По мере подъема в гору мы с лошадью становились всё меньше. Наконец мы оказались у открытой двери какого-то домика, лошадь остановилась; внутри сверкало яркое пламя, а снаружи нас окружила внезапно наступившая темнота. Не знаю, было ли это галлюцинацией или «отражением тайны»; мне показалось, что я нахожусь на пределе жизни, и я испытывал огромную радость при мысли о свете, который вот-вот откроется мне. Возможно, это было в тот момент, когда я сказал Холмской: «Умираю». Пульс не бился; сестра милосердия ответила, что уже не знает, что делать: была глубокая ночь, весь день перед этим она делала мне уколы камфоры с кофеином и наперстянкой. Я попросил ее снова вколоть мне камфору и дать выпить немного теплой воды. Как только мой пульс снова начал биться, сестра побежала звать медика из заключенных, прибывшего в лагерь с последними заложниками, и попросила коменданта вызвать доктора Хайкина. Я помню, как эти тени двигались вокруг меня во время той ночной экстремальной консультации. Это был, пожалуй, единственный момент ясного ви́дения во время комы, затем я снова погрузился в забытье. И сны возобновились. Я видел солнечные равнины, зеленые холмы и черных собак, спящих тут и там. Время от времени эти видения, самые продолжительные из всех, нарушались болезненными ощущениями укусов, хотя мне казалось, кусали кого-то другого, а не меня. В этом состоянии раздвоения личности я вышел из комы. Я узнал сестру милосердия, уже не испуганную, как в ночь консультации, а улыбающуюся, которая сказала мне: «Мы дрожали за вас». Я снова узнал доктора Хайкина, который не мог поверить себе, увидев меня живым. Двенадцать дней температура держалась между 40° и 41°; семь дней я провел в коме; угроза кризиса была постоянной и усиливалась, когда я падал в результате приступа лихорадки; наконец, дизентерия еще больше ухудшила мое состояние. Лихорадка прекратилась, я проспал еще два дня, потом очнулся; но раздвоение личности продолжалось еще долго, а боли от инъекций стали невыносимыми.

Вернувшись к жизни в тот момент, когда тело было еще инертным, потому что малейшее движение вызывало острейшие боли из-за диффузного миозита и двух пролежней, мне пришлось не только заново привыкать к окружающему миру (люди и вещи казались мне новыми, как будто я видел их впервые), чтобы поверить, что я действительно жив; но мне также пришлось снова приспосабливаться к существованию тела как неотъемлемой части меня, поскольку было ощущение, что я от него отделился, и мне было трудно вновь овладеть им. Наконец кошмар «двойного Я» прекратился, но на смену ему пришла необычайная апатия и отвращение ко всему. Даже весть об освобождении, которую мне сообщили, как только я пришел в себя, не произвела на меня впечатления. И первый луч солнца, пробившийся однажды утром сквозь пелену розоватого тумана прямо ко мне, не обрадовал меня. К этому добавилось такое отвращение к еде, что я отказывался даже от нескольких кусочков сахара, которые мне давали ежедневно, и боялся, как бы не умереть от истощения после тифа. Я превратился в груду костей, а если пытался подняться, то голова падала на плечи. Но мой час еще не пробил, и я пошел на поправку. Знал, что, пока блуждал в мире галлюцинаций или стучался во врата вечности, человеческие сердца бились для меня. Я был один, неизвестный большинству, иностранец, брошенный бурей к существам, еще более меня испытавшим горе; и была сестра милосердия, которая девять ночей, не щадя себя, и подвергаясь риску заразиться, оставалась у моего изголовья; врач, который часами напролет находился рядом, заботясь только обо мне; были заключенные, которые несколько раз присылали мне молоко; был Волконский, который приходил ко мне каждый день и плакал, когда я перестал его узнавать; были петроградские женщины-заключенные, которые в самые тяжелые дни болезни молились за меня. Многие, когда с минуты на минуту возникало опасение, что я умру, не находили в себе сил спросить обо мне доктора Хайкина или Холмскую, боясь, что не получат от них новых вестей. Как только начал есть, французы присылали мне столько еды, сколько могли. Я получал от всех такие доказательства доброты, во всех находил столько милосердия ко мне, возрождающемуся к жизни, столько желания хоть как-то помочь, что не могу вспоминать об этом без сильнейшего волнения.

Даже та комиссарша, которая была так жестока к женщинам, испытывала ко мне более человеческие чувства: она была довольна моим выздоровлением и сказала, что я могу оставаться в лагере, несмотря на освобождение, пока не восстановлю свои силы.

Они возвращались ко мне медленно, гораздо позднее, чем сознание, в то время как вокруг меня тиф сеял смерть. Легкие формы сменялись всё более и более серьезными, как будто вирулентность инфекции усилилась после первых переходов через лагерь; были даже молниеносные формы, длившиеся несколько дней. Среди прочих умерли французский инженер Авар-Дюкло и добрый Бурхардт, немецкий гимнаст: оба мечтали лишь о возвращении на родину и жили этой надеждой в лагере.

Однажды я наконец встал и обошел кровать, держась за нее, как ребенок, делающий первые шаги; я пошатывался, у меня кружилась голова и выступил холодный пот, но усилия увенчались успехом. После кровати я обошел комнату, держась за стены, и попытался выйти в коридор. Потом вернулось солнце: северное зимнее солнце, которое светит, но не греет; тем не менее это было солнце, которое открыло полоску небесной лазури — почти обещание грядущей радости.

14 февраля, выполнив необходимые формальности, я покинул лагерь и через восемь месяцев вновь обрел свободу, если свободой можно было назвать переход из одиночного карцера в ту общую тюрьму, какой в то время были Москва, Петроград и вся Россия.

16. ОСВОБОЖДЕНИЕ. ПЕТРОГРАД И МОСКВА.
ВЕСНА 1920 ГОДА. ОТЪЕЗД ИЗ РОССИИ

Если неожиданным был для меня арест, то освобождение случилось не менее неожиданно и почти необъяснимо после сентябрьского решения ЧК. Никаких событий, которые могли бы повлиять на мою судьбу, за это время не произошло. Хотя во время моей болезни освободили юрисконсульта Швейцарской миссии, у большевиков не было тех же оснований для репрессий против нейтральной страны, какие они выдвигали против стран, ранее не являвшихся союзниками России.

Странным был и способ, которым меня оповестили об этом. Сначала, 21 января, я получил личное сообщение из Наркомата иностранных дел, в котором значилось, что я буду освобожден, «как только поправлюсь». Три недели спустя, 12 февраля, ЧК сообщила мне о моем освобождении. Значит, Комиссариат иностранных дел, возможно осведомленный о серьезности моей болезни и ее предсказуемом летальном исходе, убедил Чрезвычайную комиссию проявить милосердие, на которое она в противном случае не пошла бы? И было ли вообще возможно милосердие со стороны ЧК?..

После выхода из лагеря, казалось, что я мог сразу вернуться в Петроград, но на самом деле необходимо было пройти еще через ряд формальностей для того, чтобы меня объявили действительно свободным. Я получал от доктора Наконечной скудные новости о своих детях во время моей болезни. Кажется, у них было все в порядке, кроме того, что они страдали от холода. Квартиру снова обыскали и забрали оставшееся. В то время узнать больше было невозможно: переписка занимала две-три недели — как исходящие письма, так и ответные; частные телеграммы не всегда удавалось отправить.

Тем временем от пастора Англиканской церкви в Москве, единственной организации, через которую тогда можно было организовать доставку в Россию, я получил посылку с одеждой, бельем и продуктами, присланную мне итальянским министром из Копенгагена. Это было настоящим сокровищем, поскольку у меня осталось лишь несколько лохмотьев; но прежде всего это стало для меня огромным моральным утешением, поскольку явилось доказательством того, что в Италии знают о моем состоянии и пытаются мне помочь. Значит, мои надежды в течение восьми месяцев не были напрасными.

В конце февраля я получил письмо от Микеле. Я ждал его так долго, что само получение письма было для меня настоящей радостью. К сожалению, радость эта была очень недолгой. Первое, что он мне сообщил: Мара заболела сыпным тифом. Доктор Чешков из института в то же время писал мне, что тиф протекает в легкой форме и идет своим чередом и это вселяет надежду на благоприятный исход, особенно учитывая возраст больной. Мне хотелось ему верить: я выздоровел; как могла не выздороветь моя маленькая девочка? Два дня спустя вместо сообщения о том, что кризис миновал, в телеграмме от Микеле было известие о смерти Мары. Во втором письме Чешков рассказал мне о внезапном ухудшении ее состояния и о героической заботе, которую проявлял о своей бедной сестре Микеле, будучи тоже больным.

А большевики держали меня в Москве. Наконец я получил разрешение «съездить в Петроград за больным сыном» с обязательством вернуться в Москву как можно скорее; потребовалась помощь Балабановой, выдавшей своего рода пропуск на поездку, чтобы меня не арестовали в Петрограде.

Я прибыл в Петроград 15 марта. Мое сердце сильно колотилось, когда я добирался от вокзала до дома: Мары больше не было; а как же Микеле? Что, если его болезнь тоже прогрессировала? Что, если его увезли в больницу? Что, если…? Когда я вернулся домой, у меня не было сил подняться по лестнице, я боялся, что Микеле больше нет. Я послал кого-то проверить, и, услышав голос Микеле, взбежал по лестнице, и мы оказались в объятиях друг друга. Бедный сын, в каком состоянии я его застал! Он перенес жуткие страдания, болезни, потерю любимой сестры! Он все еще лихорадил и был едва прикрыт одной из моих старых рваных вещей. Я привез из Москвы много одежды, которая была в той полученной недавно посылке, одел его во все новое, накормил.

А дом — до чего же его довели! Трижды его грабили мародеры, которые украли всё и даже цинично насмехались над горем двух бедных детей; затем его посетила смерть; он сделался пустым, холодным и грязным до отвращения.

Ничего не осталось — никаких привязанностей; никаких вещей — символов или воспоминаний об этих привязанностях, которые могли что-либо говорить только мне одному, — они были осквернены, уничтожены. Какой удар! У меня не хватило духу прикоснуться к тому, что было мне когда-то так дорого. Я бросил в огонь все то, что уцелело от надругательства, но не избежало осквернения со стороны этих скотов; даже дневник, который вела бедная Мара, я нашел скомканным и грязным, валяющимся среди тряпок.

Первой мыслью, пришедшей мне в голову, было немедленно уехать оттуда с Микеле, но я не смог этого сделать. Чтобы избежать принудительной воинской повинности, которую большевики навязали всем иностранцам старше шестнадцати лет, Микеле пришлось добровольно пойти на службу телефонистом в часть Петроградского гарнизона; вызволить его оттуда было нелегко.

Поэтому я должен был остаться в Петрограде почти на месяц и, не имея сил находиться дома, принял предложение доктора Ушакова^[15] вернуться в институт. Снова увидеться было для всех нас праздником, и совет собрался, чтобы поздравить меня с возвращением. Мне предоставили небольшое помещение в антирабической лаборатории, и время от времени все приглашали меня на обед или на чаепитие. Еды было мало или совсем не было, но не хлебом единым жив человек; тепло любви, в котором я так отчаянно нуждался и которым меня сразу окружили, с лихвой компенсировало скудную пищу.

И я вернулся к работе; мой кабинет в патологоанатомической лаборатории дышал спокойствием, тишиной и порядком, царящими в глубине научных владений. На моем столе все было на своим местах — как девять месяцев назад: реактивы, красители, инструменты, микроскоп, а рядом с ним — последний гистологический препарат — срез тимуса^[16], оставленный сушиться — как я обычно делал — до следующего дня. А следующий день тогда принес тюрьму и девять месяцев мучений…

В Петрограде я снова увиделся с Фратини, с доктором Гольдбергом^[17], сестрами милосердия Максимилиановской больницы. Все они, помимо того что сделали для меня, заботились и о моих детях. Особенно доктор Гольдберг и сестры после моего отъезда в Москву помогали им чем могли.

Но бедному Гольдбергу тоже пришлось многое пережить! Его брат, врач и начальник военного госпиталя, был без промедления расстрелян ЧК. А сам он был арестован осенью 1919 года. Во время своего заключения он стал свидетелем многих трагических сцен, в том числе весьма поучительных, например, дележки изъятого комиссарами при обыске жемчужного ожерелья, которую они проводили между собой прямо во время допроса — его и других заключенных. Допрашивали доктора и обо мне, о наших отношениях, даже об их зарождении. Гольдберг, встретивший среди комиссаров своего пациента, спросил того, почему они ведут расследование только в отношении меня. Он ответил, что «мой патриотизм, известный всем», побудил бы меня «совершить шпионаж в пользу своей родины, к чему имелись более чем веские доказательства».

Оставим в стороне мой патриотизм, который их не касался. Косвенные улики оставались — и они имели место; такие, чтобы вызвать подозрения против меня не только у большевиков, постоянно одержимых заговорами и шпионажем, замышляемыми против них, но и у менее предвзятых судей. А что касается фактов, то это была совокупность обстоятельств, которые были настолько связаны друг с другом, что давали прочное основание для подозрений. Кроме того, очевидные факты или обоснованные подозрения не всегда соответствуют истине, и тогда они могут привести не к правдивой или правдоподобной истории, а к легенде, которая в моем случае в каком-то пункте могла оказаться фатальной для синьорины Носиковой и ее родных.

Носикова была арестована до меня вместе с другими коллегами из военной цензуры по подозрению в шпионаже. Во время обыска у нее дома были обнаружены итальянские книги и сочинения, в частности замеченные агентами ЧК, но не придавшими им слишком большого значения, и рисунок, изображающий российские корабли в Кронштадте в конце мая, который ее брат перерисовал для нее, увидев в газетах. На вопрос об этом рисунке молодая женщина ответила правду, то есть то, что он был взят из новостей, опубликованных самими большевистскими газетами. Комиссары, похоже, не слишком этому поверили, но, поскольку больше ничего против нее не было найдено, поговаривали о том, чтобы отпустить ее, когда вдруг неожиданно отправили на Шпалерную и подвергли новому допросу. На нем ей задавали жесткие вопросы обо мне, они были нацелены на получение решительных ответов о ее отношениях со мной. В случае отказа говорить ей угрожали самыми суровыми мерами, даже пытками. Носикова хотя и чувствовала, что должны произойти какие-то новые события, тем более что ее запугивали, сказав о том, в чем сознались ее арестованные сестра и брат, и что она напрасно упорствует, не говоря правды, — она все же не меняла своих прежних ответов, потому что менять было нечего. Ее морили голодом, держали три дня в карцере, угрожали смертью, но всё без толку. Тем временем меня собирались перевезти в Москву, и она увидела меня во дворе Шпалерной среди отъезжающих. Тогда она рассказала о новом допросе, которому подверглась, и о вопросах обо мне; она поняла или знала, что меня отправляют в другое место. Но какова бы ни была причина моего ареста, на чем основывались подозрения о наших отношениях, — как она ни старалась, не могла понять. А я понял. Потому что в этот момент ее рассказа, когда мы начали сопоставлять наши общие воспоминания, я вспомнил одну деталь при обыске моего дома 2 июня, которая объясняла подозрения и всё остальное. Среди изъятых вещей была моя записная книжка, в которой, среди последних записей, была одна на итальянском с сокращенной фамилией «Носик» и номером служебного телефона, поскольку домашнего у нее не было. Записная книжка, как и ожидалось, была тщательно изучена; в результате проверки были обнаружены «неопровержимые доказательства» связей Носиковой с итальянским консулом. А затем — ее знание итальянского языка и принадлежавшие ей итальянские книги; схема расположения кораблей, составленная ее братом, морским офицером, и забытая «как бы случайно», — сколько нового света проливало все это и каким являлось неопровержимым доказательством существования плотной шпионской сети, которую мы, иностранцы, плели вокруг большевиков в 1919 году?! Правда, любому наблюдателю такой откровенный шпионаж показался бы слишком глупым и наивным. Но большевики были не из тех, кто вдается в подробности: факты были налицо. А затем расследование против Носиковой возобновили, добавив к нему отягчающее обстоятельство — шпионаж в пользу Италии; ее загнали в угол угрозами смерти, как и брата, с которым я познакомился на Шпалерной.

В то же время, также на Шпалерной, аналогичным образом пытались выжать показания у синьорины Н., обещая ей немедленное освобождение в случае признания и самые суровые наказания, если она продолжит «лгать» обо мне. Но она тоже упорствовала во «лжи» и была отправлена в Москву.

И вот так из «неоспоримых фактов» родилась «легенда» о моем шпионаже, как и многие другие, возникшие во время русской революции из других фактов, не менее «очевидных и несомненных». Правда была иной, гораздо более простой, настолько, что никто бы не поверил, если бы мне рассказали. Вот она. После последнего и самого сильного приступа аппендицита, как я уже говорил, я пошел к доктору Гольдбергу, чтобы договориться об операции, а кроме того, в последний раз отправился в консульство, поручив свою работу вице-консулу Фратини. Это было 29 мая 1919 года. На Морской улице, недалеко от консульства, мы с Фратини встретили Носикову, которая, услышав о моем решении оперироваться, попросила меня сообщить ей о результатах операции и, чтобы ускорить дело, позвонить ей на работу, а не писать домой, и оставила мне номер телефона. Я записал его в блокнот и рядом написал по-итальянски сокращенно: «После операции позвонить Носиковой».

Это, конечно, было неосторожностью, особенно запись номера телефона; но вполне объяснимо моим состоянием и обстоятельствами того момента. Записная книжка прибыла в ЧК, текст был переведен; луч света пролился на мою «шпионскую деятельность» и «соучастие» заботливого человека. Носикова также рассказала мне, что, подвергаясь еще более сильному давлению во время нового допроса после моего отъезда, из страха причинить мне какой-либо вред она замкнулась в абсолютном молчании и больше не отвечала на вопросы, когда циничные, когда искушающие, даже если это стоило бы ей жизни. Лишь однажды, измученная, она излила все свое негодование перед лицом гнусного комиссара, который хотел показаться галантным. Она подумала, что все кончено; вместо этого ее отпустили.

Восстановив таким образом события, последовавшие за моим арестом, а отчасти и сопутствовавшие ему, я понял, почему меня ни разу не допрашивали за время заключения: по моему поводу уже допросили столько людей! И почему комиссар ЧК в Ивановском лагере, говоря обо мне с доктором Хайкиным, даже после моего освобождения продолжал утверждать, что я все еще подозревался в шпионаже.

*

Пасху 1920 года я провел в Петрограде. Но заброшенный вид города, находящегося еще в худшем состоянии, чем прошлым летом, запустение безлюдных грязных улиц, нежилые дома, во многих кварталах превратившиеся в бесформенные руины, словно после землетрясения, сам облик некоторых кварталов, совершенно измененных опустошением и пожарами, груды обломков, над которыми непрестанно кружили стаи ворон, на каждом шагу напоминали мне об ужасающей причине стольких разрушений и о еще большей разрухе в самой России.

И все же, несмотря на уныние, разрушения, руины, печальные воспоминания, эта Пасха была для меня, по многим признакам, Пасхой «воскресения». Старые друзья и знакомые, чьи сердца, несмотря на собственные страдания, всё еще были чутки к чужой боли, соревновались в том, чтобы помочь мне или что-либо для меня сделать. Служащие института плакали, увидев меня снова, и хотели обнять меня по православному обряду. Студентка из медицинского, которой я когда-то показывал микропрепараты, прислала мне хлеб, овощи и немного сахара.

Но это было еще не всё. Вскоре после Пасхи, когда я случайно оказался дома, в дверь позвонила женщина, скромно одетая в черное; мне она показалась монахиней. Узнав, что человек, которого она ищет, это именно я, открывший ей дверь, она сообщила, что монсеньор Цепляк^[18] хочет видеть меня как можно скорее. Я познакомился с монсеньором Цепляком, ректором Католического колледжа, через Годлевского^[19], но это было мимолетное знакомство, и я не думал, что он мог запомнить меня. Вместо того чтобы вернуться в институт, я отправился на Фонтанку в Католическую коллегию^[20], где жил монсеньор Цепляк. Он вспомнил меня, несмотря на нашу короткую встречу, как он сказал, и принял радушно; сразу же вступив в разговор, объяснил причину вызова. Папский нунций в Варшаве, монсеньор Ратти^[21], спрашивал его о новостях обо мне и моей семье и также написал ему письмо с просьбой прийти мне на помощь, если это необходимо^[22]. Он знал обо всем, что мне пришлось пережить, но опасался, что его информация неточна, поэтому предпочел получить от меня подтверждение. Прежде чем я успел сказать несколько слов благодарности, меня охватило неописуемое волнение; и из глубины моего сердца слова «Еt conversus vivificasti me»^[23] сорвались с моих губ. На следующий день я вернулся к монсеньору Цепляку, рассказал ему о себе, своей семье, о несчастных умерших жене и дочери и о своей надежде вернуться в Италию. Я получил благородные слова поддержки, сердечные предложения и заверения в том, что вести обо мне дойдут до тех, кто их запросит. Несколько дней спустя он был арестован вместе с деканом Будкевичем^[24] и другими священнослужителями собора святой Екатерины.

Микеле наконец удалось освободиться от работы, и, поскольку меня больше ничего не удерживало в Петрограде, я ускорил свое возвращение в Москву, тем более после того, как мне написали, что есть обоснованные надежды на отъезд в Италию и поэтому мы должны быть готовы. Я попрощался с доктором Гольдбергом, с сестрами милосердия из его больницы, сестрами Носиковыми и моими друзьями по институту, которые оставались неизменными и в хорошие и в плохие времена; 15 апреля я покинул Петроград.

Восемнадцать прошедших лет, лучшие годы моей жизни, проведенные там в деятельности, к которой я не питал никаких иллюзий вернуться, пронеслись перед глазами и показались мне мгновением, в котором тревожное ожидание завтрашнего дня, маленькие ежедневные горести и огромная трагедия настоящего момента слились воедино и растворились в прошлом, которое стремительно уносилось во времени, быстрее, чем поезд мчится сквозь пространство между снежными просторами и свинцовым небом.

Две ночи и один день мы ехали стоя, сверхчеловеческими усилиями воли преодолевая физические страдания наших изнуренных тел, втиснутых в кабину тормозного кондуктора, еще более несчастного, чем мы. Это был красноармеец, больной туберкулезом и только что перенесший сыпной тиф; он направлялся в отпуск в свою деревню под Рязанью. Жалко было смотреть на него — с этим полупотухшим взглядом и мучительным кашлем. Но кто думал о смерти, которую он сеял вокруг, когда все мы пребывали в состоянии безразличия, физического и душевного оцепенения перед лицом болезни и смерти?..

В Москве нас ждала синьорина Наконечная, горя желанием увидеть Микеле и найти в нем черты своей маленькой покойной подруги. И это были дни тяжелых воспоминаний, еще более острые при мысли о предстоящей разлуке. Ведь теперь казалось несомненным, что итальянцам разрешат уехать раньше других иностранцев, оставшихся в России. Но, когда дата отъезда действительно была близка, начались двусмысленные ответы, из которых нетрудно было понять, что ничего еще не решено. Однако нам велели предъявить паспорта в Комиссариат иностранных дел для оформления необходимых формальностей, которые в любом случае займут какое-то время. Мы предъявили их, и началось терпеливое ожидание.

Вместе с паспортом я представил в Комиссариат прошение, в котором требовал — в качестве консула Италии и тем более после моего освобождения — вернуть мне содержимое консульского сейфа — ценности, деньги, документы, согласно приложенному списку. Прошение было принято. Однако чиновник, которому я передал документы, тот самый, с которым мы договаривались
об отъезде, не скрывал, что надежда найти хоть что-нибудь — невелика, поскольку все было увезено. Шли дни, недели. Со временем ожидание становилось все мучительнее из-за растущих финансовых трудностей, чаще всего — из-за проблем с едой. Бывали дни, когда не удавалось найти даже немного хлеба; и, если бы нам не помогала синьорина Н., получавшая двойной паек в больницах, где она работала, нас бы ждал голод — конечно, не новый для нас, но гораздо более серьезный после перенесенных болезней.

Мы находились в таком стесненном положении, когда неожиданно получили из Италии, снова через посредничество пастора Англиканской церкви, продуктовые посылки. Там было всего понемногу — рис, мука, масло, шоколад, сахар, консервы, мыло. Это было таким большим подспорьем в те моменты для нас, привыкших жить впроголодь, что я поделился содержимым своей посылки с госпожой Наконечной и доктором Хайкиным.

К этому добавилось еще большее утешение. У доктора Хайкина я нашел письмо от моей сестры Марии, адресованное мне в «Ивановский госпиталь» (sic!) в Москве. В столице госпиталя с таким названием не было. Но в ЧК хорошо знали, где и как разыскать меня; и вместо того, чтобы уничтожить письмо, как могли бы, они отправили его в Ивановский лагерь, где передали доктору Хайкину, чтобы он нашел способ переслать его мне. Хайкин получил письмо в тот самый день, когда я принес ему рис с маслом для детей.

После более чем года молчания голос моей семьи снова дошел до меня — по тем каналам, которые может предоставить только Провидение, когда оно хочет вытащить нас «из пропасти земной»^[]25. Напоминая о домашних привязанностях, о мире в этом уголке земли, письмо показалось мостом через бездну нашей боли, наших лишений, всех наших страданий; возрожденные надежды укрепили нас, и ожидание стало поводом для почти радости.

*

1 мая в Москве прошли обычные празднования — улицы, украшенные флагами, торжественные выступления, коммунистические митинги и речи, военный парад на Красной площади. Это было ожидаемым и известным. Менее известным было то, что, в то время как народу щедро раздавали пламенные коммунистические речи с обещанием возможности утолить свой голод в будущем, в Кремле, под предводительством Ленина и его скромнейших соратников, был устроен роскошный пир. Большевики, которые закрыли кремлевские церкви, как только пришли к власти, вместо этого открыли там большую кухню, чтобы удовлетворить более насущные потребности роящегося коммунистического муравейника. Повара и поварихи трудились, чтобы поддерживать пульсирующее сердце русской революции. Одна кухарка или экономка была близкой родственницей семьи, у которой мы остановились, и по этому тонкому каналу крошки иногда доходили до нас. 1 мая 1920 года, когда пролетарская публика стояла в очереди за несколькими ложками капусты или кусочком селедки, я видел, как домой, будто в старые добрые времена, привезли белый хлеб вместе с колбасой, вяленой ветчиной, икрой, маслом, сыром, тортом к чаю, пирожными и конфетами.

Я отнес свой хлеб и торт сестре Холмской, которая болела тифом в лагере, и поразил ее и доктора Хайкина, рассказав им о происхождении этих яств. Они искренне считали, что в Кремле люди питаются только черным хлебом и чаем. Но мое изумление было не меньшим, когда Хайкин показал мне ящик с медицинскими принадлежностями и лекарствами, полученный в Наркомате гигиены. Там были бинты, марля, английская вата, а также четыре флакона таблеток сулемы и итальянский государственный хинин. Я не мог поверить своим глазам, но, размышляя о том, откуда они могли взяться, вспомнил, что Военная миссия по делам военнопленных, покидая Петроград, оставила в консульстве среди прочего и немалые остатки от хорошего запаса лекарств, привезенных из Италии. При разграблении консульства лекарства не пощадили, и мало-помалу из Петрограда они перекочевали в лагерь в Москве; и это хорошо, потому что им нашлось применение. «Но кто же не менее эффективно использовал остальное (содержимое сейфа)?» — спрашивал я себя. И вспомнил сомнения секретаря Наркомата иностранных дел по поводу возможности хоть что-то найти.

*

Москва с возвращением весны и погожих дней словно ожила. Широкие, обсаженные деревьями улицы снова приобрели свежий и цветущий вид; руины домов, разрушенных или растащенных на дрова, исчезли под густой растительностью; даже кучи всякого рода мусора, накопившиеся повсюду за зиму, покрылись зеленью. Это было возрождение величественной, пышной русской природы; и Москва действительно буквально утонула в буйной зелени.

Именно окрестности, и особенно парки — Сокольнический, Петровский и другие, с их необъятными просторами зелени и пышной растительности — всё еще сохраняли очарование своей первозданной красоты. Там, вдали от людей и зрелищ насилия и страданий, душа по-настоящему отдыхала. Ибо в городе контрасты были слишком сильными и яркими, чтобы разум мог не то чтобы отдохнуть, но хотя бы погрузиться в спокойные мысли.

Эти контрасты — поистине последние впечатления и последние воспоминания о лете 1920 года в Москве.

Конечно, город не имел того могильного, опустошенного вида, как Петроград. Еще оставались рынки, привносящие оживленность на некоторые площади и улицы до самого вечера; сады были многолюдны по вечерам. Трупы везли хоронить в закрытых повозках — а не в открытых — и на ручных тележках, как в Петрограде. Но стоило хоть немного отойти от центра или главных улиц в глубь города, как представали всё более ужасные сцены, вопрос становился всё мучительнее: «Зачем?..»

Однажды синьорина Наконечная захотела показать мне одного из своих пациентов в военном госпитале, куда ее вскоре после освобождения направили ассистировать в хирургическом отделении. Госпиталь — величественное здание, расположенное на красивой, обсаженной деревьями площади в конце одного из самых красивых проспектов Москвы, Цветного бульвара, — снаружи казался гостеприимным домом для выздоравливающих. Но внутри — просто какая-то мясорубка! Осмотрев пациента, я остался, чтобы помочь больным. Это продолжалось четыре часа. Хирурги, сестры милосердия и санитары работали до изнеможения, перевязывая конечности, распадающиеся на части, поддерживая жизнь существ, измученных недостатком питания, истощением всех их органических ресурсов. Потоки гноя текли из этих бедных разлагающихся тел, в которых единственным признаком жизни порой были спазмы от боли или лихорадочный взгляд изможденных пациентов. А из больших окон комнаты взгляд устремлялся на парк, на аллею цветущих деревьев, на бескрайние зеленые просторы, дававшие тщетную надежду стольким несчастным, таявшим с каждым часом.

В другой раз, одним воскресным днем ближе к концу мая, мы были в парке за городом, чтобы немного насладиться солнышком. Разноцветная толпа, веселые дети, цветущие луга — всё это напоминало Россию былых времен. В какой-то момент раздался громкий взрыв, за которым последовали другие, всё более частые, словно пушечные, залпы, а вдали вспыхивали огни, но так высоко, что заслоняли солнце. В Петрограде можно было подумать, что это бомбардировка с моря, но в Москве? За первым моментом шока и смятения последовала паника, а затем всеобщее беспорядочное бегство. Все повторяли, что это контрреволюционное нападение; иные говорили, что оно направлено на один из московских вокзалов, находившихся недалеко от парка; другие — на Кремль; третьи — что это загорелся завод взрывчатых веществ. Этот слух оказался правдой. Нарастали смятение и страх. Люди бежали как от падающих во все стороны бомб, так и от расставленных на всех углах красногвардейцев. Мощные взрывы гремели в течение нескольких часов, повторяясь с меньшей частотой всю ночь и на следующий день. В Москве было введено осадное положение; обыски, аресты и налеты на площадях; ужас снова охватил всех.

В тот майский день, когда природа улыбалась всему вокруг и приглашала к миру, в Москве снова начались грандиозные атаки на вольнодумцев.

Мы боялись за свой отъезд и провели еще много дней в глубокой тревоге.

В Комиссариат иностранных дел вход нам был запрещен; от других мы ничего не смогли узнать. Кроме того, у нас не было действительных личных документов, что еще больше подвергало нас риску ареста и преследования. Тогда некоторым итальянцам пришла в голову идея прибегнуть к помощи Балабановой, чтобы узнать новости и заинтересовать ее нашими делами. Малой группой мы направились к ней.

Она жила в одной из лучших гостиниц в центре^[26], конфискованной, как и все остальные, большевиками и превратившейся в руины с выбитыми дверями, сломанными ступенями, битым стеклом, мусором и грязью. Она учтиво встретила нас, успокоила, сказав, что ничего не изменилось в отношении итальянцев, но обещала поговорить с Чичериным^[27]. Предложила нам кофе — отличный кофе; чашки из саксонского фарфора, сахарница и чайные ложки из кавказского серебра; не было недостатка и в шоколадных конфетах, поданных в красивой вазе из богемского хрусталя. Эта очень буржуазная роскошь резко контрастировала с местом, временем и, что не менее важно, с принципами, которые любезная хозяйка не переставала провозглашать. Но она, словно предвосхищая наши удивление и любопытство, сказала нам, что это последние уступки, которые она делает своей прежней буржуазной психологии. Сомневаюсь, что они были единственными…

Балабанова принадлежала к старинному роду украинских помещиков. Как и многие молодые российские женщины того времени, возможно, устав и пресытившись тем, что предлагал ей родной дом, она уехала за границу — во Францию, Италию, Швейцарию, чтобы искать «свой мир» или строить «свою жизнь». И там, следуя течению, она пришла к социализму, сначала теоретическому и интеллектуальному, затем агитационному. Найдя идеал, она нашла свое предназначение в жизни, и ее не миновал ореол преследуемой. Несмотря на все это, в глубине души она сохранила значительную долю буржуазных настроений и привычек, а также воспитание, на которое не повлияло общение с «товарищами».

Наконец-то мы получили паспорта — и дата отъезда была назначена. Итальянцы отправились в Одессу, за исключением небольшой группы: двух семей из Москвы и меня, которые поехали в Эстонию в сопровождении курьера из Наркоминдела до границы.

В ночь на 14 июня мы с большим волнением попрощались с доктором Хайкиным, сестрой Холмской и синьориной Наконечной и отправились в путь. Стояла ясная белая ночь.

На следующий вечер мы прибыли в Петроград. Выйдя из здания Московского вокзала^[28], пересекли опустевший город, окутанный великолепной белой ночью, чтобы пересесть на поезд, отправляющийся с Балтийского вокзала. Мы проезжали через места и города, знакомые мне по нашим летним отпускам, — Ямбург^[29], ставший пограничным пунктом между Россией и Эстонией, Нарву — славный город, сохранивший следы военных разрушений в срубленных лесах, рухнувшем железном мосту через реку Нарву и огромных воронках, вырытых в земле снарядами. Через два дня мы были в Ревеле, который тогда еще не назывался Таллином^[30], в изящном городе на Балтике, полном воспоминаний о Тевтонском ордене, уже русском военном порту, а затем столице Эстонии. Мы снова оказались в человеческом обществе. Всюду были признаки деятельности, работы, жизни, подобной которой я не видел и не надеялся увидеть вновь. Мысль, так мучившая меня в последнее время, что тревоги, страдания, перенесенная боль, унижение заключения, угнетенное состояние в лагере могли бы уничтожить во мне всякий интерес к жизни и что я бы уехал из России менее человеком, чем когда в нее въехал, рассеялась перед свежими впечатлениями. Я жадно впитывал их — с пылким любопытством ребенка, которому только открывается жизнь, с полетом духа, с трудом поспевающего за неустойчивым телом.

И вот среди густой зелени парка, на фоне голубого неба того яркого летнего утра, когда мы прибыли в Ревель, я увидел развевающийся итальянский флаг. Я побежал к нему и под сенью символа моей родины обрел покой и умиротворение. Министр Депретис^[31], наш дипломатический агент в Эстонии, радушно принял меня. Но он советовал нам не спешить на пароход, отправлявшийся в Штеттин в тот же день. Этот человек чувствовал, что мое физическое состояние не позволяло этого; кроме того, он предложил провести «период спокойствия» между страданиями в России и волнениями по прибытии домой. И это удалось благодаря радушию и заботе, которые он проявил ко мне и моему сыну во время нашего пребывания у него: две недели полного отдыха для тела и духа в месте, специально созданном для восстановления здоровья.

Посольство располагалось в великолепном парке Екатериненталь, название которого напоминало об эпохе великой Екатерины^[32], и перед ним открывалась великолепная панорама рейда Ревеля, ставшего свидетелем последнего блеска царской власти^[33].

В белые ночи обширный рейд казался безграничным и переливался неописуемыми красками, цветами и отражениями.

Полуночное солнце в Ревеле в 1920 году напомнило мне о далекой белой ночи в Двинске во время моей первой поездки в Россию; круг моих российских воспоминаний замыкался тем же зрелищем грандиозной красоты. В Двинске мой юный ум, устремленный в будущее, бежал к летнему зною. Теперь, когда мечта о будущем стала лишь прошлым, а впереди уже маячила осень, солнце, не заходящее над Ревельским морем, в этом прощании с севером, казалось, все еще говорило моей душе: надейся!

Утром 3 июля мы отправились в путь. Балтика, переправа, шторм между двумя проблесками солнца у острова Готланд, Штеттин, Берлин — ничто не могло остановить мой разум, поглощенный одной мыслью: Италия.

9-го мы прибыли в Бреннеро, к новым границам Родины.

Авеллино, сентябрь 1920 — Рим, февраль 1938

Окончание. Начало в № 8, 9, 10.

1. Анжелика Исааковна Балабанова (рожд. Ройзман; 1877—1965) — известная российская и итальянская социалистка; была редактором газеты «Аванти!».

2. На языке большевиков «спец» — сокращение от «специалист», профессиональная квалификация, высоко ценимая у простого народа из-за некоторых экономических преимуществ, которые она давала. — Примеч. автора.

3. Первая советско-украинская война — вооруженный конфликт, возникший в результате противостояния Украинской Народной Республики (УНР) и Совета народных комиссаров РСФСР во главе с В. И. Лениным; боевые действия происходили с декабря 1917 года по май 1918.

4. Наконечная была позднее освобождена.

5. Николай Николаевич Стогов (1873—1959) — военачальник, генерал-лейтенант, участник Первой мировой и Гражданской войн. В апреле 1919 арестован ВЧК. Содержался в Бутырской тюрьме и Андрониковом монастыре. Осенью 1919 бежал из заключения. После этого его супруга была расстреляна красными в Москве.

6. Возможно, это Николай Арсеньевич Левицкий (1887—1942) — советский военный историк, профессор Академии Генштаба РККА, генерал-майор (1940).

7. Видимо, речь идет о взрыве в Леонтьевском переулке 25 сентября 1919. Террористический акт, совершенный группой анархистов с целью уничтожения руководства московского комитета РКП(б). В результате взрыва брошенной террористом Соболевым бомбы погибли 12 человек; еще 55 получили ранения.

8. Николай Николаевич Юденич (1862—1933) — военный деятель, генерал от инфантерии. Один из видных генералов Русской армии во время Первой мировой войны. Во время Гражданской войны возглавлял Северо-Западную армию. Последний российский кавалер ордена Святого Георгия II степени.

9. Из Евангелия от Луки («porro unum est necessarium» (лат.) / «а одно только нужно»), означающее самое главное, суть или высшее благо.

10. Сергей Миронович Киров (фамилия при рождении — Костриков; 1886—1934) — революционер, деятель партии большевиков и Советского государства, приближенный Сталина. 1 декабря 1934 был убит Леонидом Николаевым. Убийство Кирова послужило поводом для начала массовых репрессий в СССР.

11. «Ex oriente lux» — «Свет с востока» (лат.). Из евангельского повествования о пришествии волхвов, видевших звезду на востоке (Мф. 2: 1).

12. Латинский термин, который означает «вещь, никому не принадлежащая». Это понятие восходит к римскому праву.

13. Померания — историческая область в Центральной Европе на южном побережье Балтийского моря. В настоящее время территория Померании поделена между Польшей и Германией.

14. Латинское название 129-го псалма. Представляет собой покаянную молитву. Первые слова псалма — «De profundis clamavi ad Te Domine» («Из глубины взываю к Тебе, Господи»).

15. Василий Гаврилович Ушаков (1865—1953) — доктор медицинских наук. Был руководителем Пастеровской станции Императорского института экспериментальной медицины (ИЭМ).

16. Срез тимуса (вилочковой железы, зобной железы) — гистологический препарат, полученный путем микротомии фиксированного образца органа. Тимус — центральный орган иммунной системы, где происходит созревание и дифференцировка Т‑лимфоцитов.

17. Возможно, это был хирург и один из первых российских рентгенологов Семен Викторович Гольдберг (1874—1940).

18. Ян Феликс Цепляк (1857—1926) — епископ Римско-католической церкви в Российской империи и Польше. С 1882 был преподавателем Императорской Римско-католической духовной академии в Петербурге.

19. Михаил Антонович Годлевский (1872—1956) — польский католический священник, общественный деятель, историк Римско-католической церкви, профессор Императорской римско-католической духовной академии в Петербурге и Ягеллонского университета в Кракове.

20. Римско-католическая духовная коллегия — главный орган церковного управления во главе с католическим митрополитом могилевским, существовавший в 1801—1918 в Российской империи и ведавший делами российских католиков. С 1846 по 1918 находилась в бывшем доме поэта Г. Р. Державина на набережной реки Фонтанки, 118.

21. Пий XI (до интронизации — Амброджо Дамиано Акилле Ратти; 1857—1939) — Папа Римский с 1922 по 1939. В марте 1919 папа Бенедикт XV назначил десять новых епископов, а также Акилле Ратти в качестве официального папского нунция в Польше. Ратти был освящен в качестве титульного архиепископа в октябре 1919.

22. Мой брат Эдоардо больше не зная, к кому обратиться за сведениями обо мне, написал в Ватикан. Ватикан связался с нунцием в Варшаве, монсеньором Акилле Ратти, который не только переслал просьбу монсеньору Цепляку, но и, в своем безмерном милосердии, написал о том, что придет мне на помощь. И эти вести из Ватикана оказались единственными, дошедшими до моей семьи. — Примеч. автора.

23. «И ты повернулся и оживил меня» (лат.; Пс. 70).

24. Константин Ромуальд Будкевич (1867—1923) — католический священник, прелат Его Святейшества, настоятель в приходе святой Екатерины в Санкт-Петербурге. В 1908 был назначен также деканом петербургского деканата. Репрессирован во время гонений на христианство в СССР. В 2023 в 100-ю годовщину мученической смерти прелата Константина Будкевича в его честь была установлена мемориальная доска в базилике св. Екатерины в Санкт-Петербурге.

25. «Много раз являл Ты мне величие Твое и, обратившись ко мне, утешал меня и из пропасти земной выводил меня вновь» (Пс. 70).

26. В гостинице «Националь».

27. Георгий Васильевич Чичерин (1872—1936) — революционер, дипломат, нарком иностранных дел РСФСР и СССР.

28. Московским вокзал стал называться с 1930; видимо, автор позднее узнал о переименовании. В описываемое время вокзал назывался Николаевским.

29. В 1922 Ямбург был переименован в Кингисепп в честь эстонского революционера Виктора Кингисеппа.

30. Автор ошибается: после провозглашения независимости Эстонии в 1918 название Таллин было принято официально.

31. Агостино Депретис, ставший в 1921 первым послом Италии в Эстонии.

32. Ныне — Кадриорг (эст.), до 1918 Екатериненталь (нем. «долина Катарины») — барочный дворцово-парковый ансамбль в Таллине. Свое название получил в честь Екатерины I, супруги первого всероссийского императора Петра I, а не в честь Екатерины II (Великой), как указано у автора.

В 1920 представительство Италии в Таллине находилось по адресу: ул. Яана Поска, 8.

33. «В июне 1908 Николай II и Эдуард VII встретились возле Ревеля, и этот визит скрепил „англо-русское соглашение“ августа 1907. В июле президент Французской Республики Фальер прибыл в Ревель*, и франко-русский союз показался „solide plus que jamais“ (фр. «незыблемым как никогда»). Но власть царей шла на спад. А затем наступил 1914». — Примеч. автора.

* Президент Французской Республики Арман Фальер прибыл в Ревель в июле 1908 для встречи с императором Николаем II.