НАШИ ПУБЛИКАЦИИ

АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН

Дневник Р-17

1960—1991

 

«Дневник Р-17» тридцать лет (1960—1991) сопровождал работу А. И. Солженицына над романом о революции 1917 года («Красное Колесо»). Начав с записей первых соображений на отдельных случайных листках, автор позже решает: «…сейчас, когда я, кажется, взаправду вступаю в роман всей моей жизни, задуманный в 1936 г. …, — сейчас потянуло меня не разбрасывать распирающие мысли и сомнения, а заносить их в дневник» (июнь 1965). Спустя год сетует: «Смешно и позорно, что вместо романа пишу дневник романа. Никогда такой чушью не занимался. Но почему-то — надо. Может быть потому, что хочется с кем-то говорить о романе, но с кем же, кроме дневника, если романа ещё нет?» (24 июня 1966). «Дневник» и стал собеседником, и даже советчиком — в оценке источников, достоверности личных свидетельств, мемуаров, газетных сообщений; в сомнениях о выборе художественных средств, в оправдании избранных приемов; в размышлениях о правах автора исторической прозы.

«Дневник» был собеседником страстным, взыскательным и необходимым. Кончая работу над романом, Александр Исаевич записал: «Ну что ж, „Колесо“ докатил, сколько мог, — конец и дневнику. За эти годы ты много мне помог как собеседник. Прощай, друг» (30 декабря 1989).

«Дневник Р-17» занимает две общие тетради, со вклейками содержит 400 рукописных страниц (чернила и шариковая ручка).

В журнале впервые печатается существенная часть (треть общего объема) «Дневника», начиная с 1974-го (первого года изгнания Солженицына из СССР) по 1981-й.
До сих пор по-русски выходили лишь небольшие отрывки к 85-летию писателя в 2003 году.

Н. Д. Солженицына

 

 

НА ЗАПАДЕ (1974—1991)

1974

16 апреля, третий день Пасхи.

Сегодня ко мне в Цюрих пришёл и этот дневник, вместе со спасённым романом (впрочем, роман был дублирован плёнкой, не пропал бы^[1]). И эту праздничную запись делаю в старой тетрадке на новом месте, на мансарде, в «ленинском» городе. Не пустой символ, что вытягивать роман дальше буду в Цюрихе.

Тепло и радостно ощущать пальцами любимую бумагу. Запишем, а когда-нибудь и поведаем, как же это всё протекло через железный занавес.^[2]

Не зря, не зря я в конце года подводил все итоги, «Телёнка» кончал. Действительно тряхнуло. Действительно перелом.^[3]

 

 

13 мая.

Счастье архива, вновь собираемого: разными подпольными путями приходят из России материалы, заготовки, книги — и всё ныряет в старые конверты, папки (чему нет старой оболочки — как чужое, не привыкнуть). Сегодня 3 месяца, как я всё «пересаживаюсь». Пора писать по-серьёзному. Да до романа (прерванного 28 октября) ещё далеко: набралось других дописок и доделок на несколько месяцев.

 

 

25 мая.

Всё, как я почувствовал и решил в горах: на этом развилке, в непривычности чужбины не вести себя в писании (задания, сроки), но чтобы писание вело меня — куда порастёт. (При моём грехе, избытке воли.) Писать, наслаждаясь процессом, как будто без цели (обмануть свою сторожащую волю).

 

 

8 августа.

Июнь и июль ушли на «Телёнка». Работаю хорошо, а до романа не добраться. Сейчас окунулся в ленинские материалы — так много их (да ещё на немецком), что и через них не пробиться сразу писать.

 

 

24 августа.

Сегодня раскрыл общий план II узла, подготовленные заметки о 3-й редакции — и ужаснулся с болью: я так от II узла отвык, отстал, как будто писал его в другой дальней жизни или вообще не я. Такого огромного перерыва в работе над романом у меня никогда не бывало. Приступлю — как заново, но — когда приступлю? Ещё так много арьергардных боёв, ног не вытянешь, и публикаторской работы, и неизбежных европейских встреч. Было время — рвало меня сердце в политику, по сути и сейчас рвёт и много раз ещё утянет, — а всё ж какое-то внутреннее благоразумное опоминанье происходит во мне: как бы мне вернуться целиком в литературу? зачем я себя истрачиваю на низшем уровне, на публицистике, доступной каждому болтуну? Почему не спешу, пока длит Бог жизнь, восстанавливать, восстанавливать истинную нашу историю, уберечь её от поверхностных мальчишеских суждений?

Вчера год, как я начал «встречный бой».^[4] И с тех пор завертелось (но это было неизбежно). Теперь даю себе ещё год — последний переходной, арьергардный и устроительный год. С сентября 1975 г. я должен засесть в глуши, в своём предпоследнем (в России — последнее) месте, жить замкнуто — и только писать роман. 10 % времени — на отклики в современность, 10 % — на русский язык, 10 % — на… простое чтение художественной литературы. Я думаю: с 1949 года, с последнего полного года шарашки^[5], я почти ничего не читал (кроме необегаемых новинок и просто «Нового мира»), — только то, что нужно прямо для работы. И так — 25 лет перерыва! Вот что значит бой, писатель ушёл в бой. (А иначе бы не пробиться…)

 

 

25 августа.

Сегодня прекрасно нащупался узелочек, как Ленин сам подстроил, организовал отъезд через Германию, пустив дезинформацию^[6], что это готовили Мартов, Гримм, кто хочешь, только не он. Событие хорошо стягивается к 18 марта ст. ст. — и так можно будет кончить Узел III — по моему принципу — не размазывать того, что общеописано: отъезд и т. д. Всегда важно скрытое решение события, а не внешнее проворачивание его. Для отъезда пришлось бы удлинить Узел на 6 дней — вряд ли нужно, заменю календарём.^[7]

 

 

26 августа.

Ленинский переезд через Германию как мост перекинул меня в IV узел и первым реальным входом втянул туда. И вот — первый Календарь Революции составляю.

 

 

29 августа.

Сейчас обнаружил, что дважды (независимо) делаю одно и то же построение-предположение: что Ленин, инерционно увлечённый своими важными делами, один раз пропускает, не замечает мировую войну, другой раз — Февральскую революцию^[8] (не сразу приемлет). Думаю, что это — вполне верно (сужу, как он в Поронине влип).

 

 

30 августа.

В ленинских главах впервые встречаюсь с языковой задачей, противоположной моей обычной: надо тщательно убирать даже из авторской речи (чтоб не создать неверного фона, языковой фон всегда должен соответствовать духу персонажа) всё сколько-нибудь своеобычное, русское, яркое, объёмное: надо выплощивать, высушивать и огрязнять (опаскуживать) речь — и только так приблизишься к реальной ленинской.

 

 

31 августа.

Минувшую неделю смог записать в итог 10 страниц романа. А последний раз была запись в начале ноября в Переделкине. 10-месячный перерыв! Этак ничего мне не написать.

 

 

4 сентября.

Сегодня скристаллизовалось совсем неожиданно (из летних занятий своей мучительной «личной» биографией — и пришедшими копиями ключевых писем моих за многие годы) — как надо писать Тягомотину: дать воистину смысл нашего несчастья: её деревянность, моя восторженная слепая отданность, угодливость. Но придётся в «Августе» менять: восстановить это исходное пламенное почитание, у меня там дано сразу позднее чувство разочарованья.

 

 

13 сентября.

Не расхлебать бесконечных нагромождений и уплотнений, которые создались из-за того, что я пропустил Узел «Август Пятнадцатого». Вот и Циммервальдская конференция как раз туда ложилась. Даже теперь, когда «Октябрь 16-го» почти готов, — всё снова и снова подмывает меня соблазн: а не пересмотреть? а не построить хоть теперь этот Узел? Страшно — потеря времени, вновь и вновь читать источники, перестраивать многие главы в «Октябре 16-го», а то бы сделал…

 

Что пришлось бы сделать

для промежуточного Узла «Август Пятнадцатого»^[9]

Плюсы:

— Сюда ушла бы история революционного и общественного движения с начала века (разжалась бы ретроспектива).

Сюда — Кадетские истоки

— Гучков и Столыпин.

— О революции 05—07 гг. — и тогда перестраивать главу «Опять Пятый».

— Третья ретроспектива, которая разжалась бы, — сама война, неудачи лета 15 г.

— Четвёртая ретроспектива — с Лениным, Инессой и т. д. Циммервальд — как ступень от «лесной» конференции.

М.б. история с Малиновским сюда бы легла?

— Удачно было бы и Тягомотину расслабить, растянуть.

Да вот, пожалуй, и всё.

Минусы, затруднения:

Затруднения, главным образом, с героями:

— Исаакия — не показывать? или дать свежеиспеченным подпоручиком?

— Всё об Арсении, Чернеге — не переносить же туда?

— Тогда и кадетов надо дать реально над созданием Прогрессивного Блока (взрыв энтузиазма).

— Показать Шингарёва и других здесь — значит перестраивать весь шингарёвский вечер.

— А не избежать — царя или его министров? Николая Николаевича опять? Ведь — смена Верховного Главнокомандования?

— Пальчинского, Крюкова? — не трогать же ещё и их (а у них — много ретроспективы).

— Тогда и майский погром и группа Сусанны — должны быть показаны.

— Обязательно пришлось бы давать сюда Веру Воротынцеву, детство и т. д. …

— Делить и Шляпникова? Давать и ему ретроспекцию? С Коллонтай на норвежском пляже? — рука не поднимается.

Нет, что упущено, то упущено, к этому вернуться уже не по силам. А ретроспекцию с Лениным надо нагнать ещё одной (третьей!) главой во втором Узле: Германия — Парвус — тайные связи.^[10]

При трёх главах можно ловко натолкать много ретроспекции в главы как будто действий.

При трёх главах можно дать Ленина в трёх тональностях: с кегель-клубом — юмористической, в Упадке — лирической, в подпольных связях — зловещей.

Глава «Кегель-клуб» ляжет как прыщ на рабоче-крестьянских главах.^[11] Никакой связи с Россией — ни чувством, ни мыслью, ни почтой. Даже русскому мотиву, русской теме в этой главе неоткуда возникнуть.

 

 

14 сентября.

По сути, я впервые за роман нахожусь в Цюрихе в таком положении, что живу и пишу в том месте, где происходит действие (и даже — в нужные месяцы можно проверить погоду — октябрь и март). Это особенно удачно для таких «мозговых» глав, как ленинские.

 

 

20 сентября.

Сегодня окольным долгим путём дошёл последний кусок архива — а именно всё ленинское. Итак, дал Бог пройти это годовое испытание. Пошли теперь силы писать Узлы! Как уйти, уйти из общественной деятельности?!..

 

 

21 сентября.

Состав и расположение ленинских глав во II Узле совершенно ясны. Но как исполнить их? В своей трактовке Ленина — уверен, и материала собралось — премного, и локальный швейцарский. Но как исполнить? — каждую главу по-разному и не скучно? Бродят мысли о какой-то совсем новой форме для «Кегель-клуба»: истерическую цепь фрагментарных коротких абзацев, перебивчивость их. Пересечения мыслей и доводов — то прямая речь, то косвенная. Диспут — протокольно. Бессвязно проговариваются безликие избитые социалистические формулы. Отвратительный бледный сухой язык. Если это всё бы совместить — будет остро, ново.

 

 

26 сентября.

«Кегельный клуб». Трудность таких «многоголосых» глав: материал группируется не только по темам, частям сюжета — но и по методам изложения (мелодиям). И из этой перекрестной систематизации постепенно вытокается глава. Очень много разного сразу держать в голове и увязывать. В каждой мелодии — своё эшелонирование материала, — и все зависят друг от друга.

 

 

28 сентября.

А практически вылилось — не то, что задумал.

 

 

23 ноября.

Как же я отвлечён и закручен — вместо августа, в крайнем случае сентября, — кончил первую редакцию ленинских глав II и III Узлов только сегодня. Надо было Сборник ^{.выдвинуть.[12] А кроме кип писем — так и рвутся все в Цюрих, изгибают свои маршруты и требуют часа — меня повидать. Если я из центра Европы не уберусь в глушь — не будет моей книги.}

 

26 ноября.

В тяжкие минуты: верностью этой теме я только и проявляю верность своему детству и своему назначению.^[13] Сколько б ни делал я ошибок в жизни, но в этом ошибки нет, в этом — не ошибаюсь, здесь — омываюсь душой.

 

 

27 ноября.

Что я потерял и теряю здесь сейчас (во многом — от Запада в целом) — душевное рабочее пространство, без которого работать нельзя.

 

 

29 ноября.

Только сегодня после многих лет (пяти, от исключения из СП) смог соединить вместе, иметь воедино перед собой всё собранное о Ленине: ведь разрозненно хранил его, и всё не дома. При всех неприятных чертах западной жизни — как же это свободно и счастливо, что не ждёшь налёта и ареста!

 

 

 

1975

 

25 января.

Какой суетной год (на Западе) — сколько отвлечений, лишнего и непривычного. Вся эта волна сочувствия, письма и встречи, только отбирала время и силы. И вся необычность западных дел и отношений. И ненужные начинания, вроде пластинки с поэмой, фильма по «Танкам», «Континента», избыточные интервью.^[14] Через год после высылки я от романа дальше, чем был, и как будто не продвинулся, а назад ушёл. Дальше так жить нельзя, из Европы надо уезжать, и в глушь. Надо выключиться из современности, одно спасение, иначе ни я и никто уже этого повествования не напишет.

Сейчас приехал на 2 недели в Штерненберг^[15], продвинуть ленинские главы. Наконец — слышен ветер, дождевые капли, клубится туманцем сырая горная чаша, — и сразу распрямляется, освобождается душа, просто по минутам.

 

 

30 января.

Я никакой не новатор, я даже не люблю быть новатором. Но когда условия прижимают — надо исхитряться и что-то выдумывать. Парвус! — колоссальная тема, огромной важности человек, а где и когда я могу его описать, кроме единственного моего II Узла? Но тогда надо бы его притащить в Цюрих на встречу с Лениным — однако такой встречи в этом месяце и году не было, и я подорву доверие к достоверности моего исторического рассказа. Написать бы обзорную главу о нём? — так и без того в Узле уже их шесть огромных.

И вот решение: сделать полуфантастический наплыв: Ленин принимает Скларца, посланника от Парвуса, а всё время видит в нём Парвуса, и должно, перебиваясь, пройти три их спора: спор жизненного выбора; спор прошлогодней встречи в Берне; и — сегодняшний. И во всё это ещё втиснуть и биографию Парвуса. Как вот это может удасться?

 

 

4 февраля.

Вот когда начинаю ощущать, что в передаче Ленина я взял высоту! Не любительская работа, нет.

 

 

7 февраля.

И всё-таки, Ленин был — лёгок, это не трудность, гордиться тут особенно нечем. Неизмеримо труднее будет показ реальных масс исчезнувшей России: при каких обстоятельствах, как именно — эти отравленные семена повели их на самоуничтожение? Тех частей не написать мне без русской обстановки. И если Россия недоступна — надо искать канадских духоборов.

 

 

8 февраля.

Что за 2 недели в Sternenberg’e! Как я работал! Сделал все ленинские главы II и III Узлов, 102 страницы. Почти готовы к отдельному печатанию.^[16] Так, наверно, и решу.

Сегодня год прокурорской повестке. Завтра — 30 лет от моего ареста.^[17]

 

 

13 февраля.

С главой Парвус — Ленин получается парадоксально: фантастическая глава в строго-историческом романе? может ли это быть? не бессмыслица? Думаю, нет, ибо это только фантастический приём для выявления несомненной исторической истины. Фантастичность самая умеренная, функциональная.

В конце концов, это недалеко от приёма сна (рядом — в главе «Шляпников»), но — и не сон, не должно быть понято как сон: слишком чёткие факты, доводы, теория.

Так, чтобы читатель понял: я совсем не мистифицирую его, встречи конечно не было, но я даю диалог из реально накопившихся взаимных мыслей. Выясняю соотношение личностей.

 

 

27 февраля.

В горном домике в Sternenberg’e на деревянную стенку навесил несколько портретов Ильича, чтоб обозримее видеть сразу все при работе, схватывать нужные черты, а получилось — как в сельской избе-читальне, потеха. Но вот третий день изо всех портретов выделяется одна потрясающая фотография: сколько зла, проницательности и силы.^[18] Видит мой замысел — и не может (не может ли?) ему помешать. Посмертная пытка ему — а мне земное соревнование.

— Видимо, все ленинские главы I и II Узлов пойдут в четвёртой редакции (переписывание), а III — во второй, так сразу легко получились. Отчего? Не случайно: в них нет ретроспекции, легче.

— (после прогулки по горам лунной ночью) Расстраиваюсь, что медленно работа идёт. А потом думаю: а умер бы в 1954? а арестовали бы в 1965 да закатали бы на десятку?^[19] Что́ бы был я, что бы сделал? Ничто. Бога благодарить.

 

 

1 марта.

Кончается 6-й год работы. Не только нет шести или хотя бы трёх Узлов, но и Второй-то не кончен толком. Безнадёжно медленно. В этом (шестом романном) году писал только Ленина, начал его когда-то в Жуковке, а уж кончать буду после 9 марта. И опять путешествие на несколько месяцев.^[20] Что ж с такими темпами можно успеть? А как я уже углубился в Р-17 — и сколько бы мог сказать!..

 

 

2 марта.

Получилось три «сатанинских» главы, как я называю воображаемую встречу Парвус — Ленин. Материала — изобилие, и кажется мне: это действительно из важнейших ключей к пониманию нашей революции, обойти нельзя, сокращать нельзя. Как ни вычерпывай Парвуса — он остаётся загадкой. Он, конечно, гораздо больше, чем искренний социалист: он — несравненный ненавистник России.

Но — фантастическая форма диалога и перебивчивость, которыми я хотел скрыть свою насильственную ретроспекцию (1915-й впирается в 1916-й), — не удались, просто — по моей любви к последовательному порядку. Фантастика свелась к лёгким декорациям, которые автор ненастойчиво ставит и убирает на виду у зрителя, улыбаясь, что иначе не мог устроить диалога.

Если что страшное получится — оно должно быть в сути диалога.

 

 

8 марта.

Добавление стольких концентрированных глав (6 ленинских вместо прежней одной) не могло не привести к ломке композиции Узла. Им надо было место найти и раздвинуть, и дать простор. Сперва никакого не находилось, только перемежать с Тягомотиной — но совсем недостойно, не взаимодействовали, и придавалось повышенное значение Тягомотине. Аля верно сказала: надо дать соседство с очень русскими главами. А таких здесь почти нет близко, только Саня с Котей.^[21] Но тогда слишком приближалось к Шляпникову, а эти вершины должны быть раздвинуты и видеться каждая отдельно. Ещё предложила Аля: так перенеси и Санины главы. Я уж как-то не решался, так считал композицию законченной. Стал перетаскивать, и после нескольких перестановок всё легло изумительно: Инесса + Упадок (бывшая одна глава Упадок, единственная изначальная) вернулись как раз на своё прежнее исконное место, которое они потеряли из-за появления «Кегель-клуба», — и даже на своё первоначально задуманное число — 25 октября, т. е. пред-годовщину переворота. И — на ночь переворота 25/26 даётся весь дьявольский дуэт с Парвусом.

— Сегодня кончается 6-й год моей работы.

 

 

14 марта.

Ну, кончил ленинские главы, вот когда наконец! Получилось 11 штук — из-за того так много, что «встреча» Ленин — Парвус из одной главы раздробилась в четыре. Это вызывает сомнения. Но вывод такой: не шедевр, конечно; однако если учесть, что я туда втиснул: ещё одну ретроспекцию 1905 г., Парвуса со всей его линией, истинную их встречу 1915 г., все связи и не-связи Ленина с немцами, — то, пожалуй, с этой задачей я справился вполне удовлетворительно: нет чисто обзорных глав, создал прямые соотношения характеров и речи.

Зато остальные главы в книге — по-моему, хороши. И книга — должна произвести впечатление, если что-нибудь ещё может задержать впечатление рассеянного и расслабленного Запада, идущего к гибели.

Вот чувство: моя работа идёт плотно, уверенно и знаю куда — а вокруг рушится мир. Как ветры разных направлений на разной высоте. По-настоящему сработали бы мои книги — только в России, — да сколько одиночек их там прочтёт?..

 

 

17 марта.

Сегодня удивительное совпадение: окончив работу по Ленину с такой большой помощью Sozial Archiv’a, я в нашу прощальную (они не знают, что я в Канаду уезжаю) встречу пригласил их посидеть в ресторан Eintracht^[22] — никакой другой, символично ведь! Был молодой Платтен^[23] (накануне того, как в больницу лечь; он вообще несчастный и очень честный, надо поражаться добросовестности, с которой он раскрывает участие отца в ленинских махинациях), чех д-р Тучек^[24] и Вилли Гаучи, автор книги, которую я всю прочёл и широко использовал.^[25] Но Eintracht оказался заперт. Пошли в «Чёрного орла» мимо Sttüssihof’а — т. е. главными тропами Кегель-клуба. Заперт и «Чёрный орёл»!.. Тогда я предложил «Белого лебедя», помня, что, кажется, Ленин бывал и там. Входим — пошли наудачу за дальний свободный стол. Так же произвольно расселись. Поднимаю глаза: на близкой низкой стене прямо против меня — портрет Ленина! — да какой: тот, мой избранный для книги, — самый страшный и выразительный, где он и дьявольски умён и безмерно зол и приговорённый преступник. Три недели он висел у меня на стене в горах, с ненавистью и страхом следил за моей работой. И вот — здесь, разве не символ?.. И юный Платтен рядом!.. Оказывается (но умысла не было, ведь вёл я) — именно здесь было второе (подсобное) место встреч Кегель-клуба. Мы отпраздновали мою книгу на этом самом месте!

Выходим. Девица даёт мне расписаться в книге почётных посетителей. Там, чуть раньше, по-русски: «С удовольствием посидели в этом уютном милом ресторанчике. Группа советских туристов».

 

 

19 марта.

Впервые после многих лет (по крайней мере пяти) расклеиваю, раскладываю, утолакиваю в свою систему, по конвертам — все хаотические, случайные, поспешные заготовки. Но первый раз в жизни делаю это без оглядки на давящие соображения конспирации («этого нельзя держать в открытой записи», «этот конверт нельзя хранить дома»), — только по рабочему смыслу. Большое освобождение!

5—6 апреля.^[26]

Русское кладбище под Мурмелоном (экспедиционный корпус). Дьякон — бывший прапорщик экспедиционного корпуса Вячеслав Афанасьевич Васильев, дал мне материалы.

 

 

26 апреля.

Никогда не хватает времени. Уезжаю за океан^[27], так и не закончив утолочки, так и не приведя в порядок своего архива. Ещё когда-нибудь через год…

 

 

26 июня (под Куперстауном, на Otsego Lake).

Сейчас за мной приедут — и в Вашингтон, начинать огромное сражение за Америку.^[28] Боже, как не хочется, как не нужно это автору Р-17. И почему меня всегда во всё это втягивает? Уж чистая политика.

А потому что: ни один русский при жизни никогда не стоял в такой твёрдой мировой позиции, как я. И я не имею права не бороться за Землю и за наших притеснённых.

И как будто бы — на океанском гребне несусь. И как будто — волокут на казнь.

 

26 июля.

Вермонт, Бартон, покупаемый участок, камень-стол. Три месяца я в американском путешествии, совершенно прекратил работу. Так долго добровольно никогда не прерывался. Но — не жалею. Очень расширилась грудь и кругозор.

 

 

17 августа.

Ровно два года назад кончил большую работу над II Узлом в Рождестве, прощался с ней — да вот и с Узлом. Ещё только одна счастливая и суровая октябрьская неделя там^[29] — и вот два года не пишу Узлов. Страшный перебив. Если немедленно и глубоко не вернусь — потерян я для Р-17.

 

 

5 сентября.

Holznacht, небывало тихое место в Базельском нагорье. Пустой барский дом. Месяца 2 хочу совершенно вне жизни пожить и по-настоящему вернуться в Р-17. В частности, стал перечитывать вот этот свой дневник, ибо собственные же идеи я многие забыл и забросил.

В 50 лет загадывал — что успею к 60? Сделал I и почти II Узел, Ленина в Цюрихе, Телёнка, разную публицистику. Но в оставшиеся три года надо докончить II, написать III и IV. Без этого вообще — игра, а не писание. Если к 60 годам не иметь Первой Книги («книга» — лучше, чем том) — на что можно рассчитывать? о каком Повествовании говорить?

Я тогда на всё Повествование клал «десять лет, при удаче семь». Вот — как будто «неудачи» нет, а семь лет — гохнуло.

 

 

9 сентября.

Впервые (с тех пор как написал и выпустил, т. е. за 9 лет) перечитываю сейчас «Раковый корпус». Для самого себя неожиданна доля юмора там, изрядно! Это — на пороге смерти. Но и: с удивлением нахожу лишние фразы, а то и лишние маленькие абзацы. Особенно с Вегой. Не думал. Ох, как же надо ответственно отжимать. Не верил, когда писали (Зайцев), что у меня есть длинноты.^[30]

 

 

10 сентября.

Перечитываю дневник. Сколько же собственных мыслей я не выполнил! Надо III Узел начинать сразу иначе — с динамичных коротких глав, «небрежного составления характеров» (Пушкин — Шекспир).^[31] Надо менять всю методику работы. Фрагменты — не только для фрагментных глав, но — сами по себе. На переходе к революционному Узлу (как я и думал когда-то) весь стиль повествования должен смениться.

— После стольких месяцев (и лет!) политических и исторических писаний и боёв воспринимаю сейчас переход к личным линиям ощутимо как к тонкому (чего раньше не ощущал), структурно хрупкому. Справиться с этим — новая задача, новый экзамен. «Тягомотину» можно взять только с двух сторон сразу: из самой её — и через биографию. Очень кружной путь, несколько месяцев лишней работы, но — не способен иначе.

— Чего только не напишут обо мне литературоведы — всякой чуши. Но и в статье с оплошностями бывает, над чем задуматься. Например: «Изъян солженицынского стиля это, м. б., избыточный реализм взора, ненужное расчленение движения на все составные фазы. И эта пристальность взгляда, переведенная на язык длинных, просторно текущих фраз, может нас парализовать» (Нива́).^[32]

 

 

13 сентября.

Сегодня, перечитывая дневник, окончил этот занудный, бесконечный выбор подзаголовка. Интересно, что я махнул на него рукой, когда уже почти нашёл (Книга дней, Книга отмеренных дней), именно в тот момент и отчаялся. А чтобы не резало ухо «томом» и не повторять «книгу» — взять из драматургии великолепное «Действие» — там теперь потерянное, они от него отказались. У меня — именно Действия (революция, переворот, гражданская война, выбор путей).

«Повествованье в отмеренных днях» — тоже можно, но уже — чистый жанр (и — заявка на развитие жанра), без небесного отпечатления.

 

 

14 сентября.

Приставучий это поиск, не отвяжешься. И не захочешь — а всё ищешь. Лихачёв пишет: чтобы пристало.^[33] Верно.

— Если по-настоящему пользоваться методом мозаики сохранившихся и набитых обломков (запись 26 июня 70), то и нельзя писать и выпускать по одному Узлу, надо сразу готовить их несколько, а мозаику готовить — сразу на все двадцать.

 

 

15 сентября.

С Тягомотиной, видимо, выход только — в приглушении, в приуменьшении значения. Жаль свои страдания, казалось бы, оттуда и черпать, — да если они никому не интересны? И надо заранее разумно дозировать по всем Узлам, всю конструкцию просмотреть. Не повторить зарывчатого промаха 13-й главы I Узла.

— Когда ж переходить на лаконичность, малые главы, фрагментарность? Теперь уж одним ударом не перейдёшь и II Узла не переломаешь. Но с III Узла начиная — надо в эту сторону тянуть и роман обновлять.

 

 

16 сентября.

Пожалуй, так: жанр — «повествованье в отмеченных сроках», и это можно где-нибудь в интервью пояснить. Но в данном случае: сроки-дни, не отмечены, а свыше отмерены, и всё трагично, не в воле повествователя. Поэтому осмелиться на книга отмеренных дней.

Но в Книге отмеренных дней — на каком же уровне должна быть та же Тягомотина? все личные линии?

 

 

17 сентября.

Ничего придуманного нет в воротынцевском внезапном подвластии юбкам в роковые минуты России. А царь Николай — весь из этого. Другой характер? А — Михаил? Всю жизнь был кадровым военным, кавалеристом, рубакой — а в самый нужный момент, когда вспрыгивать «на коня!» — совещание на Миллионной^[34], — обмяк, рука обвисла, не хватает ему Брасовой.

Так как вся моя эпопея будет дышать мужеством — то очень и кстати протащить главного героя через слабости бабства.

 

 

19 сентября.

От перечтения дневника сам же набираюсь теперь и импульсов. Да, хорошо, что я его веду. Но — перечитывать не реже, чем раз в 5 лет.

 

 

23 сентября.

Когда́ же надо писать о пережитом? Пока 8 лет изматывала меня Тягомотина — всё так болело и пылало, что я неспособен был ничего преобразить воображением — т. е. перенести пережитое в другую эпоху, в другую ситуацию, к другим начальным условиям, а только — в точности так, как это было пережито, отчего получалась несвязица. Ничего и не вышло. Прошло 2 года, а главное высылка, оборвавшая всю чувствительность к отжитому. И вот сегодня я уже могу оперировать этим материалом, как чужим. Но сегодня — я уже так равнодушен к нему, всё отмерло, — и зачем теперь?.. Уже и перо не идёт.

 

 

25 сентября.

М. б., выход в том, чтоб не давать своей активной композиции более 2/3 работы, а 1/3 оставить на случайный поток материалов (бой чугуна^[35]). (2:1, оптимальное соотношение.) И в плавку II Узла добавить сейчас этого случайного элемента?

Может быть, такая промежуточная форма фрагментарности: не один фрагмент = глава, но и фрагментная глава не обязательно из 20—30 мелких осколков, а из 3—4 крупных (но тем глубинней между ними соотношение).

II Узел ещё и потому так долго, трудно мне даётся, что я не решился на переход к фрагментарной манере.

Надо создать «штаб романа» — помощников по фрагментарному методу. И тогда они после моей смерти могут эту работу продолжать — достраивать главную конструкцию. А м. б., кто-то один из них выделится, кто сможет и тёплым наполнителем напитывать. Так и окончится Р-17, без меня.

 

 

26 сентября.

Если уж добавлять «чугуна» в плавку II Узла, — так можно и в плавку I. Раз я в I Узле уже всё равно начинаю менять (линию Воротынцева, сокращаю газетные монтажи), — то отчего и не добавить исторического материала для правильной перспективы?

 

 

30 сентября.

Уже месяц, как читаю собственный «Раковый корпус». С 1966, как кончил, не перечитывал, даже главами. Полезно с 9-летним отстоянием посмотреть на свою работу. В чём-то усовершился, а что-то и потеряно, уже нету. Насколько ж верно, что каждый возраст даёт свои плоды, не надо упускать возраста.

Но вот что интересно: непосредственно взята из жизни — медицина и быт клиники, да ссылка. А ведь много изобретено и составлено, то, что называется «сочинено»: весь Ефрем, Русанов, Вадим, Шулубин, Ася. По малым мотивам (1/10) созданы (на 9/10) — Зоя, Вега, Дёмка, Елизавета Анатольевна. Сам Костоглотов тщательно отделён от автора и есть — не я (удивительно, что этого не видят, ведь так явно). «Сочинение» есть концентрация всей действительности в данный избранный объём с помощью воображения. И я вижу, что уверенно владею им. Это и обнадёживает относительно исторического романа: вот так же создаётся (уже сделал немало и ещё сделаю) и там.

 

 

2 октября.

В связи с найденной наконец трактовкой Тягомотины переписываю совершенно заново 13-ю главу «Августа». Но уж если это менять, да добавлять ленинскую главу, то тогда можно понемногу и в других местах? Какое место «Августа» ни возьму — высоко написано, от самого себя не ожидал. Но тем более — как важно доправить слабые места или предусмотрительно ещё что-то вправить сюда. Есть охота!

Вот наступил удивительный момент в написании всей Книги:

— читать уже готовый «Август» — и всё-таки его доправлять;

— дополнять, дочищать «Октябрь»;

— писать «Март»;

— и забрасывать плацдармы и коготки в «Апрель».

Сразу четыре Узла, всё Первое Действие. Как будто 7 лет я наступал низинами и вдруг, наконец, выхожу на первую командную высоту.

 

 

3 октября.

Просчёт мой в Тягомотине был в том, что я совершенно не способен был (по захваченности, по жжению) отвлечься от своей мучительной многолетней семейной истории, столько переломавшей мне: целые сцены и сюжеты тащил оттуда, в обстановку 1916—17 года, а ведь совсем другая ситуация: нет аналогии ни моей исключительной писательской задаче, ни юношеской неразвитости в любви, ни — тюрьме, ни её ожиданию, ни затем, напротив, второму замужеству, ни измене второму замужеству, ни новому нелепому соединению (с моей стороны — под давлением конспирации), ни — Наташиному честолюбию, раскалённому от моего необычайного положения, ни — помощи ей от ГБ.

Нужно было всем переживаниям отсохнуть, чтоб я мог отказаться от грубого повторения и искать аналогий эмоциональных и духовных. Но уж теперь настолько отсохло, что и самому скучно. И — зачем это будет читателю?

Человек — раб своей жизненной упряжки.

 

 

5 октября.

К своему большому удивлению, нашёл в «Раковом корпусе» сильно затянутые, уже скучные, вполне «троечные» главы: «Слово жёсткое» и «Старый доктор». Почему ж такие получились? В одном послужил текущим политическим выпадам, в другом — популяризации общемедицинских вопросов. И — не только скучно, но даже образы (Орещенков) пострадали сразу. Урок! Уменье не только в том, чтобы остро подхватывать, но и благодетельно опускать, ронять.

Всегда, когда пишешь, надо ещё так представить: а сам я лет через 10—20 буду этими строчками доволен?

Загоняла меня поспешная жизнь с борьбой и конспирацией. Нельзя выпускать в свет произведений, конченных в этом году: надо им вылёживаться от года до трёх.

 

 

7 октября.

Правильно и плодотворно (хоть и сложно писать), когда на одну (и небольшую!) главу падает сразу много разных и даже несвязанных задач. Выполнение их всех приводит к плотности, лаконичности, экономии средств — и даже, если поработаешь, — к лёгкости: течёт, как жизнь, и цепляет по дороге, что придётся.

 

 

8 октября.

(кончая дочитывать «Раковый») Главы, которые считал проходными, соединительными («С оборота», «Счастливый конец»), оказываются такими гармоничными, такими взвешенными, во взаимодействии сразу десятка людей с продуманной верностью их психологии и верным выражением в речи, — упругое письмо! Сам себе удивляюсь, забыл.

Нельзя же теперь Узлы писать хуже.

— Новый для меня приём (вообще-то, наверно, сколько угодно он известен), сегодня материал вынудил — 11-я глава II Узла. Алина и Воротынцев, её глазами. В таких случаях диалог всегда свободен, звучит независимо от наблюдающего. Но я почувствовал: Воротынцев должен быть как немой, за стенкой стеклянной. Она настолько самодовлеет, что даже не слышит его, не то что — понимать бы. Получился, как бы сказать, одноногий диалог. Прямого слова от Воротынцева нет за всю главу, смысл ловится иногда как по движению губ. Впервые он заговаривает — с Сусанной на вечере.^[36]

 

 

9 октября.

А что бывает надо для главы исторического романа, чтоб она получилась «божественно лёгкой», как будто из собственной жизни? Всего-то на главу несколько хороших «чугунных обломков» эпохи (но хорошо найденных, не втиснутых через силу) — и 2—3 счастливых оборота авторской мысли, авторского тона. (Эти обороты обязательно вспыхнут, если откладывать, ждать, вспоминать, переписывать.) И глава — заиграет и заживёт, натуральная!

 

 

13 октября.

Сегодня — лавинный день (уже забыл, когда он и был). С утра накатывало публицистику о русском будущем, потом вдруг — Тягомотина III Узла, уже разбросанная формально по главам, — заиграла красками и связалась с царским отречением (которую главу тоже буду разбивать на 2 части), — и посыпались мысли, 4 часа еле успевал записывать идеи на разные листки глав.

Когда катится лавина (а обрушивается — всегда внезапно, невозможно её назначить, подготовить или ожидать) — не ощущаешь себя творцом, а только — напряжённым инструментом: ах, только успеть бы все катящиеся камни перехватить и зафиксировать! И — радостная тоска: ничего не успеваю в жизни! (Радостная, потому что — не так мало успеваю…)

В такие дни, часы уже знаю: работу, намеченную на сегодня, — сразу оставляй, даже к ней и не порывайся, только всё испортишь и загубишь счастливые открытия.

— Конец лавины тоже не сразу определишь. Надо пойти и дохаживать на улице, с карандашом и бумагой — и ещё некоторые отдельные камни допадают.

 

 

18 октября.

Область душевно-личных отношений требует совсем другого пера, крайне лёгкого нажима, перевеса недосказанностей. Непривычно для меня, как учусь внове, почти ничего я об этом не писал. А выхода нет, как пройти и это.

 

 

19 октября.

Я никогда не задумывал такого стремительного и гибкого стиля изложения (почти уже вот — каждого профиля глав, даже личных). Он сам получился от взаимодействия — того материала, нашего времени и меня.

— 40 лет замысла! — будет через год. Щемяще вспомнить — тот юношеский жар и ещё полное незнание, неумение, и все испытания впереди, — и теперь: уверенно леплю главы, уверенно перехожу в Третий Узел, достигнуто — невозможное через невозможное, а — завидую тому юноше: какой пламень! и — сколько впереди!

 

 

20 октября.

Как обычно изматывает все силы и нервы первая редакция, бывает, кончаешь день обвисшим, очугунелым, — так взбодряет, успокаивает, легка и приятна — перечитка после 3-й — 4-й редакции, да с большим отстояньем от написанья (когда свой текст читаешь почти как новый и лишь слегка правишь). Просто — удовольствие и отдых, а не работа. (Вместе с тем — очень необходима. Горе этого не доделать и выпустить в свет, — стыд на всю жизнь.)

 

 

25 октября.

Для самого так необычайно, что даже почувствовать как следует не могу: сегодня пишу первую главу из IV Узла! Захватываю плацдарм за второй рекой, когда ещё и перед первой не очистил местности. Но, по-настоящему, только так и наступают. Надо вести отдельные сюжетные линии веретёнами вперёд. Это выверяет и их самих в себе.

Сегодня за несколько часов и кончил эту главу, даже в вечернее время, когда обычно не пишу. И вспомнил пословицу: «Ковки час, а ладки (к ней) — день». И я так же — всю неделю готовился, чтоб только вступить в IV Узел.

Вообще, некоторые русские пословицы так изумительно могут быть переносно применены к искусству, к литературному творчеству, аж дух захватывает. Например:

«Без жернова на шее дна не достать» (без тяжёлой судьбы автора не может быть глубины у произведения).

«Коли земля не вызябнет, так и соку не даст» (то же, но больше — о стране, о народе: только из горя душевно сочает).

«Неперёная стрела вбок идёт» и

«Попусту твердится, что к сердцу не ложится» (без художественной формы).

«Не гляди на дело, гляди на отделку» (по ней мастера знать).

«Плох конец, что не видать начала» (это — предупреждение для моей эпопеи).

«Красна милость и в правде» (очень важный высокий совет).

«Не солгать, так и правды не сказать» (роль художественного вымысла).

 

 

26 октября.

Весь 1917 и 1918 снабжены у меня Узлами сверхдостаточно (хотя на разгон Учредительного Собрания не хватило). Но 1919 и 1920 — скудно, Гражданскую войну я как бы сминаю. Моя идея была, что уже всё решилось и без неё. Оно-то и так, но слишком уникальная Гражданская война, слишком скрыта от русской памяти, да ещё и история предательства русской армии союзниками, т. е. общемировой процесс, начало Мюнхена, — м. б. и надо куда-то вогнать, верней, нащупать где-то ещё узелки: в середине 1919 (м. б. — июль? взятие Царицына и выбор белыми стратегии?), весной (Новороссийская катастрофа?) — летом 1920?

Смущаться, что Узлов будет слишком много, — не стоит: мне и на 20 Узлов нормальной жизни не хватит. Если же пошлёт Бог и долгожитие, и сотрудничество — то можно и всю историю написать: число Узлов мало меняет объём работы: сколько потерял я на том, что пропустил, а не включил «Август 15-го». Небольшие промежуточные Узлы помогают только верней прорисовать кривую.

Мечта жизни: кончить всё, включая Эпилоги. И кончить — уже на родине!

 

 

4 ноября.

Проводя из Узла в Узел линию Алины (уже в VI), испытываю опасение, чтоб не было читателю однообразно (в жизни было именно однообразно, из пустого в порожнее — и годами!). Значит, надо разнообразить формы глав. Даже и внутренние монологи разнообразить. Как же? Определённо различаю три формы такого диалога:

— в 3-м лице;

— во 2-м (как Иван Денис., Шляпников — наиболее свободная форма);

— и в 1-м — прямо от «я», как бывает разговор вслух, как пишутся письма.

И даже допустимо переходить от формы к форме в одной главе, но только грамматически смягчить ухаб (через безличные предложения).

 

 

7 ноября.

Тягомотина и должна быть непоследовательна, с повторениями и петлями. Поэтому — никакой подстрижки, а как протекло само.

 

 

8 ноября.

Вот какой приём я по сути (без ясного такого замысла) применил уже в нескольких узлах Тягомотины: Воротынцев силится объяснить и прогнозировать поведение Алины, и всё неверно. Это — почти юмористический приём и должен успешно действовать на читателя, давно обогнавшего.

Нечто подобное я раньше применял сатирически («Круг», «Республика Труда», «Пленники») к советским объяснениям действительности, не влезающей в эти объяснения.

 

 

11 ноября.

Равномерное чтение «Августа» по главе в вечер привело меня к мыслям о значительных переделках. Если б эта вещь была уже готова, отдельная, герои отъединились бы от меня, — может и не покоснулся бы. Но как часть большого Целого, над которым работа кипит, — нельзя удержаться.

В частности (восстановление прежнего): соединением в одну главу ночных размышлений Воротынцева, общественных и личных, освобождаю место для добавочной главы. Это будет 8-я — «Чёрный Колодец». Бывший экспроприатор, будущий чекист, отброс человечества. Сюда и натолкаю малоосвещённой революции 1905—1907.

Много я слышал упрёков об «экономических» главах. Нет, они хороши, ну разве что чуть передута Ирина (мало иронии над ней). А вот что раздражает: чрезмерная стерильность (половая) всех 9 глав тыла. Всё становится немощным, не совсем от этого мира. 8-я глава здесь поможет.

 

 

18 ноября.

Иногда находки — как шутки. «Одушевлённый» стало научным термином, а ни одна приставка не вмещается. Так выбросить всякую, совсем: «душевлённая всадница» — прекрасно понятно. — И тут же вместо естественного порядка подворачивается сама инверсия: «направляет послушного бег коня».^[37] Отразилось и суматошье скачки, и послушность (бега и нет) малоопытного партнёра, и — намёк на стихотворение, мол, так понимай этот кусок.

Сегодня 39 лет замысла моей жизни — Р-17, 2/3 от моих 57! Далеко-о ушёл… (А сделал мало.)

 

 

19 ноября.

Слово «красивый» — отнюдь не запретное, но надо уметь им пользоваться: не заменять им свой невыраженный восторг, а — спускаться к нему как к короткому резюме уже выраженного.

 

 

21 ноября.

Когда множество хаотических записей составляет исходный материал для главы — существует много методов его разметки для начала работы: по персонажам (их действиям, мыслям, словам), по другим темам. Иногда — по предполагаемым этапам главы (начало, 1, 2, 3, 4-й куски, финал), — самое действенное, но часто и трудно проглядываемое. В сложных случаях система двойной разметки (перед каждым фрагментом — две). А в самом сложном и хрупком — выбирать по чистой интуиции, как скрипичная мелодия.

 

 

25 ноября.

Безэротическая традиция русской литературы могла создаться ещё и потому, что существовала непревзойдённая в этом французская литература, которую и читала вся публика, — так что, состязаться и дублировать? А потом круг читателей расширялся в разночинье, в народ, французской уже и в глаза не видели, — но присохла и потянулась традиция: без эротики. Будто народ наш безэротичен, ого!

Откровеннее, естественнее и гармоничнее всех здесь опять, как всегда, был Пушкин. Но нельзя и 200 и 300 лет всё жить только несколькими его стихами, всё на них ссылаться.

 

 

29 ноября.

Кончил вчера весь задуманный объём личной линии Воротынцева до VIII Узла. Счастливая осень в Holznacht’e, 89 дней. Впервые стал реально чувствовать все эти Узлы. И, редкий случай: устал от работы, как будто иссякла вся писательская способность.

Начинаю переделывать 5—7 главы II Узла («религиозные»).^[38] Хоть и историческому писателю, а для чувства просторнее всего — писать, исходя из сегодняшних забот и задач. Сегодня что здесь мучит: никто не способен спасительно повлиять на гибнущее человечество (вот и при моём исключительном и взнесенном положении — мысли мои не влияют на Запад). И остаётся надежда — только на Бога и на чудо. Путь — обращаться нам к Богу.

И о Церкви трудно говорить абстрактно, упущено и ахать о прошлом. А ведущая мысль: как будет с ней в будущей России?

 

 

30 декабря.

А вот начал выправлять и главы I Узла. Никак не вырваться, не кончить. А II? Несколько раз «кончал» — а вот ещё хоть пятнадцать глав переписывай.

 

 

31 декабря.

Кончил год со средним результатом по количеству. По качеству — не знаю. Вот уж казалось всё кончено — а пятнадцать глав надо переписывать, да не меньше двадцати чистить. И первый Узел тоже не дошлифовывается. Почти 7 лет я работаю, а даже двух Узлов — нет. Замысел жизни кажется — невыполнимым. А всегда я почему-то верил.

 

 

 

1976

 

1 января.

И, главное, чувствую: всё достижимо! Когда-то сомневался, вообще ли выполнимо. Теперь знаю: все уровни беру. И нужны — только время (много), только помощники (много и толковых), — и нету их, кроме Али (но зато!!).

 

3 января.

Один из «трёх студентов», бывших у меня когда-то в Рязани^[39], Николай Боков, эмигрировав на Запад, прислал мне теперь свой старый (1972) письменный разбор «Августа», который, однако, он не решился пустить в самиздат (черта!). Разбор поднимает серьёзный вопрос — и очень выражает собой направление.

Его главная мысль: литература не может соревноваться с историографией: «разные задачи, разная проницательность» (а у кого больше?). Не надо искать причин происшедшего, не надо ничего доказывать, всё равно «Диоклетиана уже никто не может ненавидеть». Надо просто «изображать», «храня своё сердце невинным» (Розанов).

В общем виде это отрицание всякого исторического романа. В данном — отказ от художественной истории пережитой революции (а не художественную вряд ли уже и напишешь: главные свидетели перебиты, многие, многие документы сожжены).

Но если не доказывать и не давать неопровержимого материала для доказательств другим, то, конечно, и исторического романа писать не к чему. Тогда — и «Архипелага» не надо. А просто катать из своей жизни эпизоды, легко и весело.

Здесь проявляется безынтерес образованщины к истории своей страны, а м. б. и хуже: страх, что будет вскрыта совиновность. (Автор — из той публики, которая кроме «Круга» у меня ничего и не увидела.)

— Из частных его замечаний: «при знаке = уже нет разницы между головой и телевизором». И я понял: для моего поколения «экран» — это большой зал, торжественная темнота, вспышка на большом белом. Для теперешних — кнопка телевизора, дотянуться и сощуриться при дневном свете. Вот этого я не учёл.

«Приём» отодвигает литературу, губит её? Но одно повествование на 20 томов — и не выдержит никто, и оно не вместит ничего.

Однако нужно для себя заметить: введение родов повествования облегчить, сколько можно, не делать резким. (Убрать слова «экран» и «экран гаснет»? И знак монтажного стыка? Апострофы у глав?)

Пословицы после глав он воспринимает как «морали». Его ли ошибка или у меня так получается? Не должно получаться. В пословице должны быть: и народная точка зрения, и открытие, продвижение, добавление к главе.

 

 

4 января.

Мне раньше казалось, что 40-я глава I Узла — единственное место «прорыва от автора»^[40], курьёзный случай, которым не надо злоупотреблять. А сейчас при сплошном перечёте обнаружил, что это — обыкновеннейшая обзорная глава, но уже в духе II Узла, — не чисто военная. У автора не хватило материала для прямого изображения — и взамен дана плотно обзорная. И очень удалась! Её можно было бы печатать мелким шрифтом, но тогда она внешне снизится до военных обзоров.

 

 

5 января.

Там рядом и 41’ даёт новое качество обзорных: вместо сухого военного резюме — психология.

— При отпечатке «Августа» в «Имке» в газетных монтажах появилась избыточная живописность.^[41] Её не должно быть.

 

 

6 января.

Конечно, в конце «Августа» экранные главы слишком сгущены, м. б. читателю и претит, я злоупотребил приёмом. А помню, как получилось: от неверия в свои силы, что простою прозой достаточно убедительно покажу развал армии и выходы из окружения. Киноэкран требует от автора меньшей конкретности знания, достаточно живости взора. А зря и боялся.

— Пословицы «Августа» — совсем не моралитэ, вовсе не растолакивают линию главы. Многие — возражают, отвечают от лица народа (Огня под полой… И не рад хрен тёрке… Не нами неправда сталась… Молитвой квашни…), другие углубляют (Не рок головы ищет… Был рог…). Моралитэ единственная из девяти — «Богатичи».

— Хронологический принцип не должен доводиться уж до абсурда. Я так скрупулёзно его выполнял, что совещание в Ставке (которое реально и было 21-го, в Белостоке) поставил на 21-е, да и никак раньше не успеть Воротынцеву приехать и доложить, — а из-за этого телеграмму о победе подо Львовом, она помечена 20 августа, поставил прежде последней главы. Сгустил там два документа и испортил впечатление конца.

Теперь — исправлю, телеграмму в самый конец, ибо уже так строго не держусь. Во II Узле несколько раз ставил главы по датам в накладку, в заплот. А главы Саня-Котя и Учёная комиссия стоят точно по датам: через 2 дня (30 окт.) после Скроботовского боя (27—28 окт.). Думал переносить на 25-е, искажая точную дату Скроботовского боя, — ибо ничего нет другого достойно-контрастного, чтобы вставить в окружение ленинских глав (Алин совет).

 

 

10 января.

(на Цюрихберге, при общем прочтении гучковских глав) Соображения о главе Гучков — Маша Зилоти.^[42]

— Гучков к тому ж и не герой, а — полуразоблачаемый. В этих обстоятельствах такая личная глава будет как мелкая попытка дополнительного уничижения? Нет! Видно, что я ему сочувствую.

— «Насморк Наполеона»? поймут как объяснение, почему переворота не сделал? (Н.В.К.^[43])

— Параллели с Тягомотиной нет, ибо читатель ещё тягомотины не знает. Это надо бы не раньше III Узла, а то в IV, V. (Но тогда Гучков сойдёт со сцены романа.) Гучковская история должна не предварять, а — подтверждать распространённость ситуации.

— Если во II Узле рядом с большой обзорной дать ещё личную о Гучкове да две сюжетных — он вырастает в одного из главных героев романа. Я этого не задумывал.

— А в III Узле, между отречением Николая II и воротынцевской путаницей — параллель будет ясней, замотанность бабами (тут ещё и в. кн. Михаил).

— В III Узле среди множества общественных глав будет не хватать личных. Это — остановка, отдых (сомнительный…) для читателя — от разворота событий.

— Местами (где — известность Гучкова) эта глава — параллельна уже не Тягомотине, а — моей биографии. Она даёт возможность договорить, что́ в Тягомотину не вмещается. Нужна!

 

 

14 января.

В «Августе» жанр «новых» (не сухо-протокольных) обзорных глав прорывается и смешивается. Глава 49’ — хотя и обзорная, за 16 и 17 авг., но туда включены элементы повествовательной главы. 55-я — повествовательная, а не обошёлся без добавка обзорной за 18 авг.^[44] Границы плывут. Кажется, в «Октябре» формы лучше отграничены.

 

 

15 января.

Аля сказала: «Правильно ли поставлена задача?» Т. е. не по силам, невыполнимо. Действительно — неподъёмно, минутами кажется: загрязли навек. Но только эта задача и осветляет жизнь и даёт силы.

 

 

16 января.

Обдумываю, не переборщил ли я в «Августе» с киноэкранными кусками: можно бы поменьше?

Но вот глава 51 с прорывом группы Первушина. Конечно, это можно было написать отличной ровной прозой. Но:

— читателя может укачать однообразие военных эпизодов;

— такой подробной крупномасштабной видимости не было бы.

 

 

17 января.

Всё более настоятельно стягивается материал о Столыпине и его линии, вообще — к образу начавшей возрождаться России. Не дать — нельзя. Дать привеском к Гучкову, как сейчас во II Узле, — неправильно. Значит — в I Узел, отдельной обзорной главой.^[45] Сегодня — решил. Как её связать с повествованием — ещё не знаю. Но композиционное место для неё наглядно: сразу после самсоновской, в окружении гражданских глав.

А пожалуй: дядя Ленартовича и покушался на Аптекарском острове (но тогда не должен быть казнён?..).

 

 

23 января.

Глава о семье Ленартовичей^[46] в «Августе» — очень слаба, плоха. К счастью, её всё равно переделывать, чтобы выстраивать обзорную о Столыпине.

 

 

28 января.

Ясно и решено окончательно: в I Узел встраивается большая обзорная глава о Столыпине, которая должна стать и ключом к государственной истории после революции и Манифеста 1905: как было быть с наследством Витте? и что такое правые? и что такое чиновничество? Много работы потребует такая глава.

А в главе о Ленартовичах, рядом, сконцентрировать всю революционную традицию от народничества (легенды и дух).

И так ретроспектива романа будет вся закончена. Упущения пропущенного Узла^[47] частично нагонятся этими добавками в «Августе».

 

 

9 февраля.

В III Узле для точной передачи всех зубчиков событий придётся дать много глав (кроме остальных дробных видов сообщения). Хоть — и 140… Но уж, конечно, много коротких, 1—2 страницы. Вот я и отведаю невольно фрагментарный метод и создам новую для себя прозу: ещё отжатей.

 

 

10 февраля.

Чего в III Узле почти (совсем) не должно быть — это «разговорных глав», «бесед» о положении. Можно допустить недлинные внутренние монологи, мысли, а чаще: столкновение противоположных и контрастных событий, монтаж из них.

Для III Узла это и будут два главных искусства: монтаж и композиция. Но это — мои коньки.

 

 

16 февраля.

При разборке бумаг. Из старых первых замыслов (1963) III Узла:

— Хорошо начать эту часть с вечера 27 февраля: суматоха перед Таврическим (внутри: создаётся ВКГД и Петроградский СРД), уже взят Дом Предварительного Заключения. Кресты, горит Окружной суд и Предварилка, полицейские участки. А днём взбунтовался Волынский, а 19 павловцев сидят в Петропавловке..

— А кончить? 18 марта встречей Церетели.

— А если после неё ещё дать главку «На Стоходе»?^[48]

Важно решить: продолжать ли до апрельских тезисов 4 апреля? Это будет

традиционно, обыгранно;

чрезмерно-многозначительно (ведь это тогда не воспринималось так!).

Давно это недействительно.

— Жаль: европейская поездка и подготовка к ней^[49] так и вырвали меня из самого начала III Узла.

 

 

8 апреля.

Вчера поздно вечером прилетел в Сан-Франциско.^[50] Сегодня — ещё инкогнито (взяли для меня материалы из Гуверской башни), приступил к работе по III Узлу. В течение одного дня мозги уже и направились.

Очень ясно видно: поступь 27, 28 февраля и 1 марта давать надо по часам, всё повествование чётко организовать на стержне времени.

 

 

14 апреля.

Особенность документов по III и IV Узлу: заседания Временного Правительства — в скупых протоколах, по СРСД и большевицким собраниям — нет и того. Если и давать обзорные, то уже — не на цитировании документов, а — на проницательной догадке (не пропустить ни одной мелочи!).

Наверно, это из лучших счастий историка: по краткому сухому документу восстановить и угадать объёмную ситуацию и человеческие чувства.

 

 

15 апреля.

Протоколы Временного Правительства уже первой недели (подлая низменная капитуляция вкруговую перед всеми) производят тошнотворное, омерзительное впечатление. Как большевики их ни бичевали — а даже ¼ правды не вылепили.

 

 

16 апреля.

Как я ни был готов к Февральской революции, но и я не понимал степени и неотвратимости уже произошедшей катастрофы, уже в первых числах марта. Начав свой замысел когда-то с Октябрьской, всё остальное считая прелюдией, которую писателю нельзя обминуть, — я, видимо, всю оставшуюся жизнь только и ухлопаю на эту одну «прелюдию».

 

 

17 апреля.

При огромной ответственности, которую я на свои Узлы взвалил, — смешно сказать, но обзорные главы — не только не помеха, отвлечение от художественности, — а полная необходимость: чтобы Узлы принимались весомо-серьёзно, как исторические книги, а не фантазия художника («Шингарёв сказал», «Керенский ответил», — откуда автор знает?.. А по обзорным линиям событий — обнажится с новой несомненностью).

К страшным я открытиям пришёл относительно Февральской революции. Не ожидал.

 

 

20 апреля.

Как всё-таки трудна адаптация к истории. То, что сердцем и разумом безошибочно знаешь в сегодняшней жизни, — ту самую ситуацию не сразу узнаёшь в прошлом, — и поддаёшься сперва и долго — распространённой лжи (Февральская революция и момент отречения).

 

 

21 апреля.

Ощутимая роль интуиции. Много раз замечал, как нахожу инстинктивно пути и решения — ещё прежде, чем ознакамливался с обильным материалом, а материал потом подтверждает чаще всего, и даёт углубление, объём, но идёт дорога — по угаданному пунктиру (так — и Воротынцев с его общественными взглядами). Сам себя только теперь понимаю как выразителя крестьянского мироощущения за два века, — но не народнического и не казённо-монархического (отчего и недовольны мною образованные левые и образованные правые).

 

 

27 апреля.

Придётся давать много казённого фольклора («февральской публицистики»). Надо завести для него особый курсив^[51], чтобы сразу узнавали.

 

 

29 апреля.

Вообще, вся Февральская революция (что привело к ней и что из неё вытекло) имеет очень общее значение. Этот процесс идёт и во всём мире и везде даёт губительные плоды. Наше (образованной России) поветрие XIX века — не просто любить угнетённых сердцем и стараться их освободить, но (декларациями, однако, от них потом не увернёшься) сразу дать им толчок в верхнее положение: дать распоясаться и дать сесть себе на шею. В этом — европейская история XX века. В этом, начинаю подозревать, и победа Севера над Югом в Штатах. В этом и сегодняшние требования отсталых стран: кормите! (десятилетиями, и всё больше). Свободными это не делает никого: угнетённые попадают в новые тирании. Но и гнёзда устоявшейся жизни разоряются.

 

 

1 мая.

Живое дыхание революции: противоречивость источников. До сих пор некоторые факты разноречиво показываются: когда точно произошли? в какой форме?

 

 

2 мая.

В бурные недели Февральской революции газетных монтажей не дашь: почти и газеты не выходят. Но из немногого, что есть, — поразительно яркие осколки. Не давать ли их — как заставки казённого фольклора, и тогда — выделять им отдельные страницы — для рельефности, чтоб читатель успевал перенастроиться?

 

 

5 мая.

Всю жизнь я с этим замыслом, а Февральской революции никогда не оценивал в её глубине и значении. Потому и пропустил готовиться по России старой, администрации, династии и т. д.

— Не так легко и сразу мне досталось открыть, что «Биржёвка» дала неверные сведения о ходе первых дней революции — и остальные (Семёнов-Коган и др.) просто слово в слово перепечатывали.^[52] Вообще Февральская революция оставлена в небрежении, взлохмаченной и недоизученной, как и вся 1-я мировая война на русском фронте. Это ещё затрудняет (но и важнее делает!).

— А сейчас вспоминаю: именно рассказ Шульгина о Февральской («Дни», году в 1928) меня и захватил огнём — и уже тогда, по сути, определил тему моей жизни: Революция!^[53] Но в советской обстановке как было не свихнуться на Октябрьскую?

 

 

8 мая.

Надо в III Узле — не слишком много обзорных глав и не слишком много объяснять, — а побольше разительных стыков (вроде родзянкинского благодушия 6 марта) — и сами стыки всё объяснят. III Узел по составу и мельканию фрагментов будет совсем не похож на предыдущие, — но это и есть именно то, к чему я готовился. Да вообще: описание революции, вживе и в подробностях, — это и есть то, к чему я создан. Я — историк революции, это — мой главный жанр, отчего я и выбрал тему ещё школьником (только тогда я думал, что нужно Октябрь описывать). Ладони горят! — так змеится и сожигается в них материал, порываясь хоть в нолевую редакцию пока — но скорей! Дорвался я до главной работы жизни!

 

 

15 мая.

Надо подумать: в самые роковые дни разделять их — 27-е, 28-е, 1-е — отдельными титульными страницами? поча́сным графиком? Создать в голове читателя предельно ясное временно́е совмещение.

 

 

5 июня.

Два месяца прошло — и ни до какого мыслимого контура не довёл материала, а уже неизбежно ехать. Вечная гонка жизни — как когтями вырывает меня из материала… (Пало Альто.)

 

 

7 июля (Пять Ручьёв.^[54]).

По мере того как меняется моё понимание Февральской революции и места её в общей революционной истории — и прежнее отстранение от личности Николая II и от всей династии тоже уже не оправдано. Обзорная глава об отречении распалась на 5—6 (с гучковской) глав^[55], и там выделяются уже явно психологические, реальные куски, а не обзорные.

Удалось это написать в передрягах июня. А в эти дни — уже окончательно оседаю в «поместье», где хочу прожить много лет. Теперь или никогда начинается сквозная сплошная работа. Помоги, Боже!

 

 

9 июля.

Больше того: изменение в понимании работы поворачивает и всю жизнь. Переезд в Соединённые Штаты был задуман и совершался из соображений жизненных: окончательность места (особое ощущение для работы), простор, уединение, бо́льшая доступность архивов и русской среды. Но от поворота моего понимания темы — как главной во всём Повествовании, как решающего Узла не только для прошлой России, но и для будущей, — этот переезд влечёт за собой коренное изменение образа поведения, всего жизненного направления. Оказывается, вся моя отчаянная 11-летняя борьба (от взятия архива) была вынужденной, а совсем не единственно-нужной для моей жизненной цели: Октябрьская революция и коммунизм — ужасны, но Февральская и иже с ней несли России и свою гибель. Нельзя было не писать «Архипелага», нельзя было не накаляться ото всех советских мерзостей, а между тем растрачивались силы и время, нужные для исторической работы. Но это и есть ужасная наслойка трупов и глыб на русском пути — все мешают идти, а со всеми — нет сил справиться.

А теперь надо навёрстывать многолетним уединением и полным отходом от политической жизни современного Запада, приучиться — ни на что не реагировать. (Оно и полезно: слишком густой напор моей публицистики скоро перестанет убеждать. Нужно включить ход времени и ход обстоятельств, пусть они убеждают.) Мои минувшие годы были — прорыв и напор, теперь должна быть — глубина и тщательность обработки. Я много заел у своего будущего, позади оставил много неосвоенного, проскользил, не вник или прошёл туннелями интуиции. Теперь это всё надо дорабатывать.

Соотношение моего возраста и оставшейся непомерной работы диктует долгий (хотя бы 4—5-летний) период внешнего молчания. Да он и нужен для поворота всего фронта темы. И читатель от меня отдохнёт. Через 5 лет будем знакомиться снова.

 

 

15 июля.

Материалов о Столыпине так много — ошибкой было бы втискивать их все в одну обзорную главу. Надо суметь дробинками вносить его там и здесь по I и II Узлу — и так в цельности восстанет этот великий образ.

 

 

16 июля.

Богров притягивает: не только исторически, но и художественно невозможно обминуть его, не разработать подробно. Это потребует отдельной главы о нём^[56] (полу-обзорной, постепенно втягивая читателя в стиль обзорных), — отдельно от главы «Столыпин». Убийство и все этапы подготовки будут даны дважды, с этой и с той стороны.^[57] Это потребует и промежуточных глав у Ленартовичей.

Обременение «Августа» посторонней темой и большим новым объёмом — очень опасно. Но поскольку эта тема — Пятый год, революционеры — и Столыпин, власти, то она — своего сильного напряжения, которое калится даже и после самсоновской, да ещё драматизована детективностью.

Но другой добавки в «Август» — «Кадетских истоков» (по времени — им вполне там место), роман уже не выдержал бы. И так в «Август» внесётся вертикаль (революционеры — власть), а в «Октябрь» — наклонная плоскость (Кадеты, Прогрессивный блок, Гучков, Дума).

 

 

17 июля.

Фрагментная форма глав ломится сама, не спросясь. Если 23 февраля ещё можно дать чисто экранно, то 24 февраля не только требует отливки, но — вся информация никак не вмещается — ни в экранную, ни — в какую другую форму.

 

 

19 июля.

Ох, неэкономен киноэкранный способ! Мало материала размазывается на много страниц, не стиснешь. Это — только для оживления читательского внимания, или отдельные, очень уж яркие сценки. Нечего и замахиваться — давать экранами систематически февральский Петроград. Выход, наверно, — только во фрагментных.

 

 

20 июля.

Когда в 1937-м я, мальчишкой, уже дерзко пытался писать сразу и первые главы романа, — в главе о тёте Ире я сочинил настойчивый сон: преподаватель вызвал её и спрашивает: за что убили Столыпина? Этот мотив — о Столыпине — у неё был, правда, част, передался и мне. — Уже в варианте 1948 г. (на шарашке^[58], независимый от первых рукописей, которые я считал потерянными) я приглушил этот мотив, — «неудобно» с таким реакционером вылезать. В окончательном «Августе» 1969—70 гг. совсем снял этот мотив.

И вот теперь, когда гигантский Столыпин всё равно властно входит в «Август», разламывая уже напечатанную книгу, я для разгрузки центральной обзорной главы подумал: куда ещё осколками помещается он? И отозвалось: да в ту же тётю Иру! Через 40 лет вернулось на своё место. Значит: верно стояло! Но как мальчишка это мог почувствовать?

Ах, много я мог дерзнуть бы в юности, если бы больше в себя верил. Не ходил бы на этот физмат, ни в этот ИФЛИ, не засушивал бы себя академизмом, а — пытался бы писать и барахтаться в жизни. Да девок бы не избегал. У каждого возраста есть своя неповторимость. И теперь мне не только рабочих лет не хватает, но хоть до 80 пиши, — а тех уже не переживёшь, не воссоздашь.

 

 

21 июля.

Почти не избежать в конце группы глав, нововставляемых в «Август», дать и (короткую, но отдельную) «Этюд о монархе». Пришлёпкой к Столыпину — это мало. Общий поворот темы в Р-17 не позволяет далее избегать Николая II, как я вёл все 40 лет. Жаль только, что все эти главы (хотя бы из-за их исторической отдалённости) — «Богров», «Столыпин», «Этюд о монархе», я вынужден давать в обзорных, — а что придумаешь ещё?

«Пятьдесят седьмые» (А—Б—В—Г) главы вместе должны быть как натягиваемый лук (отдача упругости Пятого года) — и стрелой Богрова проходят навылет через мощную столыпинскую главу (57-Д) и на излёте — насквозь и через немощную николаевскую (57-Е).^[59]

— Выход может быть в «кабановском» приёме — писать главу как повествовательную, чтоб сила эмоций заслонила «обзорность». И тогда — допусти́м нормальный шрифт.

 

 

22 июля.

Февральская революция — мол, русские загубили великий демократический опыт? Так революция — всегда прорыв огня. А свойства огня — всё пожечь — лучше всего и выявляются в неопытных руках. Да, к этому «священному огню» мы пришли варварами. Но и в высших западных странах, где «всё удалось», — в конце концов тот же огонь поел, только тлением, взял своё.

 

 

23 июля.

Ну, Господи, благослови: сегодня начал первую фрагментную главу. Не по замыслу избрал форму, а так безвыходно стёкся материал, что никакой другой формой не взять.

— Конечно, нелёгкий замысел: в глыбу единого военного повествования («Август») вдвинуть отдельный цельный камень о Столыпине и богровском детективе. Но родственность между ними явная: два зримо-видимых предпоражения царизма, в которых просвечивает его обречённость. Надо только быть естественным, непосредственным, изящным в соединении. Особенно потому, что «Август» уже существует без Столыпина и Богрова.

 

 

24 июля.

Много лет я двигался тем, что прорывался на отдельных участках фронта — и так выпускал отдельные книги. Но когда-то это движение должно захлебнуться от широты и глубины нетронутого, непрочёсанного сзади. И лучше самому заметить это вовремя.

Сейчас в работе даже физически наступил такой момент: по силам, по настроению любое утро писать могу и хочу. Но какую бы главу ни наметил — через полчаса или через полдня выясняется, что писать её не готов, так как многое надо именно к ней прочесть. Итак, выход: дённо читать, читать заготовки, материалы к разным главам, в разных Узлах? — но такой образ работы задушает, — хоть 3 часика в день да требуется пописать. Нельзя «сперва всё прочесть, а потом писать», — это безнадёжный путь.

И так получилась невылазная заколдованность: снарядов не везут, транспорты отстали, пути снабжения пересечены, и целые области и форты в тылу не взяты, сопротивляются. А войска рвутся в наступление. Значит, надо их далеко возвращать.

— Чрезмерное увлечение всеми видами не-повествовательных глав заставляет читателя воспринимать все события через прямое авторское преломление? Хотя, конечно, и через персонажей — это в конце концов то же самое, а всё-таки читателю то — просторней и разнообразней.

Даже в III Узле, где сплошь — поток фактов и исторических событий, хорошо бы повествовательных («персонажных») глав иметь не меньше 40 %, ну хотя бы 30 %. 25 % — это уже критический рубеж.

Да частные (личные) главы, по-настоящему, только и место давать в первые три дня (23—25 февраля), пока не начался бешеный разворот общественных событий, где всякий персонаж становится песчинкой.

 

 

25 июля.

Мой привычный и «спасительный» приём — все события насаживать на ось времени, бывает и груб. Столкнулся с этим при первой редакции экранной главы по 23 февраля: связь эпизодов должна объяснять^[60] особенности этого дня, а не просто идти за течением времени.

— Но что киноэкран хорошо передаёт, это — настроение толпы. Сказать — «было миролюбивое» — ничего не сказать. А показывается — очень рельефно.

— Когда медленно всматриваешься в материал, не жмёшь насильственно, открываются совсем неожиданные возможности. Не задумывал, сама рука пошла и получился фрагмент — как немой монолог толпы (Выборгская сторона перед прорывом в центр 24 февраля^[61]). О, это богатые возможности! И как же я их не предвидел? Фрагментные главы получают как бы дополнительное измерение.

 

 

26 июля.

О первых трёх днях революции мало что есть в истории: крупные политические деятели ещё не включились, революционные партии застигнуты врасплох, и всем им неинтересно было писать об этих днях, интересно — когда сами они уже руководили. Это затрудняет мою работу, но и указывает путь: выявить рельеф чувств и событий в тех безымянных мелочах. В первых трёх днях историческое исследование только художнику и доступно.

Да, вот это именно я и прирождён написать — революцию, в каждом её шажке, клочке и повороте, — вот это моё. Ничего больше я мог бы и не писать — но только Март Семнадцатого — непременно!

 

 

27 июля.

Фрагменты от толпы как-то невольно сами сдвигаются к киноэкрану, тут нет чёткой границы, а форма, очевидно, самая естественная. Это надо ещё обдумывать и понять.

Граница между жанрами должна быть чёткая. Неопределённость их — это уже доля современного вавилонского смешения искусства.

 

 

4 августа.

Объём материала, который нужно проработать для первых двух-трёх Узлов, — необъятно широк, вся русская история за столетие. А начиная с IV — он быстро сужается, концентрируется весь только к событиям этих дней. Так же — и в осмыслении исторических персонажей, и в выборе вымышленных. Так же — и с использованием всех показаний сохранившихся стариков (необходимость, подгоняемая их возрастом). Т. е. работа, которую нужно вложить, выглядит пирамидой с очень пологими (после III Узла) сторонами. Я движусь очень медленно, и так должно быть. Но через 5 лет, если сохранюсь в рабочем состоянии, пойду быстро, снимая плоды подготовки.

 

 

5 августа.

Вся эта вставка восьми глав в «Август» должна стать как бы отдельным малым циклом, повторяющим главную тему книги. Но и: чтоб этот детектив вошёл в военную книгу не насильственно притянутый, а — непринуждённо, в живых естественных характерах.

 

 

15 августа.

Почему-то в главе о Богрове получается тон «Этюда о великой жизни».^[62] От — двойственности с охранкой? В чём сходство? (пока не задумывался, не знаю).

А м. б. — бедна клавиатура этих глав — биографических на грани обзорных?

 

 

31 августа

В вихре гуверовского сбора материалов о Богрове не мог составить своего понимания загадки его последних допросов. И до самого писанья главы о суде — некогда было осмотреть записи и обдумать. Разобрался — в самом процессе написанья главы. И неплохо так: само писанье и есть исследование. И ясно выплывают одна сторона дела за другой.

 

 

1 сентября

Странное получилось построение столыпинско-богровских глав, сама собой конструкция получилась, я таких не делал: к центральной точке (выстрел) сперва несколько линий сходятся, последовательно в неё упираясь, потом две выходят — опять и опять из неё, как из начала.

 

 

29 сентября

Аля говорит: Узел в Узле (Столыпин, втиснутый в 1914 г.). Значит, что я только теперь в своём новом понимании стал нащупывать подлинные узлы (1905… 1901—03…), которыми решился ход России, а узлы Гражданской войны — вовсе и не узлы? — т. к. всё было решено бесповоротно — и осталась одна изобразительная часть.

Может быть. Досадно, если так: что понимание пришло так поздно. А роман надо задумывать обязательно в юности. Порочный круг.

 

 

4 октября

После многих дней неясной или даже мертвеющей головы (то недостаток питания мозга, то давление, три недели так) — вдруг вернулась полная ясность! Такое радостное рабочее ощущение, пишу — как прежний. О Господи, да неужели Ты не отпустишь мне написать хотя бы начало — Первое Действие? Февральскую и как к ней пришло? Зачем тогда вся моя жизнь?

Пишу огромную столыпинскую обзорную — и прорисовывается: и I, и II, и III Узлы, действительно, придётся разделять на тома, части.^[63] II Узел уже сейчас 880 стр., I — идёт к 770, III будет больше предшественников. Такой том не переплести и в руках не удержать, очень естественно делить примерно пополам. Тогда и само разделение внесёт новый смысл в композицию каждого Узла. Так, Первый том прервётся после «Брошенного полка» (плюс обзорная за 15 авг.), — т. е., по сути, окружение уже завершилось и военная операция исчерпана. Второй том (начатый со Звездочёта)^[]64 увяжет душевную трагедию Самсонова — с трагедией Столыпина и всей России. Узел получится хорошо завязанным (чего, упрекали, не было).

Также и II Узел — эффектно прервётся «Кегельным клубом» после деревенских глав. И главная ленинская работа, и Шляпников, и все главные обзорные, и все главные разговоры о заговоре попадут во 2-ю Часть — и опять она окажется тяжелей и важнее 1-й.

 

 

5 октября.

Нет, не надо жалеть, что я с юности не догадался, где начинать и кончать Повествование. У каждого поколения — свой потолок, свои возможности. Моё поколение не могло догадаться иначе. Но я и сейчас имею возможность настолько плотно втолкнуть в «Август» аромат предшествующего десятилетия, что в общем читатель охватит верно соотношение частей, проблем и лет.

Картина в отражённых лучах. Так тоже можно строить изображение.

 

 

6 октября.

А ведь приди я к нынешнему истинному плану и аспекту романа ещё в 30-е или хотя бы в 60-е годы — вся жизнь моя потекла бы иначе: я не истрёпывался бы в политической борьбе, не дрожал бы за криминальность своих рукописей, спокойно читал бы советские издания 20-х гг., потихоньку — эмигрантские. Я не повлиял бы нисколько на современность — но насколько готовее оказался бы к будущему Часу России!

…Так-то так, а как же «Архипелаг»?.. Нет, после лагерей — не было у меня другого пути, противоестественно, и не по моему темпераменту.

 

 

9 октября.

Конечно, благодаря такой поздней угадке истинной задачи сделано чрезвычайно много лишней работы — например, обзорные главы II Узла, которыми я даже смел гордиться при их ещё негодности. Написал «Гучкова», потом «Гучкова и Столыпина», теперь опять всё это разделяю, — такие переделки больше всего изнуряют и берут время.^[65]

 

 

10 октября.

Новое расположение: крупная смысловая (а не информационная, повторительная) обзорная глава (о Столыпине) появится в окружении обзорных глав, теряющих свой жанр. Зорко! Много раз проверить соотношение и переходное впечатление от него.

— Трудно найти более непохожие виды работ, чем 1-я и 2-я редакции. Работают совсем другие клетки мозга. Собственно писательство — начинается со 2-й редакции, всё утончаясь и всё приятнее к 3-й, 4-й, 5-й. А первая — это творение мира из хаоса, тяжкий и неотёсанный труд демиурга, он всего тебя выпивает, сотрясает, сваливает.

 

 

13 октября.

Вот, например, явные (втискиваемые теперь) Узлы:

Октябрь Пятого (дать или не дать Манифест) — пойдёт в главу о Николае.

Июнь-Июль Шестого (разгонять ли 1-ю ГД? выбор между Столыпиным и Шиповым) — больше в столыпинскую обзорную.

Июнь Седьмого (Третьиюньский закон) — в столыпинскую.

И, конечно, ещё есть — в начале Пятого года и в конце Четвёртого (ещё не добрался).

— (под 14 октября, в ночную грозу). Приснился Николай II — в военной фуражке, и тёмная страда на его лице. Он — одинок. Говорил задушевно, чуть пришепетывал. Сообщил мне домашний рецепт лечебного чая. — Потом он сидел в амфитеатре огромного цирка. С арены наступал противник — а Николай не делал попытки уйти, наблюдал..

 

 

15 октября.

Жанры не обязательно должны войти в Повествование готовыми, заранее подготовленными автором для читателя. Они могут постепенно становиться, создаваться в ходе Повествования, — тогда, может, и читателю они легче прийдутся.

Это родилось у меня над столыпинской обзорной главой, первой такой обзорной во всём Повествовании. Её приходится и вводить с авторским извинением, её нельзя дать и всю петитом — а выделяемую крупными буквами часть — оказывается, надо дать в нескольких местах. И я подумал: форма обзорной главы в I Узле вообще нащупывается, ищется: то краткие обзорные резюме по суткам боёв; то — псевдоповествовательная 40-я (Кабанов), то псевдообзорная (за 16, 17 августа), то смешанная (вокруг сдачи Найденбурга). К этой пестроте вполне подойдёт и неустоявшаяся столыпинская. А со II Узла уже покатятся обзорные уверенные. (Совершенно неясно: глава о Николае — это будет обзорная? или повествовательная?)

Так же, вероятно, и форма фрагментных установится у меня не сразу.

 

 

17 октября.

Писать те Узлы — Октябрь Пятого, Июль Шестого — тогда уже не перескочить бы в Четырнадцатый, Шестнадцатый, Семнадцатый: личные судьбы не терпят таких перерывов по 10 лет. Это просто был бы — другой роман, не доступный автору моего поколения, я и так уже взял на пределе отдаления. Тогда уже ни одного личного воспоминания и достать нельзя? А у тех персонажей предыстория где была бы? — в 80—70-е годы? Куда ж углубляться, и разве это по силам бы? Нет, всё выбрано правильно, жалеть не надо. Только надо наверстать в отражённых лучах.

 

 

25 октября.

В главе Столыпина твёрдо решил и хотел провести точное соответствие цитат — дню, месту и контексту произнесения. И убедился, что это невозможно: обильные обстоятельства туманили линию героя, он и сам впопыхах не справлялся всегда сказать в лучший миг и лучшими словами. И вот: даже в обзорной главе — однако же и художественной! — я должен применить принципы художественности, которые выше простой истины: экстрактность, пересочетание слагаемых. — Предложение о «скрытой серой работе», направленное Третьей Думе — придётся направить Второй.^[66]

— Когда б я ни подумал, каждый раз кажется: на этот роман мне нужно ещё 20 лет, и тогда успею. Проходят годы, вот уже мне 58, а всё: ещё 20 лет!

 

 

27 октября.

Кажется, плодотворная мысль: о главах Варсонофьева и Юрика во II Узле.^[67] Вертикаль возраста, два полюса (неизбежных!) мироощущения. И — пора их разрабатывать, чтобы в Семнадцатом легче им войти в действие.

В вертикали возраста заложено столько, столько! Зачем писателю автобиография?

Родились главы — одна вчера, одна сегодня, независимо. А думаю: и судьба им, бессвязно рядом поставленным, встретиться в Ростове — в 1919, когда Варсонофьев будет в деникинском ОСО, Юрик — уходить в поход.^[68]

И в III, IV Узлах их обоих можно давать всегда вплотную, откровенно демонстрируя вертикаль возраста и оставляя загадкой: зачем они так назойливо рядом?

 

 

30 октября.

Какое же это искусство — читать книги. Года 3—4 назад я прочёл книгу выступлений Столыпина.^[69] Кажется, немало оттуда взял, всё усвоил (правда, Столыпин шёл добавлением к Гучкову). Теперь для столыпинской главы понадобилось уточнить время цитат, взял — и вынужден был всю книгу заново прочесть, и многое увидел, чего не видел раньше.

 

 

31 октября.

О, своевременность каждой вещи в возрасте писателя и в его жизненных обстоятельствах! Не написал любовных рассказов в юности — уже и не напишешь. Упустил советско-германскую войну из-за ареста — и никогда не вернёшься. «Архипелага» если б не написал под сильным давлением и гонением — теперь бы ни за что не написал, или уже без той страсти, обкатисто, без острых пронзительных углов. Если бы «Телёнка» не писал одновременно с борьбою — ничего бы не было, или бледно, теперь — не интересно возвращаться. «Раковый» — уже был упускаем (как и не осуществлённый «Один день учителя», многие рассказы), захватил на последнем пределе. И только единственный Р-17 всегда откладывался, давая место всем прочим. Или это — к погибели его, или, пожалуй, — к высшей зрелости. И это — единственная книга не прямо из личного опыта, она могла и откладываться.

С годами автор меняется и физиологически, и умственно, и в убеждениях, и в настроениях. Ничто не повторимо. И если он пишет 30 лет, то это — не единый насквозь автор.

 

 

1 ноября.

Сегодня прорвало мою болячку с пропущенными Узлами. Так и введу открыто, отдельной страницей — перед главной богровской главой:

 

Узлы предыдущие

                                          Сентябрь 1911

                                                      Июль 1906

                                                                  Октябрь 1905

                                                                              ………………….,

т. е. постепенно углубляясь по времени — сколько будет захвачено сплоткой этих глав (Богров — Столыпин — свора — царь) — и повествование вернётся на Дворцовую площадь, 20 июля 1914.

Такое открытое объявление даёт мне возможность без стеснения в страницах исследовать предыдущие Узлы (копнуть и: Японскую войну, и: где же в самом начале сорвался Николай — на чём?). Работа увеличивается, но — как интересно и стройно всё получится, наконец — насытит грудь.

Тогда и во II Узле можно замечательно выйти из положения: перед «Кадетскими истоками» опять — «Узлы Предыдущие»^[70], и в этот раз только два — какой-то из девятисотых годов и — Август 1915, — и тут дать весь кризис: и с Прогрессивным блоком, и правительственный, и с высшим командованием. И так перестанет меня терзать этот пропущенный «Август Пятнадцатого».

Боже мой, только теперь начинаю ощущать работу на всю широту. Сердце замирает от счастья. Бы…

— Это получится другой, недифференцированный приём исследования, изложения Узлов: не отдельным томом каждый, а по нескольку, переплетаясь в главе. Но — конспективно и только в обзорной форме.

— Под конец боевого дня (7 с половиной страниц первой редакции!) ещё и придумал, как выделить, углубить узел Августа 1914 — начала (а можно было не начать!) войны: перерывом на критической полуфразе и заставкой-возвратом: «Август 1914».

Почти — лавинный день. (Хороший способ: надо почти не завтракать.)

 

2 ноября.

Если о Николае II делать главу не обзорную, то в чём её принципиальное отличие от столыпинской?

— в отсутствии точных цитат (фразы из писем — вделывать в текст);

— без чётко-исторического, с датами, изложения событий (а — в нефокусном восприятии Николая);

— психологические движения давать с однозначной уверенностью (в обзорной — не имел права подставить Столыпину точные мысли в момент богровского выстрела).

Ну, словом: о Ленине — ведь не обзорные главы, а художественные?

Вот так и о Николае.

(Всё ещё в прудовом домике, а уже снег лежит.^[71])

 

 

10 ноября.

В богровской 62-й главе такой приём^[72]: давать все признаки змеи, но ни разу не назвать прямым словом: потому что человек сам себя не может мыслить как змею, но невольно проговаривается о её признаках. И читателю дать удовольствие это угадать.

 

 

18 ноября.

Сегодня 40 лет, как я задумал Р-17. Такой замысел проносить в себе даже неосуществлённым — уже счастье. Да почти этим и кончается оно. По сути, я встречаю 40-летие в поражении, и малой части не написал того, что задумал, и даже обнаружил в последние месяцы, что я задумал тогда не то, что нужно теперь писать: я задумал — как получился Октябрь и его последствия. А нужно это всё писать — о Феврале.

Помню, это был слабосолнечный ноябрьский день, по тогдашнему счёту (каждый шестой) — выходной. Накануне вечером была большая студенческая вечеринка, а теперь я вышел в душевном томлении и пошёл по Пушкинскому бульвару. Трёх кварталов не прошёл — и между Николаевским и Соборным даже остановился, так внезапно вгрузился в меня замысел — и стал лавинно расширяться (я ещё не знал тогда понятия лавинности). Побрёл домой, боясь расплескать, — но ещё до дома не дойдя, стал что-то записывать, уже не держалось.

В тот день мне ещё не было 18 лет, — откуда берётся эта уверенность молодости? А без неё бы мы ничего не сделали.

 

 

19 ноября.

Кончил столыпинский цикл глав для «Августа».^[73] Действительно, получился как отъединённый Узел в Узле, со своим кругом лиц, настроений, выводов. Да и то: 180—190 страниц — почти отдельная книжечка.

Закончил опять обзорными двумя страницами, монолог от автора, хотя необходимости (неизбежности) в этом не было. М. б., получается уже злоупотребление.

 

26 ноября (Йельский университет).^[74]

Великое умение не в том, чтобы изучать все возможные материалы, но в каждом таком изучении чувствовать, где остановиться по глубине: где будет уже не пища для фантазии, а отяжеление.

 

28 ноября.

Как трудно будет решить проблему авторских прямых оценок (например, Витте). Надо исхитриться дать их отражательно-косвенно, в боковых зеркалах.

 

14 декабря.

Приснился Александр II — высокий, здоровый (скорей похожий на Александра I), красивый, улыбающийся, и — за несколько минут до его смерти. И это — известно мне, а пожалуй, и ему. Всё равно улыбается.

 

24 декабря.

Как передать, что автор только притворяется серьёзным, а на самом деле не сочувствует героям? Не обязательно свою насмешку высовывать заячьими ушами. Достаточно лишить этих героев ореола сочного авторского языка, слишком серьёзных мыслей и словоупотреблений. (Новая глава 59, Ленартовичи.)

 

25 декабря.

Кончаю этот год, начатый уже в III Узле, — на последне-мыслимом дальнем откате: Засулич, Перовская… Как будто — год сплошного отступления. Эк, куда откинуло! — сорок лет назад от революции! Но — дальше уже не отступаю. Теперь — методически, только вперёд.

 

28 декабря.

Сегодня почти кончил… «Август», без николаевской главы… И всё ж ощущение конца I Узла — вот только когда!

Дальше — за «Октябрь». Кадетские обзорные главы после знакомства с Февралём и переписываться будут совсем иначе. Да они ведь и «современны»…

 

30 декабря.

Объёмные итоги по годам. Плохой год у меня — меньше одной страницы в день, а чуть больше двух в день — уже «хороший». Разве — это работа? Неужели таковы писательские возможности?

Миновавший год — средний. Для переезда — и то ничего.

 

31 декабря.

Такое совпадение: именно сегодня перебрался в новый дом, в стрельчатый кабинет. Впервые в жизни есть постоянное место и простор для работы. Правда, всё это не только не в России, но и очень не по-русски устроено, многое чуждое. Надо преодолеть и работать как никогда.

 

 

 

1977

4 января.

В большом раздумье топчусь перед началом николаевской главы. Материал непомерно велик — и придётся раздувать главу (не печатать же к ней отдельного исторического комментария). А вместе с тем глава — не обзорная, а собственно-художественная, и что ж это будет, на 80 страниц? И материал так важен, настолько ключевой, что пренебречь никак нельзя. И особенно интересно, что весь крах царствования безусловно проявился ещё к Японской войне и к Манифесту Пятого года — и там это надо показать, это куда сильней, чем копаться в распутинщине, в Манасевичах и Манусах. Столыпин пришёл уже в гибельное время, чудом вытянул — но государь его предал. На столыпинское время в главе будет почти как бы перерыв.

Часть избыточного по Николаю материала может перейти в более поздние его главы (добавить таких кой-где через Узел: в IV, V, VII, IX…).

 

 

6 января.

В этом есть почти математическое изящество: всё о Николае показать не на материале 1916 (почти пропустить или дать издали, косвенно), а на материале 1894—1905. Доказательство от этого получается ещё сильней!

 

8 января.

В изображении Николая перерывы будут: от 06 до 14-го (в основном захвачено столыпинской главой) и вся война, кроме завязки (июль 14) и усилия воли (август 15). То, что всеми описывается и обсуждается, распутинское время, — минуется совсем. Это даёт возможность рассмотреть его царствование в более общем и главном виде. А возвратимся мы к нему уже в момент отречения.

 

13 января.

Изнемогаю от этих валов через мою голову — непомерно огромных кусков истории — других, которых я не звал, не предполагал. Как будто я покинул свой роман и ушёл в область, к которой никогда не готовился.

— Правильный путь исторического писателя: победителей более критиковать, побеждённых более оправдывать. Историческое повествование должно быть противовесом, уравнителем к историческому ходу вещей.

 

30 января.

Перестал я мечтать о долгой серии Узлов. Теперь прошу Бога только: четыре бы Узла, и будет с меня. Последний год очень ощущаю эту предельность человеческих сил.

 

31 января.

Задумывая полгода назад главу о Николае, я никак не ожидал, что она для меня самого окажется так интересна и даже приятна. И что проблемы в ней и общие (монархия и её право на существование), и актуальные для сегодняшней России.

 

9 февраля.

Чувство большого освобождения, хотя неполного: вышел с Николаем из Пятого года и, вероятно, уже не вернусь к этим годам, кроме разве кадетских докопок. Облегчение, но и грусть, — уже и с этими годами сжился и как же им тоже не повезло: ведь не описаны, не поняты, всё в кривом зеркале.

Много избыточных материалов осталось — и тоже придётся ведь читать?

 

17 февраля.

Ну, вытащил ноги из I Узла (не до конца, конечно) — кончил николаевскую главу. Сейчас смотрю на II Узел — и такое счастливое состояние: хоть всё бы подряд с удовольствием переписывал. Но — нельзя, чем позже переписывать — тем лучше: крупнее изменишься сам. Только надо переустроить обзорные кадетские главы II Узла — и переходить в III. После III — безусловнее перепишется II.

 

9 марта.

Сегодня — начало девятого года работы. Совпало так, что переписывал Воротынцева-Свечина в лесу.^[75] Помолодел от этой работы — именно, от прикасания к первичному «Августу». Давно ли я это писал? — а воспринимаю как свою утраченную юность. Неужели я так постарел за эти годы и подхожу к черте возможного?

 

12 марта.

Сегодня — 60 лет Февральской революции. Совпало, что именно в этот день, окончивши все отступления, я вернулся к III Узлу. Помоги Бог!

 

17 марта.

В главах февральских дней (первых 5, особенно) — только интуицией можно угадать правильное чередование и соотношение: глав, движущих революцию, сюжет её, — и глав совсем личных или побочных, дающих читателю: передышку, очунанье, землю реальности и сок.

 

27 марта.

При входе в III Узел я потерял управление кораблём. Необычная работа. Идти по намеченному курсу почти невозможно: слишком много остаётся пустых, не сразу заполняемых клеток. А фрагменты свидетелей швыряют и толкают меня непредугаданно (и каждый раз тоже неполно). А если не за свидетелями идти — то за кем же? Разве мыслимо такую картину восстановить сплошной угадкой? Показания по Архипелагу я принимал с собственным опытом, и властной рукой знал, куда направляю. А здесь — швыряет. Возникла потребность писать клочно-перерывчатые нулевые редакции каких-то будущих глав — и условно вставлять их в колоду.

Тревожная, нервная работа. Не знаю, что выйдет.

 

6 апреля.

В душевном угнетении трудно работать, и совсем не над всяким материалом. Так узнаётся и разбор, тонкотканность материала: над историческим легче, над человеческим повествовательным гораздо трудней (душа не имеет свободы переходить в другого), а юмор — совсем недоступен.

 

14 апреля.

Поражён разнобоем, неточностями, грубыми ошибками непосредственных свидетелей февральских событий — даже тех, кто записал это довольно рано. А члены Конвоя, и без того не шибко грамотные, с отстоянием в полвека — путают, сдвигают все даты. Лукомский же наверно что-то хочет скрыть, многое искажает.^[76] А компиляторы (Спиридович), столкнувшись с таким разнобоем, ещё новые искажения вносят^[77] на свой вкус, чтобы выйти из положения. И я стою над растрёпанной, несогласованной кучей. Робость берёт: как же всегда угадать, найти правильный вариант?

Только документам и можно верить. Какую сразу чёткость, опору они дают, совсем другой тон.

 

2 мая.

Но как ни следуй временно́му течению событий, иногда надо отступить от него, чуть переставить события для более естественной (не такой ломаной) психологической линии. (Пример: 27 февраля вечером Николай сперва получил зов из Царского, затем были телеграмма Беляева и аппаратный разговор Михаила, — но приходится чуть переставить.) Не так важна дотошная подробность иногда, как бо́льшая свобода дыхания у читателя.

 

 

3 мая.

А тем временем психологически-правильное решение может внезапно оказаться и исторически вернее. Например: Алексеев в 23 ч. с минутами, кончая разговор с Михаилом, всё ещё не знает, что царь решил ускорить отъезд. Как же мог бы Лукомский, об ускорении узнав от Воейкова в 21 ч., — до 23 ч. не доложить Алексееву?

Вот и Дубенский пишет, что решение царя возникло поздно вечером.

И Воейков: «…перед самым отъездом меня вызвал Бенкендорф с сообщением…»^[78]

Источники поражают противоречивостью: в одном и том же допросе об эпизоде на станции Дно Воейков даёт два варианта.

 

 

9 мая.

Об использовании документов в историческом произведении. Сам автор должен строго опираться на них. Только они решают споры между мемуаристами. Но — частить ли прямым цитированием их в романе? Наверное: очень нет. Во-первых, потому, что неумелый читатель быстро утомляется при мелькании документов. Во-вторых, когда автор перелагает документ в своём тексте, он может для облегчения опускать всё несущественное, а всё важное акцентировать эмоционально и выделять.

А между тем, документы сами поразительно оживают, они выше многих изложений. Некоторые — просто тиграми прыгают, просятся в готовые живые сцены.

 

 

11 мая.

Где-то у Диккенса^[79]: очаровательные эпизоды, как полуграмотный молодой человек читает двум неграмотным старикам вечер за вечером серию толстых фолиантов под общим названием, однажды им объявленным: «Крушение Российской империи». И так до конца они не разбираются, что это — «Крушение Римской империи».

Я читал это совсем мальчиком и очень изумился: откуда уже было известно о крушении Российской империи?

И вот когда — я сам пишу её, и по сути она никем не написана до сих пор. Такое великое сотрясение с мировыми последствиями — а заслонилось разным другим.

— Документы имеют перед всяким, даже лучшим, исследованием преимущество не только достоверности, но и — броунизированности, тех хаотических направлений, которые существуют только у подлинной жизни. А исследование — уже векторизовано и «лишние» ветви обрезало.

 

 

13 мая.

Насколько же временно́й организующий стержень оказался прочней пространственного! Давно уже крахнул мой замысел строить повествование на ограничении мест действия — а временно́е ограничение всё вывозит и строит, весь сюжет на этом. Места — плодятся и плодятся (вот — Могилёв, Псков, Минск, Луга, Царское Село).

— Поразительно, что за 60 лет не написано в художественной литературе о таком великом событии, как Февральская революция, — практически ничего (или я не знаю, Алданов?..). Так много мемуаров (россыпь), исследований, — а романа нет. Такова сила заслонённости (позднейшими событиями). Все эти груды от современников лежат и томятся, как будто ждали меня.

 

 

26 мая.

Целую неделю — главы с Алисой.^[80] И — как же обойтись без её писем? И как нелепо было бы приводить их в виде документов — со всеми случайностями порядка, выражений и наименований. Так и втягиваешься в бескавычное переложение — с сокращениями, перестановками, упрощением.

Напоминает сжатие публичных речей, только более кардинальная переработка.

А в общем — единый приём: усвоение исторических документов в художественную ткань.

 

 

31 мая.

Как неожиданно поворачивается: все важнейшие документы (длинные и сложные) я пока не цитирую, а перерабатываю в художественный текст, это наиболее эффективно. Напротив, в виде документов потянуло дать короткие юмористические телеграммы Иванова.^[81] Это заменяет целые главки (не тратить на них темпа и объёма) — а ярко выражает сюжетный поворот. И такие простые документы легче воспринимаются неквалифицированным читателем.

 

 

1 июня.

Без задумки, стихийно, пошёл я по пути или совсем неверному, или весьма плодотворному: оживить исторические документы, вдунуть в них человеческий дух, психологию. Так и родились цепочки глав с Алексеевым, Рузским, Эвертом, Николаем Николаевичем, Алисой. А если этого не принять, то как же писать историю — обходя главных делателей? всё на вымышленных героях? тоже ведь невозможно.

 

 

11 июня.

Это изобилие материала в сотнях смонтированных малых фрагментов приучает к новой манере письма: отжато-деловой, никаких размазываний и сантиментов, ни даже — игры (сюжета и слов).

 

 

27 июня.

В ходе работы над «Мартом» жанры здорово расплываются. Необходимость перерабатывать решительно всякий материал — или самые общие данные, или простую стенограмму собрания, заставляет пытаться всё кряду оживлять (например, заседание петроградской думы 25 февраля или заседание правительства), — это перешагивает обзорные главы и, вероятно, не дотягивается до глав художественных.

 

 

29 июня.

На ощупь ищу — что́ же такое фрагментные главы?^[82] Они очень разные: то строго-протокольные, то с большими эмоциональными фрагментами. Ясно, что это — не отдельный жанр, но ещё внутри себя содержит жанры.

 

 

4 июля.

Утром 26 февраля Пётр Струве^[83] зашёл на Б. Монетную за Шульгиным, и они проделали пеший путь на Таврическую сторону в последние тихие часы Петербурга. Момент — вершинный, для высших и обзорных рассуждений. И — зачем же зашёл он за Шульгиным? Шульгин даже и передать ничего не смог. Но в том же доме жил и Шингарёв. Итак, подправляю: зашёл за Шингарёвым, внешне всё совпадает: значит, Струве жил там близко, и шёл в этот день в центр, а Шингарёву к трём часам надо всё равно в Таврический, известно, и трамваев в городе нет. Но насколько глубже всё становится — ведь обе фигуры — трагические. А Шульгин, как ни крути, — ферт.

— Ещё работа — разоблачать ошибки и фальшивки исторических показаний. Например, все едино приняли миф о решительной телеграмме Николая II Хабалову вечером 25 февраля: подавить в один день. Спасибо, Мельгунов обратил моё внимание^[84], что та телеграмма Хабалова, на которую это был бы ответ, доложена царю только 26-го в первой половине дня, на докладе Алексеева. И действительно: ни 25-го вечером на совете министров, ни 26-го Беляеву, ни вообще единой душе ни в эти сутки, ни в следующие Хабалов не упомянул о царской телеграмме, — невероятно. И только вспомнил — на Чрезвычайной Следственной Комиссии!^[85] Если сопоставить это с его подхалимством на комиссии и с попыткой выдать себя за другого — нет сомнения, что эту телеграмму (нигде реально не найденную) он перенёс на сутки для оправдания своей стрельбы 26-го. Но сколько ж раз прочтёшь неверно в источниках и сколько труда положишь, пока разберёшься.

— В сомнительных исторических случаях (например, как произошла стрельба 26-го^[86]) — можно применять вероятностное изложение: дать противоречивые показания свидетелей. Так, в 1975-м в Париже бывший павловский прапорщик Вадим Андрусов, сам участник эпизода, рассказал мне, как не соответствует всем книжным изложениям, — но зато он живой человек из самой гущи событий.

 

7 июля (7. 7. 77).

Нет, глава о кабановском арьергарде не была обзорной, я правильно напечатал её крупным шрифтом. Это — особый вид главы. Я это понял сегодня, когда почти такая же стала у меня вязаться для описания вспышки 26 февраля в Павловском батальоне.^[87] Исходные условия те же: полное отсутствие каких-либо исторических данных при ярком внешнем событии. Такая ситуация исторгает авторскую (лирическую, поэтическую или вероятностную) главу.

Между тем, такой главе (как вот сейчас «Павловцам») может быть придана и форма исследовательской (автор пробирается совместно с читателем, используя скудные данные, об остальном догадываясь) — и такая форма может оказаться более убедительной, чем самая фактологическая. А интересно, что без работы воображения такую догадочную главу и написать невозможно.

 

9 июля.

Эти прорывы от автора пусть нарушают форму, пусть не строги с точки зрения искусства, — но они дают дохнуть огромностью и трудностью исторического исследования.

— Ещё пример, как ничто в жизни не даром: в Ленинграде я не использовал драгоценных тогда дней для сидения над запретными эмигрантскими книжками в спецхране — а всё гонял по городу с путеводителем^[88], где каждый дом объяснён, один раз полный месяц (всё ногами, без троллейбусов), другой раз полмесяца, когда неделю, — а вот теперь на чужбине оказывается — это было самое главное: не знал бы я Петербурга — не мог бы сейчас писать Третий Узел. А так — обеспечен на несколько лет работы (включая даже Пятый).

— Экспериментальная «исследовательская» глава. Брести с читателем в полутьме и говорить «не знаю, не знаю, не знаем…» — картина получается много щемительней, чем если б я её уверенно дал от себя.

 

 

14 июля.

Использование показаний свидетелей несколько отдаёт автора в произвол этих свидетелей (показание Андрусова о стрельбе павловцев 26 февраля, провокационная посторонняя пуля, убитый солдат, — я не уверен, что так было) — но зато создаёт ценное ощущение коллективной народной памяти (как и в «Архипелаге»). Вообще, неожиданно для меня, опыт написания «Архипелага» как-то сказывается в работе над III Узлом.

 

 

20 июля.

Разделение действий по революционным суткам лучше делать не календарно, а — по черте сна. Кто ещё спать не ложился — относится к предыдущим суткам. Психологически — так верней, но деление начинает расплываться.

 

 

25 июля.

Что такое мои обзорные главы, почему я смею так длинно писать их и в таком множестве? Они — ответ современной России на то, что произошло с ней 60 лет назад. Они — «ещё один собеседник» вдобавок к умершим, ещё один публицист в уже несуществующих газетах, ещё один оратор на трибуну Таврического, когда зал опустел и заперт, такой собеседник, который, на горе себе, испытал много больше, чем они знали все вместе.

Мне физически и удалось в 1972 году на одну минуту взойти на ту кафедру^[89], окинуть пустой зал и спросить их: «Ну, и что́ вы теперь думаете?»

А с Шульгиным мы и прямо побеседовали^[90], дважды.

 

 

21 августа.

В конце концов что получается? Я пишу роман не столько с вымышленными, сколько с подлинными лицами! Я как бы врезаюсь в толпу исторических героев, не изобретая ни их самих, ни их действий, а только истолковывая: вымысел уходит лишь в психологическое истолкование мотивов и состояний. Персонажи вымышленные очень оттеснены. Никогда такого не планировал, не предполагал.

 

 

24 августа.

Смотрю — мало записей в этом году. А между тем — самый деятельный писательский год изо всех моих. М. б., так и должно быть: Дневник больше пишется, когда не понимаешь, не удаётся?

 

 

31 августа.

Интересно бы узнать, есть ли у французов или у кого ещё вот такое полное, последовательное, подробное описание одной революции, как я пишу. Никогда не слышал. В русской-то никто за подобное не брался. Такое мог придумать немец или англичанин, больше никто. Ещё — китаец или японец. (Терпение, методичность и объём памяти.)

 

 

3 сентября.

Очень мешают исследованию нарочитые лгуны из участников (оправдывающие себя). Такой лгун — Хабалов, чьи показания некритично восприняты решительно всеми (кроме Мельгунова). Так он соврал о царской телеграмме, перенеся её на день раньше. Так он скрывает своё преступное бездействие 27 февраля ложью, что от отряда Кутепова не поступало сведений — а они непрерывно шли, но он не принимал мер.

 

 

7 сентября.

В общем, такова получается задача писателя в историческом романе: пользоваться как можно более полно и верно историческим материалом; отчётливо и наглядно представить этот материал читателю (как по документам, да ещё противоречивым показаниям, не бывает); выявить рельеф событий и «избрать» истинные варианты, где они множатся; обосновать психологию действующих лиц, мотивировки и цели. А применять строящую фантазию — только там, где совершенный провал и нет мостов.

 

 

9 сентября.

За работой не вдумаешься, а оглянулся: в какой атеистической атмосфере происходит вся Февральская революция: ни один слой ни действующих, ни (слабо) противоборствующих элементов не затронут дыханием или чувством религии ни в какой степени. Революция происходит в атмосфере полностью атеистической. Религиозные настроения и чувства — только у Государя и его семьи, но именно Государь-то и главный капитулянт, всё сдаёт без боя.

— Если деталь или образ не слишком нужны — никогда не надо их давать, по принципу экономии средств. Недавно почувствовал, что для Протопопова органично, что он — «только что разгримированный, усталый артист», не вполне расставшийся с ролью. Но смутным воспоминанием: что я это когда-то или применял, или хорошо знаю. Вдруг читаю в «Раковом корпусе» (подготовка с Алей к печати), что я это давал Шулубину, безо всякой надобности, там эта черта необязательная. Снял.^[91] Но спасло — случайное столкновение.

 

 

10 сентября.

Сатира — низший род искусства, она на грани почти не-искусства. Сатира не бывает гениальной.

 

18 сентября.

Не понимаю и удивляюсь: за всё 27 февраля меня ни разу не потянуло применить киноэкран. Отвлёкся ли я другими формами? Или метод оказался куцый? Или, скорей, не хватает реального зрения тех дней, одежд.

— Вершинный момент композиции 27 февраля — это пока определяются контуры дня: сколько и как расставленных глав достаточно дадут его контуры?

— Фрагментные главы потому, вероятно, не удаются или удаются трудно, что они имеют несколько различных задач:

— яркого показа эпизодов,

— общей информации попутной, которая никуда не влезла,

— маленьких рассказов,

— ведения сюжета без персонажей.

 

19 сентября.

Почему большой характер (Воротынцев) не попросился сам у меня в дни Февраля? Очевидно: делать ему там нечего. Приходят полосы такого времени: дела большие — невозможны, жизнь разбивается на мелкие эпизоды, да ещё и унизительные.

— Революция есть особенно яркая (внешне), взорвавшаяся и распущенная жизнь. В ней как бы добавляется измерений по сравнению с обычной жизнью. Описывать революцию — это гораздо больше, чем описать ход основных событий и внешний вид происходящего (что уже невыносимо трудно). Это и — схватывать, угадывать отростки тех следующих измерений (как заплюнутый гардемарин, будущий адмирал).

Ощущаю пигмейство перед такой задачей. Конечно, в книге будет гораздо больше утерянного, несделанного, неугаданного, чем добытого.

— Ощущение столь огромной картины, что нельзя всю соразмерить в деталях и положить каждый мазок точно на его зовущее место. А — около этой огромной стенищи где окажешься на подвесной платформе и что приблизительно вспомнишь, и какая подходящая краска найдется в ведерке — тот мазок и клади.

— Всё же пока не персонажи ведут меня по «Марту», открывая бы его, а — свидетели. Свидетели — ведут меня, а персонажей я протаскиваю вослед, как стеснительных друзей в слишком шумную компанию. Это объяснимо, но ненормально, надо бы добиться изменения.

— Нет, это конечно никакой не роман, это конструкция совсем новая: сколько возможным для автора огромным зазубренным охватом — вся Россия сразу, да ещё в движении. Понятие «сюжет» неприменимо к такой вещи, это просто — жизнь России. (Индивидуальные сюжеты еле пробиваются или обраниваются.)

 

 

20 сентября.

В «Архипелаге» я написал: теперь если придётся получить бодрое письмо, то только от бывшего зэка.^[92] Ныне, в 1977-м, могу добавить: или от бывшего белогвардейца. Пережившие тьму, унижение и нищету эмиграции, в возрастах по 80 лет, — передают мне в письмах свою твёрдость, верность России, ясный взгляд на вещи. Столько перестрадать и так сохраниться духом! Очень помогают взять эпоху.

 

 

24 сентября.

Нет, проводить черты между сутками по полуночам было бы формально. Особенность революционных дней, что жизнь доклокатывает ещё глубоко за полночь, и если есть черта сна и разделения, то где-нибудь между тремя и пятью часами утра.

 

 

4 октября.

Просто поражаюсь безответственности некоторых мемуаристов (например, Зензинов, «Февральские дни»^[93], написанные через полстолетия): почти на каждой строчке ошибка или чушь, а половина просто списана из других материалов, да ещё ненадёжных, вроде Семёнова-Когана.^[94] И — участник, присутствовал! Для чего это всё? — только морочить головы исследователям.

 

6 октября.

Перестал я испытывать потребность приводить документы — с тех пор как во множестве перелагаю их, вплетаю в повествование. Но, вероятно, это неправильно, самые важные документы должны приводиться.

И в экране почему-то перестал испытывать потребность. Нежизненно?

 

 

14 октября.

В таком огромном повествовании не может быть тщательной обработки всех деталей. Могут остаться и небрежности, и повторы, детали могут попасть не на свои лучшие места — но всё должно компенсироваться композицией громадной мозаики.

 

 

15 октября.

Практически кончил день 27 февраля (за 2 месяца работы). — 85 глав готовых^[95], а задумано оказалось 94. Но вот загадка: ни разу не понадобился киноэкран, а две фрагментные главы — такие рыхлые, несобранные, неуверенные, что хоть выбрось. Все методы заменились простой краткостью глав (меньше 4-х страниц) и стыковкою их? Очень странно самому, ибо именно здесь ждал сгущения всех методов.

 

 

19 октября.

«27 февраля» так раздулось, что заняло объём, отведенный для «28 февраля». Раньше я думал кончать 1-ю часть (1-й том) «Марта» после 28 февраля. Теперь объём в 500 страниц просто заставляет оборвать Часть на 27-м февраля. Но это оказалось и к счастью: вдумался — это деление гораздо более верное: 27-го к концу вечера решился успех революции в Петрограде, хотя обнаружился только на другой день. А 28-го — начало новой фазы, трёхдневной (28 февраля — 2 марта), с участием генералов, — до отречения или даже до отречения Михаила.

Начинает грозить, что «Март» будет в четырёх томах.

Да ведь не такая и мелочь: Крушение Российской империи.

 

 

26 октября.

Выбор точки зрения (персонажей, от которых повествование) сильно определяется этапом революции, фазой её. В «Марте» и «Апреле Семнадцатого» — меньшевиков не интересно показывать изнутри, естественно извне. Но с июня — июля уже интересно и их изнутри. В Марте важны — Родзянко, кадеты, члены Прогрессивного блока — и уходящие. То есть — там, где разрыв.

 

 

31 октября.

Бывают в истории удивительно заклиненные положения, периоды, когда сделать буквально ничего нельзя, великими усилиями не сдвигается на миллиметры. Такой период теперь в нашей стране. В такие периоды мудрей всего — и не пытаться сдвинуть. А работать для будущего. Наступит снова динамический период — и тогда каждое подготовленное деяние понадобится, тогда уже поздно будет их готовить. В этом — и цель «Красного Колеса».

— Возможность использования документов весьма чутка и тонка. Вот, прошёл 23—27 февраля и почти не применял их. Письма царя — царицы отпали, как только я стал писать о них прямые главы. Все официальные документы общественных деятелей и генералов написаны скучным языком, смысл не лежит наглядно, приводить их дословно и многословно — давало бы большую работу читателю. Есть смысл перерабатывать их в авторское изложение, одновременно выявляя рельеф, смысл и скрытые мотивировки. А вот — документы Военной Комиссии Г. Д. Донесения (пёстрых, простых, неграмотных) — сами попросились в документы; но распоряжения руководителей — совсем не годны как документы, а лишь используются как стержень событий.

В общем: документы надо приводить тогда, когда они не могут быть изложены автором лучше; когда они выражают то, чего автор выразить не может так хорошо.

 

 

2 ноября.

Сбивчивы до неряшливости сообщения первой революционной недели, и никто их потом так и не поправил. Например, о приходе воинских частей в Г. Думу: в пределах одного сообщения: что пришли со всеми офицерами и без многих офицеров; что речи произносились в сквере — и в Екатерининском зале.

 

 

3 ноября.

Но и: приведя документ в тексте, можно тоже освобождать его от слабостей, сгущать. (Призыв продовольственной комиссии, 28 февраля.)

— В материалах Февральской революции многие речи (например, к войскам в Государственной Думе) приведены совершенно приблизительно.

 

 

6 ноября.

Совсем непонятное дело: как группировать осколки во фрагментную главу. Можно — нарочито беспорядочно, многоповторно, но вряд ли это нужно, если нет такого специального задания. Можно — давая фрагментам связь между собой, связанную последовательность, так, чтобы получалось как бы течение мелодии или развитие сюжета. То есть облегчить читателю восприятие этой массы. (Что у меня и в газетных монтажах, та же проблема.)

 

 

7 ноября.

Зловещее 60-летие. Умопомрачительно, как они утвердились! И всё-таки думаю их перестоять.

Работал сегодня над материалами Гиммера.^[96] Удивительно, но материалы Совета рабочих депутатов, как и большевиков в Феврале, — сами просятся в юмористическую тональность (как ни жутки последствия). А из думских кругов — только Родзянко, пожалуй. Из царских — только Хабалов, может быть, окружение Рузского.

Попробую выдерживать.

— Там, где нельзя воссоздать обстановки разговоров и речей — надо больше привлекать на помощь пословицы и фольклорные вставки.

 

 

10 ноября.

Сортировал свои запасы изобразительного материала. Сколько ни работай с этим — а всё равно ничто, абсолютно недостаточно. А зрительного воображения такого безмерного — увидеть одежды и обстановку, никогда не виданные, — у меня тоже нет.

Так что ж, тупик? В таких случаях всегда единственный выход нахожу — вырваться по измерению языка. То есть мобилизовать языковые народные запасы, — как писал дорогобужцев, павловцев. (Теперь — паника на заседании СРД 28 февраля.^[97])

 

 

12 ноября.

В связи с подготовкой тома рассказов для Собрания Сочинений задумался: почему я не могу сейчас писать (поддобавить) рассказов. Никак не ниже мой уровень сейчас, чем был 15 лет назад, некоторые рассказы уверенно правлю.

А вот в чём дело: это потребовало бы не только смены пера, художественных приёмов (отточенность, лаконичность), не только смены объектива (малые диаметры изображения, подробная проработка деталей), но и смены самого себя, всего темпа и огляда. Перейти сегодня к рассказам при моём разгоне и моей теме — это значило бы признать старость и остановиться.

Почти не сомневаюсь: если пошлёт Бог долгую старость — в какой-то момент откажусь от Узлов, произведу все эти три смены — и ещё попишу рассказы (а уж очерки, при путешествии по России, — всенепременно).

— Теперь, когда я дерзко описываю всяких исторических людей, включая все их мотивировки, уже мало понятно: зачем, для какой ещё свободы я зашифровал Пальчинского под Ободовского? Тем более что он реально стоит на всех революционных путях. Надо открыть. (Такая свобода, м. б., только в Феде мне нужна, — для его романа с Зинаидой.)

 

 

15 ноября.

Когда документы появляются по нескольку, с небольшими промежутками — есть смысл последить за тем, чтоб они взаимодействовали, т. е. чтоб они выстраивались в свою сюжетную линию. Кажется, 28 февраля у меня такое удалось.

 

 

18 ноября.

Есть главы, которые несут на себе сюжет революции. Пока их не напишешь — не понимаешь сам построения революционного дня. Но и когда напишешь — дня ещё нет без тех побочных, как будто необязательных глав, которые создают воздух и наполнение.

— Сегодня 41-я годовщина замысла Р-17. Почти никогда не забываю её. 41-я! — даже страшно представить, сказали бы мне в 1936-м. А книги-то — нет!..

 

 

21 ноября.

Вдруг начал ощущать бессилие. Куда я замахнулся? На Вселенную. Как можно её оживить, изобразить?.. Очень боюсь сорваться в последней своей вещи, — ибо «Март» и «Апрель» — наверно последние, а потом публицистика да малая форма. «Архипелаг» — уже предельный объём для одного человека, а я замахнулся ещё шире…

 

 

23 ноября.

Просто поразиться можно, с какой поверхностностью, неполнотой, несистемностью оставили воспоминания о революции её главные деятели — Родзянко, Милюков, Гучков и др. Не по недостатку же памяти и способностей, а по лукавству. У художественного историка революции не остаётся никаких других путей, кроме как восстановить изнутри их же — всё, ими пропущенное.

— При моей дотошной методичности и разработочности у меня не было другой возможности в построении этого повествования, другого пути. Я не мог искать один показательный осколок. Я должен был изображать — всё сплошь.

 

 

24 ноября.

Эта история не может оказаться сухой, мёртвой, пропылённой: не только сама по себе, но и потому, что писалась со страстью. Я отношусь к деятелям революции ревнивее, чем к современникам.

— Внедрение Календаря Революции внутри III Узла оказалось невозможно: ни одно маломальское событие не обходится без прямого описания, без главы, так что Календарь не нужен. И так впервые он появится между III и IV Узлами, то есть откроет собою IV Узел.

 

 

27 ноября.

Какой может быть критерий удачи или неудачи романа о революции? Если не слышны удары специфического пульса революции — то и ничто не поможет. Но минутами мне кажется, что в «Марте» пульс — нет-нет да и прослушивается.

 

 

29 ноября.

При писании такой огромной вещи, как «Март» (уже видно, что в трёх томах не поместится), есть элемент случайности: какое именно рассуждение, какая черта революции на какую главу придутся. Это — не строго-взвешенный замысел, как в произведениях охватно-маленьких. Каждая глава есть случайная встреча: обязательность этой главы в общем потоке со случайностью меня сегодняшнего (какие именно мысли свежие во мне, и моё состояние, настроение; случайная глава об Игоре Кривошеине^[98] — и прозрение на жестокость революции). При переписке 2-й редакции тут кое-что сравняется, подправится (на каждую главу придётся другое сочетание), но не всё.

Не перестаю удивляться, что такое Эпопея. Я такого не предполагал. Это — совсем не роман. Это — к Архипелагу ближе, к художественному исследованию. Но когда засомневаюсь: может быть, ложный путь? — думаю: если я могу пройти его за два года («Март»), то не столь велик уж и риск.

Другой формы, в которой я мог бы отразить Февральскую революцию, — просто не вижу.

 

 

5 декабря.

Простая пришла мысль: газетные обзоры «Марта» разделить — на печать социалистическую и печать… буржуазную (действительно другого слова не подберёшь, либеральная — неточно, там есть и радикальная, и «Новое время»). На первый взгляд — увеличение числа газетных глав. На самом деле — отточка двух направлений Февральской революции. А смешать — ничего и не проследишь.

 

 

7 декабря.

Легко или тяжело напишется день революции, во многом зависит от того, по линии каких глав начать его. Оптимальный порядок, очевидно, сперва дать главные сюжетные (стопы революции), потом — осмысливающие, потом — физически-наполняющие, средь них и личные, потом подскрести остаток во фрагменты. Отдельно (параллельно) строится линия газет и документов.

 

 

15 декабря.

Перечитываю сценарий «Танков», готовя к кино.^[99] Удивляюсь: вот это был у меня лаконизм, вот это сжатость! Куда ж они делись? Вот так бы и «Март Семнадцатого» писать. Хотя читать — утомительно.

 

 

16 декабря.

Всё-таки нельзя совсем обойтись без трансформации времени. Известно, что Кирилл, придя в Думу, дал интервью. Оно — нигде не напечатано. Но здесь по сцене — очень требуется. Через несколько дней в «Русской воле» напечатано другое его интервью. Там — для газетного обзора это уже будет тяжеловато и затеряется. Нельзя удержаться использовать тот текст частично здесь, в Думе.^[100] Хотя уже разнотон: после отречения он развязнее говорит о Государе, 1 марта ещё не может так. (Смягчить.) В этом одном и нарушение исторической истины, а сам перенос законен.

 

 

19 декабря.

Особый и трудный вид глав: прочесть от персонажа много (два тома воспоминаний Милюкова^[101], все показания Протопопова^[102]) — и сжать все впечатления, весь стиль персонажа и его язык — в одну-две главы.

Когда пишу <не> сложную главу, а высушенного персонажа (Милюков)^[103], то очень трудно удерживаться от далевских слов (просятся для выпуклости) — но несовместимы с фоном! Трудней от них удержаться, чем их найти.

 

 

31 декабря.

Хотя год (Чёрной Змеи, соназванник 1917-го) и был со многими гнетущими внешними обстоятельствами, но я проработал его очень упорно — и по объёмам превзошёл все предыдущие. Ещё бы два таких упорных года — и уже будет какая-то новая ступень.

Я — не знаю, что получится из «Марта Семнадцатого», но для того шла вся моя жизнь, и я должен эту работу кончить.

 

 

 

1978

 

4 января.

Уже второй десяток фрагментных глав пишу, а всё-таки хитрости их, принципа их — ещё не уловил.

 

 

15 января.

Преодолел свою робость и решился писать балтийские «флотские» главы. Вот уж к чему не только никогда не имел склонности, но даже отталкивался, хотел бы непременно избежать.

Однако, если давать мозаику февральских дней, то сюжетно невозможно не показать краткими главами путь адмирала Непенина и гибель его. Итак, приходится писать, как можно умеряя своё углубление во флотские обстоятельства.

 

 

17 января.

Ну вот, сегодня, после долгого перерыва впервые, написал экранную сцену — убийство адмирала Непенина.^[104] Написал, потому что сопротивляться не мог: ещё когда узнавал о ней, то она сразу отлилась в киноэкран. И неудержимо диктовала: только киноэкран!

Хорошо, когда так. Но не нормально, что такие сцены не родились ни в одном революционном дне. Не хватило видения? Надо всё-таки восполнить.

 

 

18 января.

Как много собрано в немногочисленных газетных страницах тех дней! Они должны рассматриваться вполне наряду с документами. Ещё при первом загляде в «Известия СРД» в 1963 г. я был совершенно огорошен.

Это — и газетный материал данного дня, и воздух эпохи, и свидетельство о происшествиях вчерашнего дня. Такое расщепление материала требует двух-трёх отдельных обработок данной газеты.

 

 

19 января.

Ну вот, потянулись экраны сами. Была у меня запись чьего-то рисунка — «Разгром Астории»^[105], — толчок к экранной главке. А по времени своему, 28-го перед рассветом, она как раз открывает 2-й том «Марта», и так получается параллель с 1-м томом.

 

 

20 января.

Так привыкаешь к одному месту действия (Петроград), что переход в Москву даётся даже мучительно, глаз не аккомодируется.

 

 

23 января.

2-го марта сами собою появляются длинные (8—10 и больше страниц) главы, — признак замедления действий. Да и ленинская^[106] туда попадает такая же.

 

 

2 февраля.

Газетные главы в условиях Февраля служат лишь в последнюю очередь для додачи информации, которая не влезла иначе. Главная же их нагрузка — передача тона, стиля, ухватки тех газет, то есть воздуха эпохи.

 

 

6 февраля.

При всём желании придерживаться в книге истинных фамилий, это бывает иногда просто невозможно: преображенский офицер, который звонит Шидловскому в Думу, — Нелидов, и многотерпный капитан из Московского батальона — Нелидов; думский Некрасов — и московец Некрасов; энесовец Станкевич — и семья Станюковича, писателя, да не того, Константина, из XIX века. Даже для русского всё путается, а иностранцы будут совсем как в лесу. А не думать об иностранцах, зная, что книги будут читать и там, — тоже нельзя. Иногда, правда, бывают совпадения и комичные, которые давать надо: трое Лебедевых вокруг гучковской поездки (член Думы, полковник и инженер).

— Сегодня — ещё экранная главка: из переплетения старинных маршей и разбития государственного герба^[107] (одно другому помогало при писании). Вот это норма: на том в 500 страниц примерно по две экранные главы. Это — не чрезмерность, а как раз — в тех случаях, когда материал сам властно требует. А навязывать экран — Боже упаси.

 

 

7 февраля.

Как строго ни выдерживай хронологически (по часам) расположение глав в дне, но иногда приходится потесниться и переставить: всё же высший приоритет должен быть дан настроению. Очень ослабляется, если пускать Гучкова за отречением после уже дневного отречения^[108] (а он выехал как раз сразу после, но о нём не зная). Или его суету в Луге — после стечения четвёрки глав^[109]: Николай — Ленин — Родзянко — Керенский.

 

 

10 февраля.

Почему нельзя слишком, слишком увлекаться приведением документов? Потому что это грозит для писателя утерей того, что́ вне документа.

Например, не привожу отдельно полного текста отречения Николая II (да ведь и не всё сам он писал), — вместо этого пытаюсь дать главу: после отречения^[110] ночью в поезде, один.

 

 

14 февраля.

Доля «личных» («персонажных», вымышленных) глав у меня чрезвычайно мала, но увеличение их числа требует усилия, а главы действительных людей и происшествий так и льются. И не знаю, что же верно: делать это усилие над собой или нет? Насколько я обязан держаться романных традиций?

 

 

16 февраля.

Вот проблема. Прямо из дневника Николая II я взял: хлыщитъ по набережной, семейство на радостях лизалось, публика пёрла смотреть. И у первочитателей резкое впечатление, что это я вношу такую резкую фамильярность, зачем-то приписываю Николаю. Аля настаивает, что надо олитературить. Неужели есть такой закон, что на расстоянии (сословном и временно́м) нельзя давать как есть, а надо олитературивать?

А ведь в дневнике ещё (я не брал): Тютчева шлёпнулась на безмене, порядочно нализались и др.

 

 

23 февраля.

У Галича-Гончаренко я как-то вычитал такие данные о Крымове (он лично знал его): апломб, безапелляционность суждений, грубоватая самоуверенность, скептически-насмешливая манера, трезвое мышление, остроумен.

Когда я писал «Август», ни одной этой характеристики я о Крымове не знал, ничего не знал — и всё угадал! Как это может быть? (И не первый раз так.)

И Деникин о нём^[111]: «отрывочные фразы, грубоватый язык». Всё так.

 

 

25 февраля.

Сегодня так удумал: если Бог даст кончить четыре Узла как следует и после промежуточных работ ещё останется жизни — погоню вперёд только исторический скелет повествования, т. е. без персонажей, без художественной отделки, без доработки. Всё-таки это — лучше, чем остановиться: уж столько у меня заготовлено, уж такой размах, мне по инерции дойти легче, чем кому бы то ни было. Жаль заготовок, тренировки.

Эта мысль подготовлена методом работы по III Узлу: ведь первые два тома я строил сперва по историческому скелету, и это быстро получается и исторически-убедительно.

— От главы к главе проще всего идти не по плану, а импульсивно. Каждая следующая для написания глава сама почему-то выдвигается вперёд: хочу, чтобы меня! Не бывает растерянности: а за какую бы теперь взяться? Скорее — толкаются несколько кандидаток.

 

 

27 февраля.

Случайную путаницу фамилий Станкевич — Станюкович решился обратить в родство^[112] — и так связать с конструкцией подвернувшийся эпизод (от эмигранта-старика, да чтоб он не обиделся!). Прочнее и интереснее станет.

 

 

1 марта.

Вновь приходящие неожиданные эпизоды, совсем уже мелкие и разорванные по числам, наводят меня на мысль давать фрагменты с продолжением — т. е. связанные с одним сюжетом, но разбросанные по разным числам. Это — большой выход, чтоб не нагружать повествование лишними главами (в главе всегда есть материал необязательный, во фрагменте — только предельно обязательный). Во-вторых, это открывает возможность добавления эпизодов на любой стадии работы (только с маленькой внутренней перестройкой фрагментной главы).

Так, наконец, я начинаю разглядывать смысл фрагментных глав.

Фрагмент вырастает на минимальном материале: на обрывке чьего-то рассказа, на немом рисунке без подписи.

— Получается, что действующие лица группируются в 4 ступени — по степени информации о них, которой располагает автор:

— сочинённые персонажи (максимум информации),

— исторические лица (что-то собрано, что-то додумано),

— действующие лица эпизодов (скудные данные — и дорисовка),

— действующие лица фрагментов (почти ничего, скелет факта).

— Но не всё, что приплывает в руки как фрагмент, надо и брать как фрагмент. Более высокое использование фрагментов — включать их деталями в персонажные главы или сюжетно-исторические.

— С переходом от взбудораженных дней революции к более спокойным должен увеличиться коэффициент упаковки материала. А то распишешься — не остановишься.

 

 

7 марта.

Но сам материал спешит меня поправить: начиная даже с 3 марта уже стала расплываться отдельность дней. И нужно искать новый метод, как главы охватят материал.

 

 

15 марта.

Московские события в мартовские дни оставили обильный след в прессе, источниках — но я осмеливаюсь почти освободить себя от них: кроме цветового пятна ничего они не дают: весь нерв и суть событий бьётся в Петрограде. В марте 1917-го Москва — не более как яркая провинция, ещё одна ко многим.

 

 

18 марта.

С появлением после бурных дней всех газет проблема газетных глав становится очень сложной: они не могут быть громоздкими, они не должны быть и ежедневными, — а именно тут и нарастает обилие материала, и больша́я часть его нужна для понимания обстановки и воздуха и удобнее всего даётся именно в виде цитат из газет.

Потому мне и трудно, что, в отличие от Дос Пассоса, я преследую не надёргать неразберихи, но заставить газетный материал работать на построение сюжета.

 

 

19 марта.

Какая у этих глав абсолютно-несомненная функция, это — передача общественно-газетной мифологии, трепологии и ложного освещения событий. Этого — почти не передать другими способами. Иногда и информацию удобней и экономней передать газетными строками, нежели разрабатывать в повествовании. Иногда наоборот, это засушивает. В общем, если переработать в голове очень много газетного материала (от чего иногда забирает тоска) и тщательно продумать направление каждого отобранного и ещё тщательно ужать его, — то газетные главы — сильное гибкое средство.

 

 

20 марта.

Складывалась маленькая фрагментная глава по Петрограду 4 марта, но чтоб разбить это однообразие — перелил её в персонажную главу («Федины наблюдения»^[113]). Всё-таки через персонажную главу подавать — это более высокий приём, чем фрагментная.

 

 

21 марта.

Когда приходит мысль поставить себе трудную задачу — какую-то особо трудную главу, — не надо бояться, а — пытаться осуществить. До сих пор — всегда себя оправдывало (бой под Уздау, сельские главы Благодарёвых, исповедь Зинаиды). Так задуман и уход Михаила из Зимнего.^[114] И сейчас пришло в голову: глава мирной сельской семейно-трудовой жизни 6-го марта: неделю идёт революция, а они ничего не знают.^[115] Попробую.

 

 

24 марта.

Размыв дне́вных границ подсказался сам собой. Насколько в хаотические дни революции важно было именно зафиксировать отдельно события каждого дня, иногда и часа (каждого заседания — Исполкома, Совета, думского комитета, состояние главных исторических персонажей именно на этот день), — настолько с 4 марта тактичнее и тоньше стало: то же самое накоплять двух-трёх-дневно и показывать (в чередовании) каждый материал — в наиболее подходящий для того день.

С 4 марта стало важно: не протокол революции вести, а — показать течение.

 

 

27 марта.

Теперь, по масштабу моих глав III Узла, прежде написанные ленинские главы оказались непомерно длинны. И я разбиваю две, получится из трёх — пять.^[116] (Они и слишком много разных чисел в себя вбирали.)

 

 

1 апреля.

Газетный монтаж — сильное и острое оружие, но если правильно пользоваться им. Не передозировать (есть соблазн, ибо доходчивый приём). Никогда не продублировать в нём то, что может лучше пройти в других главах и другим методом. Не заменять описаний главных событий.

Если сравнивать с каменной кладкой — это щебень, засыпаемый в пустоты между главными камнями.

 

 

3 апреля.

Просматривая записи снов, я вижу, что Николай II виделся мне три раза — и первый раз, когда я совсем ещё не задумывал о нём писать: в начале 1973 г., ещё в России. Он шёл по дороге печально и одиноко. И я записал: «Наяву не имею к нему снисхождения, а тут пожалел, даже обнял, — и он приободрился. Пошли вместе рядом — и он о чём-то рассказывал».

Второй сон был тот, основной, под Покров, в осеннюю грозу 14 октября 76, уже в Пяти Ручьях. И третий следом в декабре, 29.12.76, — будто я состою при нём придворным историографом, и он очень доволен, мило улыбается. И это было за две недели до того, как я сел писать большую главу о нём для «Августа».

 

 

4 апреля.

В газетных обзорах невозможно каждый раз указывать, из какой газеты взято. Но когда надо мерзавцев припечатать — то и указать.

 

 

6 апреля.

Начинает разбирать меня сомнение: захватывать ли сейчас «Апрель» или окончить на «Марте» и вернуться обрабатывать три Узла. Костяк-то вперёд я могу гнать, но не успевает жизненное наполнение и состарюсь для высокой доделки. Разумнее Бога не искушать — вернуться, это тоже — несколько хороших лет работы. Но это почти значит, что на том мой замысел и оборвётся: вместо замысленного повествования в 20 Узлов — обыкновенная трилогия. Не хватило жизни.

Впрочем, в противоречие с написанным, я именно сегодня и написал первую мою главу из IV Узла (Варсонофьев перед приходом Сани-Ксеньи^[117]), — но просто по инерции дотягивая линию Варсонофьева.

 

 

7 апреля.

От какого угодно персонажа, но одного, писать неизмеримо легче, чем с каждой главой входить в нового персонажа. Этим моя система и трудна необычайно. А протягивать хоть короткие ниточки по одному и тому же персонажу — мешает неполное знакомство с событиями каждого дня.

 

 

8 апреля.

Уже произошедшее небывалое дробление глав позволяет ввести жанр совсем коротких, меньше 1 страницы, лирических, почти даже без реалий, без обстоятельств места и действия, как бы условных на общем реальном фоне. Как бы стихотворений в прозе, бесподробностных.

Только так, цепочку таких, и можно попробовать с Ликоней.^[118]

 

 

9 апреля.

По первым трём Узлам у меня не хватает избытка художественной памяти — той массы лишнего (кроме главных исторических событий), что́ помнишь, знаешь, но в книгу не вмещается. Тот напор опыта, который делает такими убедительными книги о современности.

Создать такой избыток и такой опыт, теперь вижу: не безнадёжно. Я уже к нему сильно подготовлен. Но нужно добавить время выстаивания (отстаивания) книг — два года, три года. И читать много разного «лишнего».

 

 

10 апреля.

Не то что меньше страницы — меньше полустранички. И цепочка таких главок. Разве мало для одной души при повороте таких стихий?

 

 

11 апреля.

Пропунктирил Ликонину линию до VIII Узла — а зачем? Просто, материал так вытягивается. А уже совершенно не верю, что когда-нибудь буду писать VIII или даже VII Узел. Даже VI, корниловские дни, так необходимые, — в мечте недостижной. Укоротила меня жизнь.

 

 

25 апреля.

При группировке сообщений в газетных главах я не создаю ненужной (при моей цели) сумятицы и разрозненности их, но соседствую сходные, контрастные — и в общем стараюсь лить как некий сюжет.

Сегодня решил: в газетных социалистических давать «Правду» всегда чуть особно, резким ударом.

 

 

26 апреля.

Кажется, хороший результат дают газетные обзоры тематические — не по датам, а: изложение революционных событий, февральский способ выражаться, февральская мифология и т. д. Специализацией обзоров достигается бо́льшая ясность мысли, выведение здания из хаоса.

 

 

27 апреля.

Но когда однообразных сообщений слишком много — надо устраивать повторение полных циклов, как я делал в «Августе»: впечатление, что читается одна за другой разные газеты или за разные числа.

При удачном расположении возникают как бы музыкальные повторы, перебойчатые мелодии.

И этот ритм, как некоторую перекличку, иногда удаётся делать между газетными обзорами разных дней.

 

 

28 апреля.

Или вот такая, тоже газетная, глава, как «февральский образ выражения» (революционный трёп), — её тоже нельзя давать хаотически, у читателя закружится голова, всё запутается. Придумал двойную классификацию:

1) на — мысли, взрывы чувств и обрывки выражений;

2) на — сверхвысокопарность, высокопарность, переход к делу, о старом режиме и о войне.

И совершая по (2) спускательные круги — всё время перебирать по первому (перекрестный метод).

Но в ходе работы тематический принцип сильно перевешивает над синтаксическим, он — главный.

 

 

29 апреля.

Как я понимаю, мои газетные главы содержат значительный юмористический элемент (язвости, колкости, стыки), — но адекватно ли воспримет это читатель?

 

 

30 апреля.

Глава «Мифология Февраля».^[119] Тематическое деление властно ведёт. Но уже внутри него, подчинённо, могут быть разные методы: циклический (газетные обзоры), крещендо (старый режим).

 

 

10 мая.

Для долгого и разнообразного писания такой огромной книги, особенно живя в эмиграции, где скудны возможности возобновить первичные жизненные впечатления, — важное качество: иметь в душе многообразное залегание разнообразных русских судеб, струек, интересов, сторон жизни, местных особенностей — чтобы в новых и новых местах книги находить в себе эти роднички. К счастью, у меня это качество есть, больше даже врождённое, чем приобретенное. Вот это и есть, наверно: национальный писатель.

 

 

12 мая.

Не знаю, насколько я имею право чуть-чуть обгонять терминологию (не в речи персонажей, но в авторской), — невозможно всё время писать и выговаривать «Исполнительный Комитет», применяю и «Исполком», начиная с конца 2-го тома «Марта», в 3-м больше, затем и «исполкомовцы».^[120] Дальше, весной 1917, уже говорили так. Беру на себя эту смелость ради гибкости языка — раньше.

 

 

20 мая.

Бывают главы, несомненно, нужные и даже очень выгодные для исторического романа, — а вот заминаешься, не угадываешь истинного наполнения их — и не дотягиваешь. Такую писал сейчас: Гучков и Корнилов посещают (без истинной надобности) царицу 5 марта.^[121] И написал — вариант, совсем нет уверенности, что угадал. Рад бы этой главы и не писать — но Гучков поехал, ничего не поделаешь. Может быть, с долгим отлежанием — везде найдётся всё нужное.

— Объём «Марта» — конечно, чудовищный. Где набраться разнообразия и неистощимости, чтобы не закатать читателя? Но для себя не видел бы другого выхода: по методу моему всякое пунктирное или частное решение так и осталось бы частным, недостаточно доказательным.

 

 

22 мая.

Уж сколько я прочёл книг и гипотез о Февральской революции — но у каждого сбой и смятение в мыслях. Орешек так сложен (при внешней простоте), что никто не может его догрызть. Что-то правильно скажет, а что-то неправильно, — а эмигрантское его сердце болит.

 

 

23 мая.

Плохо. Начинает развиваться такая манера, что глава необходима, клетка ждёт заполнения — и я заполняю её как бы штрихами каркаса. По смыслу — именно то, что́ должно быть в этом месте, но не схвачена ни фактура, ни тип, ни дух.

Для первой редакции это вполне допустимо — но где набраться истинного наполнения потом?

 

 

24 мая.

И вот уже 7-летний сын, едва вступив мне в помощь, задаёт вопросы не пустые:

— Красное Колесо — крутится на месте или катится по земле?

— А кто остановит Красное Колесо?

На второе искренно отвечаю: или сам Бог, или русские люди с Божьей помощью.

 

 

25 мая.

Есть большая сила в передаче документов авторским изложением: не только (обычно) сам документ кратчает, выпуклеет, лучше прилегает к читательскому пониманию, — но можно разрешить себе (маленькой добавкой или языковой формой) передать тот рельеф чувств, который владел подписывающим, но подчищен из документа.

Разумеется — это допустимо только в документах второстепенных (более важных для характеристики лиц, чем событий) — и совсем не имеет смысла для документов кратких, ясных, исторических: те должны передаваться только прямо и строго.

 

 

26 мая.

В моём юношеском замысле весь смысл книги был — Октябрьская революция и Гражданская война. Февраль и перед тем последние месяцы старой России казалось просто неудобным обойти, а к смыслу дела как бы почти не относилось, настолько ясно, что Февральская революция «права». И вот теперь: не только по образу жизни я вряд ли успею что дальше Февральской, но: не вижу задачи важнее её, и хватит с моей жизни, если я с этим справлюсь.

 

 

27 мая.

Просторы юмора в «Марте 1917» есть, только бы уметь ими воспользоваться разнообразно. Керенский — сплошной юмор, Родзянко — тоже. Смешон Милюков, смешны многие в ИК СРД.

А вот сметённые сановники от момента свержения — не смешны.

А царская семья — трагична.

 

 

29 мая.

Допускаю такую вольность: когда заседаний Временного Правительства в день два или три, но рутинных, — описываю только одно, стягивая туда все важные вопросы этого дня.

Ну и, конечно, порядок вопросов в пределах одного заседания могу перетягивать. (Так же — в ИК СРД.)

 

 

1 июня.

Этот принцип, однако, имеет свои и границы. В заседании Исполкома, где принимают делегацию Рузского^[122], я очень засомневался: драматически выгоднее пропустить всю нудную вереницу вопросов до делегации, так же верно и по глубокому смыслу (запутались, проворонили и отмену приказа № 2). Но всё-таки: на самом деле, делегация была до этой вереницы. Растерялся, не знаю.

— Четыре тома у меня вылилось из естественного объёма революции. Однако при таком непомерном объёме очень велика опасность пустых, плохо наполненных клеток — неярко и с повторениями приёмов.

 

 

4 июня.

Быстро двигался, даже, наверно, слишком — заполнял клетки. И вдруг на главе, которую, кажется, хорошо чувствовал, — Гучков с делегацией совдепа^[123] — больно сорвался. Совсем перо из рук вываливается, не могу писать, композиция главы — и та не складывается. Такого — не упомню. Упадок.

 

 

 

18 июня.

Всё-таки ведущий позыв — это тяга к характеру, больше, чем к обстановке. Морской обстановки совсем не знаю и описывать не желаю, а характер Колчака сильно тянет.^[124] И — осмеливаюсь.

— Большая многолетняя картотека к роману с какого-то времени становится уже тяготой: это уже не оружие (где систематически и ясно сведены нужные данные), а новая большая библиотека, которую надо прорабатывать заново. Когда скелет романа уже создан или близок к завершению — над каждым новым материалом надо сосредотачиваться: не — куда бы он пошёл в систематику, но — куда б его пристроить прямо в скелет. Тогда он наверняка не залежится, эффективно пойдёт в дело.

 

 

19 июня (Духов день).

Всё яснее вижу, что писать «Апрель» сейчас же вслед за «Мартом», как это ни затягивает, — мне нельзя. Даже только навалясь на один «Март», я смогу только 2-ю редакцию (ещё очень не готовую) закончить весной 1980. В моём возрасте неразумно делать слишком большой задел начатого. Даже при этом сокращении — хорошо, если к концу 1980 я закончу «Октябрь».

Ещё потом год на окончание «Марта», ещё год-полтора на разные другие окончания, — жив буду, в 1983 вернусь к «Апрелю» и может быть поведу вперёд не сплошное повествование, а только скелет — то, что само легко просится, — тогда успею протянуть какую-то сетчатую конструкцию и до октябрьского переворота.

 

 

20 июня.

При 2-й редакции такой громадины, как «Март», остро встанет вопрос: писать ли её по горизонтали (главы одного персонажа) или по вертикали (главы одного дня). При 1-й редакции я применял оба метода смешанно, от этого ни один из двух приёмов не проверен и не просмотрен как следует. А проверка должна быть непременно и та, и другая.

 

 

21 июня.

Может быть, так: писать — по вертикали, день за днём, час за часом. А готовиться к каждой главе — по горизонтали, сравнивая соответственные до и после.

 

 

23 июня.

Я с юности долго удивлялся: почему писатели представляют нам всегда только осколки жизни, малое число персонажей, малоствольные сюжеты — почему не дают огромных охватов жизни и истории, как она идёт?

К 60-ти годам понял: потому, что это — выше человеческих сил. Шатаюсь под взятой тяжестью. Начинаю тосковать по малой форме.

Даже поколебался сегодня в мысли: а не отрезать ли 4-й том «Марта»? Не окончить ли Февральскую революцию числом 9 марта? Но отверг как недостойную слабость.

 

 

6 июля.

Сегодня наконец нашёл, кажется, границу между Третьим и Четвёртым томом «Марта», нелегко было.

На «Марте» я, кажется, сильно ощущу справедливость пословицы: «Начало трудно, а конец мудрён». Начинать «Март» было очень необычно, просто барахтался. Второй том проскочил с ходу. В Третьем стал замедляться, испытал кризис. А Четвёртый, собственно, должен быть труднее всех: не только перевес персонажей над историческим сюжетом, но и: тактично найти какие-то окончания к некоторым функциональным лицам революционного кипенья.

Из окруженья глав царского ареста личные главы потеснились сами, тут им — не место, тут — прямая строгость главных шагов.

 

 

12 июля.

На «Марте» дано мне испытать свои пределы. Вот я — уже и у края. Большего — не могу.

 

 

15 июля.

Чего мне почти не приходилось в «Архипелаге» — использовать недоброжелательные нечестные показания несомненного однако участника — и вскрывать истину через утайки и искажения. В истории — такие примеры чаще, многие деятели врут. Но выдающийся лгун — Масловский-Мстиславский. Однако схватываю его за змеиный язык^[125] и выпотрашиваю из шкуры.

 

 

18 июля.

Кончил Третий том, подошёл к обзорной главе. По замыслу я даю по одной такой в заключение каждого тома. Но сейчас с удовольствием вижу, что она практически и не нужна: всё, что я должен был ею выразить — уже удалось в самих главах. — Напишу всё-таки, но самую короткую.

 

 

19 июля.

Но, конечно, у меня есть потребность в обзорных главах — как возможности прямого выхода в историческую беседу.

 

 

21 июля.

Писать короче, чем я размахнулся, — это значило как бы: писать не саму революцию, но лишь рецензию на неё.

 

 

28 июля.

Сложность Четвёртого тома «Марта» — в том, как суметь рельефно закончить всю картину революции. Подчиняясь строго правилу Узлов, обрываясь на 18 марта, — суметь вместить тут предотблеск того, как именно события пойдут и что именно в них важно.

 

 

30 июля.

Случайное открытие. В конце 20-х годов я был поражён одной книгой, где речь шла о грозном Колесе^[126], вдруг покатившемся по Земле, по прокату своему всё уничтожая, — и как весь мир тревожно и беспомощно следит за его неотвратимым движением. Мне было тогда лет 12, я не вник ни во что больше. Но образ этот навсегда во мне застрял, я сам связал его с образом революции, и так родилось название «Красное Колесо». Как называлась та первая книга — я не помнил, наверно участвовало «Колесо», я просил проверить по всяким библиографическим спискам — не нашлось. Вдруг вчера слушаю по «Голосу Америки» интервью со старичком писателем Яновским^[127] (как и Гоголь, и тоже из Полтавы). Рассказывает: в 1929 в Париже вышла его первая книга «Колесо», в которой он передавал — образ революции.

Та книга и захирела, незамеченная, — а вот образ передался мальчишке.

 

 

2 августа.

Кажется, ничто не может быть отчётливей реального документа. Но и тут поправка. Кажется, ничто не может быть выразительнее природы — но искусство, порой, выражает природу отчётливее её самой. Так и с документом. Вот — телеграфные переговоры Алексеева и Львова^[128] 11 марта. Не только глупая ненужная путаница имён (Тумановых), но — навалом сброшены подряд разнохарактерные вопросы и потом ответы на них, — а рельефный ход чувства и мысли может быть выражен лишь последовательным диалогом. Так вынуждаешься к небольшому «исправлению документов».

 

 

13 августа.

Гиммер сообщает^[129], что в понедельник 13 марта (если не ошибается) был на возобновлении спектаклей в Мариинском театре и шёл революционный дивертисмент, часто исполнялась Марсельеза. Дивертисмента этого нигде сейчас не обнаружишь, но другой подобный, в смежное воскресенье и по тому же поводу, описан в московском Малом театре («Искры»). Считаю себя в полном праве перенести. Законный приём.

Но по трагическому составу второй половины дня 13-го у меня — туда невозможно поместить. Переношу на воскресенье 12-го.

 

 

21 августа.

Переход к цепи фронтовых глав^[130] — как ещё один маленький «Август». Ломка работы, перестройка души, а и ноет приятно — фронт… Как надоело эту махину политики через себя проворачивать, как хочется писать простую человеческую жизнь. Перечитываю свои прежние главы «Октября» и «Августа» и на них же учусь.

В случае «Марта» фронтовые главы — это и есть отклик народа на политическую пену.

 

 

23 августа.

Совсем замялся в этом переходе: уже неделю не пишу ни строчки, и ещё сколько не буду? Пугает, но нет расстройства, а радостное предожиданье, что вот — возьму еще ступень, хоть постепенно. Зовёт и ведёт ноющая потребность — красоты, так верней всего назвать, хотя ни о какой «красоте» речь не идёт, а — грубые тоскливые фронтовые сцены. Я и так уже обрезал себя, решил кончать «Мартом», но в этом-то восьмитомнике — сколько ещё можно поработать для совершенства!

 

 

24 августа.

Ощущение какого-то особенного момента в работе. Пришла пора собрать и весь свой жизненный опыт, и прочесать все свои многолетние заготовки по Р-17, и мобилизовать всё своё литературное развитие. Что это — ощущение последней в жизни работы? Думаю, что — нет. А — преждевременно
открылось во мне состояние уже второй редакции «Марта». Открылось — почему-то именно на фронтовом материале. Сильно повысилась ответственность.

 

 

27 августа.

И пугает и радует этот затянувшийся период обдумывания и перестройки. Уж не запомню, когда и был такой период: совсем не пишу. Столько лет накоплял записи, накоплял опыт, а вдруг вижу: возраст у конца, фантазия потеряла буйство, совсем не бывает лавинных дней — и когда же, как не сейчас, всю эту накопленную массу переманеврировать, перед последней работой, — а то ведь и вовсе втуне останется…

 

 

28 августа.

Сколько лет я надеялся, что моя ростовская юность не впустую, оправдана будет тем, что я опишу Ростов и Новочеркасск в Гражданскую войну! И вот всё это погибает зря.

Да вообще сколько лишнего заготовленного — всё зря!..

 

 

29 августа.

И зачем же я Тамбов столько изучал? Неужели всё пропало?..

1 сентября.

На несколько дней пришлось отвлечься на опровержение гебистской клеветы (новая книга обо мне).^[131] Повело на эту работу неудержимо, работаю с захватом, со страстью — и сам заметил сразу: как же переменилась моя работа! Мне не мешает ничто внешнее, не слышу, не вижу, не отвлекает, не чувствую своего тела 14 часов за кафедрой, — этой страсти и захвата в работе над «Мартом» у меня уже нет, нет, там гораздо бо́льшая академическая отстранённость. Но тогда — что же будет из той книги, из тех книг?

В 1936 начинал я с несомненной страстью. Но оттого ли, что замысел так долго отодвигался и растянулся на полстолетия? — я утерял этот жаркий захват, разгон. (Можно представить: сразу бы тогда, в 30-е годы, да дали бы мне свободно интервьюировать ещё живых участников событий по обе стороны советской границы! Вот это был бы огонь! вот это было бы деланье Книги!)

Итак, что ж теперь? Страсти прежней — уже не вдохнуть, да ещё 60-летнему. Значит: окончить «Март» по мере сил достойно, как могу, и распроститься с серией. И — писать то, что ещё вызывает страсть: сегодняшняя борьба за Россию и завтрашняя.

 

 

24 сентября.

Нашёл, прочёл «Колесо» Яновского^[132] — оказалось совсем не то, что я помнил. Значит: отожествление революции с колесом совсем не так редко в восприятии современников. У Яновского прямо: колесо революции, но никуда не катится, а плоско вертится, и в нём устроились удачники. Верней, вообще образа колеса нет, а только повторы: колесо, мол.

 

 

22 октября.

Русскую литературу последнего предреволюционного столетия надо было бы оценивать и с такой точки зрения: кто из писателей мог устоять от влияния общего потока интеллигентского мировоззрения и, значит, не формоваться им, а сам формовать народный дух. Такими были всего лишь: Гоголь, Достоевский, да, пожалуй, Лесков, Островский, Гончаров. Толстой — только ранний (включая «Войну и мир»), а затем — волна общественной поддержки затянула его и отклонила, несамостоятелен оказался. Изрядную дань этому течению отдал и Пушкин^[133], немного и Лермонтов (молод, не успел определиться, но — сопротивлялся). Тургенев — весь был в этом потоке, Некрасов — тем более, почти полностью Чехов, Блок, захвачен и ранний Замятин (опомнился и выпрямился после революции).

Такая группировка, рассмотренье в этом луче, значительно обесценивает нам картину русской литературы, объясняет, что слава её значительно преувышена ответными похвалами интеллигенции.

 

 

9 ноября.

Занимался «Зёрнышком» 10 недель, ужас. С большим трудом преодолеваю инерцию и возвращаюсь в Р-17.

 

 

13 ноября.

Неимоверно труден возврат в Р-17, барахтаюсь. Но и такое сознание: пришла пора двигаться медленнее, зато собирать все урожаи, которые я когда-то разбрасывал, сеял, растил, — языковые, житейские. Таков и возраст мой — зря не разбрасывать рощенных урожаев, такова и оторванность изгнания — новых не нарастишь — сейчас или даже уже никогда.

 

 

15 ноября.

Нет задачи трудней — массового народного типажа, сужу по трудности соответствующих (многосолдатских) глав. Его нужно 30 лет собирать, чтоб написать одну картину. Вот почему так высок для меня Суриков — щупал я и знаю этот труд. А написать фантастический сон, символ или бутылку водки с селёдкой — да это я от завтрака до обеда сделаю.

 

 

21 ноября.

Сколько я лишней работы сделал за годы — из-за того, что готовился к 20 Узлам, а не к трём всего лишь.

Сейчас кажется: и три Узла скомпоновать и довести до уровня — непомерная работа.

 

 

22 ноября.

Взял сегодня на использование мои записи вёсен — и попал лист с записями ледохода в Солотче, единственного в моей жизни ледохода, когда я освободился от школы и мог пожить близ реки. И такая разобрала тоска по России и такая тоска неповторимости: вся жизнь истрачена на борьбу, а жизни-то — не было. И в 60 лет уже опрометчиво думать о какой-то ещё новой жизни: мне бы, внутренними перемещениями, как-то использовать уже накопленный, уже захваченный материал.

Когда пишу — не хватает многих опор. А начнёшь разбираться в своей картотеке — сколько избыточного!

Тяжёл этот возраст, когда надо отказаться от внешней динамики.

 

 

23 ноября.

В плане «Марта» не виделось мне раньше, какую большую роль призваны сыграть фронтовые главы и как много будет их: это та подстилающая подушка фундамента, народный слой, — которая принимает внезапный разряд сверху. Много глав понадобится.

 

 

29 ноября.

Ох, на исходе я, на искате. Ох, нельзя мне захватывать всё новый материал, писать всё новые главы. 60 лет — черта. Давно пора мне ограничиться, дорабатывать в очерченном.

 

 

8 декабря.

Сталкиваюсь с перегруженностью газетных обзоров. Между тем материал столь характерен, неповторим, — было бы грешно весь перегонять в повествовательные главы, искать ему искусственные формы. Но сколько же газетного материала может переварить читатель?

Выход нахожу в том, чтобы основной газетный текст перевести из нормального в петит, т. е. понизить рангом. Даже не знаю, почему я до этого не додумался ещё 9 лет назад, при «Августе». Конечно же, ранг газетного текста не может быть выше ранга обзорных глав.

 

 

10 декабря.

Газетные главы таят в себе богатый юмор — если только уметь его показать, правильно поставить. Надо стараться, юмора так недостаёт.

 

 

11 декабря.

Чем больше работаю над газетными главами, тем больше вижу, что правильно я нащупал приём: цикличность, повторяемость по постоянной схеме (обычно — столько циклов, сколько дней охватывается обзором, — это в «Марте», при плотности дней, в «Августе» это не так). Цикличность эта (по разделам: власть, хлеб, царь, его сторонники, армия, закон, политические проблемы, евреи, церковь, декламация, иностранные события, Петроград, Москва, Провинция, собрания, разное, объявления, особые события) — нигде, разумеется, не объявляется, но читатель почувствует её, начнёт ощущать и предожидать это циклическое движение. Бессознательно он воспримет рисунок.

Однако в каждом обзоре по степени важности некоторые перестановки, сдвиги неизбежны: в данный день что-то выпирает на главное место.

Некоторые сюжетные линии, как, например, Грузинов, можно выдержать на одних газетах. И смешно!

— Сегодня мне 60 лет, и я заглянул в запись 50-летия. Насколько это было моложе, шумней, энергичней, в бою. Сейчас — тишина, затвор, одна работа. Но ещё ведь как пишется! Пусть суше, но строже. Ещё на несколько лет должно меня хватить.

А за минувшие 10 лет — да ведь все Узлы только и сделаны за минувшие 10 лет.

Пошли Бог!

 

 

30 декабря.

Какой драматический багровый VI Узел (читаю по верному дневнику Гиппиус^[]134). И неужели не суждено мне до него добраться? До чего же жаль! Столько лет подготовки, захватил целые десятилетия предреволюционные — а само повествование так рано оборвать.

Кончаю 1978 со средним результатом. Целые месяцы помех, но, очевидно, это — и внутреннее трение работы, оно тоже стало задерживать. Справляться стал неважно.

 

 

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

«Архипелаг» — Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918—1956: опыт художественного исследования // Собр. соч.: в 30 т. М., 2010. Т. 4—6.

«Архипелаг»-1 — Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918—1956: опыт художественного исследования // Собр. соч.: в 30 т. М., 2010. Т. 4: Ч. I—$5I.

«Архипелаг»-2 — Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918—1956: опыт художественного исследования // Собр. соч.: в 30 т. М., 2010. Т. 5: Ч. III—$5V.

«Архипелаг»-3 — Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918—1956: опыт художественного исследования // Собр. соч.: в 30 т. М., 2010. Т. 6: Ч. V—$5II.

«Красное Колесо» — Солженицын А. И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках // Собр. соч.: в 30 т. М., 2007—2009. Т. 7—16.

«Август»-1 — Солженицын А. И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках // Собр. соч.: в 30 т. М., 2007. Т. 7: Узел I: Август Четырнадцатого. Кн. 1 (гл. 1—48).

«Август»-2 — Солженицын А. И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках // Собр. соч.: в 30 т. М., 2007. Т. 8: Узел I: Август Четырнадцатого. Кн. 2 (гл. 49—82).

«Октябрь»-1 — Солженицын А. И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках // Собр. соч. М., 2007. Т. 9: Узел II: Октябрь Шестнадцатого. Кн. 1 (гл. 1—37).

«Октябрь»-2 — Солженицын А. И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках // Собр. соч. М., 2007. Т. 10: Узел II: Октябрь Шестнадцатого. Кн. 2 (гл. 38—75).

«Март»-1 — Солженицын А. И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках // Собр. соч. М., 2008. Т. 11: Узел III: Март Семнадцатого. Кн. 1 (гл. 1—170).

«Март»-2 — Солженицын А. И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках // Собр. соч. М., 2008. Т. 12: Узел III: Март Семнадцатого. Кн. 2 (гл. 171—353).

«Март»-3 — Солженицын А. И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках // Собр. соч. М., 2009. Т. 13. Узел III: Март Семнадцатого. Кн. 3 (гл. 354—531).

«Март»-4 — Солженицын А. И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках // Собр. соч. М., 2009. Т. 14. Узел III: Март Семнадцатого. Кн. 4 (гл. 532—655).

«Апрель»-1 — Солженицын А. И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках // Собр. соч. М., 2009. Т. 15: Узел IV: Апрель Семнадцатого. Кн. 1 (гл. 1—91).

«Апрель»-2 — Солженицын А. И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках // Собр. соч. М., 2009. Т. 16: Узел IV: Апрель Семнадцатого. Кн. 2 (гл. 92—186).

«Телёнок» — Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом: очерки литературной жизни // Собр. соч.: в 30 т. М., 2018. Т. 28.

«Зёрнышко» — Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов: очерки изгнания // Собр. соч.: в 30 т. М., 2021. Т. 29.

Публицистика — Солженицын А. И. Публицистика: в 3 т. Ярославль, 1995—1997.

Публицистика-1 — Солженицын А. И. Публицистика: в 3 т. Ярославль, 1995. Т. 1: Статьи и речи.

Публицистика-2 — Солженицын А. И. Публицистика: в 3 т. Ярославль, 1996. Т. 2: Общественные заявления, письма, интервью.

Публицистика-3 — Солженицын А. И. Публицистика: в 3 т. Ярославль, 1997. Т. 3: Статьи, письма, интервью, предисловия.

На сайте Солженицына издание представлено в распознаваемом виде: solzhenitsyn.ru/books/publitsistika/.

Солженицынские тетради — Солженицынские тетради: материалы и исследования: альманах. М., 2012—… (Цифры в скобках обозначают год издания и номер выпуска).

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. …роман был дублирован плёнкой, не пропал бы. — Речь идет о втором Узле «Красного Колеса»: «В августе 1973, идя в решительный бой, я спешил для верности передать на Запад фотоплёнку „Октября Шестнадцатого“ в том виде, как было к тому времени написано» («Телёнок». Невидимки. 11. С. 568).

2. …как же это всё протекло через железный занавес. — О том, как удалось тайно вывезти архив Солженицына, см.: Там же (гл. «Пришло молодцу к концу»). С. 425—426; Невидимки. 13. С. 602—608; «Зёрнышко» (гл. 1. «Без прикрепы»). С. 60, 66—67.

3. …не зря я в конце года подводил все итоги… Действительно тряхнуло. Действительно перелом. — 28 декабря в Париже вышел в свет первый том «Архипелага» на русском. Следовало ожидать неизбежной реакции властей. В последний день 1973, 31 декабря, А. С. записал в «Дневнике»: «Итоги этого года… подводил как никогда основательно — почти целый месяц… Заброшен, забыт роман, но зато как своевременно обдумать себя — на таком перетряхе… Что будет теперь — Бог весть. Но оборвись и на сделанном жизнь — не так мало. Намечено кое-что».

Перетрях начался 14 января 1974 статьёй в «Правде» («Путь предательства»). Через месяц публичного шельмования, 12 февраля, писатель был арестован и помещен в Лефортовскую тюрьму. В тот же день был принят «Указ Президиума Верховного Совета СССР № 5494-VIII» о лишении Солженицына А. И. гражданства и высылке из СССР с грифом «Не подлежит опубликованию». На следующий день, 13 февраля, А. С. был силой, под конвоем посажен на самолет «Москва — Франкфурт-на-Майне». 14 февраля в «Известиях» был опубликован приказ Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР (№ 10-ДСП) «Об изъятии из библиотек и книготорговой сети произведений Солженицына А. И.».

4. Вчера год, как я начал «встречный бой». — «Встречным боем называется в тактике такой вид боя, в отличие от наступательного и оборонительного, когда обе стороны назначают наступление или находятся в походе, не зная о замыслах друг друга, — и сталкиваются внезапно. Такой бой и произошёл на советской общественной арене в конце августа — сентябре 1973 года» (см. «Телёнок» (гл. «Встречный бой»). С. 327—366).

5. Шарашка (шаражка, шарага, от «шарашкина контора») — разговорное название НИИ и КБ тюремного типа, подчиненных НКВД/МВД СССР, в которых работали осужденные ученые, инженеры и техники. В системе НКВД именовались «особыми техническими бюро» (ОТБ), «особыми конструкторскими бюро» (ОКБ) и тому подобными аббревиатурами с номерами.

6. …как Ленин сам подстроил, организовал отъезд через Германию, пустив дезинформацию… — См. предпоследнюю главу «Марта Семнадцатого» («Март»-4, гл. 654).

7. …заменю календарём. — «Календарь революции, 21 марта — 8 апреля ст. ст.», открывает «Апрель Семнадцатого», сообщает, в частности, о переезде группы Ленина — Зиновьева из Цюриха через Германию и Швецию в Россию и о прибытии в Петроград (3 апреля) (см.: «Апрель»-1. С. 11).

8. …один раз пропускает, не замечает Мировую войну, другой раз — Февральскую революцию… — См. в «Августе»-1, гл. 22, в «Марте»-2, гл. 338.

9. Что пришлось бы сделать для промежуточного Узла «Август Пятнадцатого» — Весь ретроспективный материал, о котором говорится в этой записи, введен во второй Узел, «Октябрь Шестнадцатого».

10. А ретроспекцию с Лениным надо нагнать ещё одной (третьей!) главой во втором Узле: Германия — Парвус — тайные связи. — В итоге в «Октябрь» вошло семь «ленинских» глав: 37 («кегель-клуб»), 43—44 («упадок»), 47—50 (отношения с Парвусом).

11. Глава «Кегель-клуб» ляжет как прыщ на рабоче-крестьянских главах. — Рабочие главы в «Октябре»-1 — гл. 31—34, крестьянские — 35—36, сразу за ними «Кегель-клуб» — гл. 37). Крестьянская линия продолжится в главах «Октября»-2, 45—46 (окруженных главами ленинскими).

12. Надо было Сборник ^{.выдвинуть. — А. С. был занят публикацией сборника «Из-под глыб» (Paris: YMCA-Press, 1974) и пресс-конференцией (16 ноября 1974) в связи с выходом его из печати. (Публицистика-2. С. 130—166).}

13. …верность своему детству и своему назначению. — «…почему-то, откуда-то, никем не подсказанное, не навеянное, ничем не обоснованное, во мне к девяти годам взросло ясное убеждение, что я должен стать писателем и буду им» (Солженицын А. И. Детство // Солженицынские тетради. Материалы и исследования. Альманах. Вып. 6 / Дом русского зарубежья имени Александра Солженицына. М., 2018. С. 29).

14. И ненужные начинания, вроде пластинки с поэмой, фильма по «Танкам», «Континента», избыточные интервью. — «Хотя знал же я, что в чужой обстановке всякий новичок совершает одни ошибки, — но и не мог, попав на издательскую свободу, никак её не осуществлять — так напирала мука невысказанности! С ненужной торопливостью я стал двигать один проект за другим. Издал пластинку „Прусские ночи“… Тут же начал переговоры о съёмке фильма „Знают истину танки“, привезли ко мне чешского эмигрантского режиссёра Войтека Ясного, много времени мы с ним потратили, и совсем зря» («Зёрнышко» (гл. 1. «Без прикрепы»). С. 33—34). — Для первого номера журнала «Континент» А. С. написал в июне 1974 «Слово к журналу» (см.: Публицистика-2. С. 117—118). — Интервью первых месяцев на Западе: Публицистика-1, 2.

15. …приехал на 2 недели в Штерненберг… — Мэр Цюриха Зигмунд Видмер (Widmer Zigmund; 1919—2003) и его жена Элизабет (1922—2016) предложили А. С. для уединенной работы свой домик в Штерненберге, в нагорье Цюриха.

16. Почти готовы к отдельному печатанию. — Готовые главы вышли отдельной книгой осенью 1975 (Солженицын А. И. Ленин в Цюрихе: главы. Paris, 1975). Книгу составили одиннадцать глав: одна из «Августа Четырнадцатого», написанная еще в Москве до изгнания, семь из «Октября Шестнадцатого», три из «Марта Семнадцатого».

17. Сегодня год прокурорской повестке. Завтра — 30 лет от моего ареста. — 8 февраля 1974 на московскую квартиру семьи Солженицына была доставлена повестка с вызовом в Генеральную прокуратуру, за ней 12 февраля последовал арест (см.: «Телёнок» (гл. «Пришло молодцу к концу»). С. 380—385, 389—393); 9 февраля 1945 капитан Солженицын был арестован в действующей армии, в Восточной Пруссии (см.: «Архипелаг»-1 (Ч. I, гл. 1. С. 35—39)).

18. …выделяется одна потрясающая фотография: сколько зла, проницательности и силы. — Эта портретная фотография Ленина была помещена на обложке книги Ленин в Цюрихе. См. также запись от 17 марта 1975.

19. …а умер бы в 1954? а арестовали бы в 1965 да закатали бы на десятку? — В 1954 в казахстанской ссылке Солженицын умирал от метастазов рака; в сентябре 1965 архив писателя был найден на обыске и арестован КГБ, а в нем — криминальные с точки зрения властей роман «В круге первом», пьесы «Пир победителей», «Олень и шалашовка», лагерные стихи.

20. …путешествие на несколько месяцев. — А. С. принял решение уезжать из Европы («…я провёл в Европе суматошнейший год, так нигде и не укрепясь, не упрочась, всё в перекате…» («Зёрнышко» (гл. 1. «Без прикрепы»). С. 113)), ему предстояла поездка в Канаду и Америку: поиски места для спокойной работы и жизни семьи, знакомство с Гуверовским архивом, затем и «американские речи» в Вашингтоне и Нью-Йорке. (Поездка длилась с конца апреля по 1 августа 1975.)

21. …только Саня с Котей. — См.: «Октябрь»-2, гл. 55 и 56 (приезд подпоручика Кости Гулая на батарею Сани Лаженицына).

22. …ресторан Eintracht… — Одно из мест встреч швейцарских социал-демократов; ресторан находился в 100 метрах от квартиры на Шпигельгассе, которую снимали Ленин и Крупская; 22 марта (4 апреля) 1917 именно в ресторане Eintracht был окончательно согласован план поездки ленинской группы в Россию через Германию.

23. …молодой Платтен — Платтен Фриц Николаус (Platten Fritz Nikolaus; 1918—2004) — швейцарский страховой чиновник, сын Ф. Платтена; Платтен Фриц (Platten Fritz; 1883—1942) — швейцарский социал-демократ, друг В. И. Ленина, с 1923 жил в СССР, з/к (1937—1942, умер в лагере).

24. …чех д-р Тучек — Тучек Мирослав (Tuček Miroslav; 1929—2017) — чешский эмигрант, профессор, сотрудник швейцарского Социального архива (с 1967).

25. …Вилли Гаучи, автор книги, которую я всю прочёл и широко использовал. — Гаучи Вилли (Gautschi Willi; 1920—2004). Gautschi W. Lenin als Emigrant in der Schweiz. Zürich, 1973.

26. Автомобильная десятидневная поездка во Францию (с 5 апреля) в связи с выходом «Телёнка» на французском. См.: «Зёрнышко» (гл. 1. «Без прикрепы»). С. 100—103; Пресс-конференция в Париже (10 апреля 1975) // Публицистика-2. С. 234—260; телеинтервью в программе «Апостроф» (11 апреля 1975) // Там же. С. 261—281.

27. Уезжаю за океан… — 28 апреля 1975 А. С. вылетел из Цюриха в Монреаль. О трёхмесячной поездке в Канаду и Америку см.: «Зёрнышко» (гл. 3. «Ещё год перекати»).

28. …и в Вашингтон, начинать огромное сражение за Америку. — Речи, произнесенные Солженицыным в июне 1975 в Вашингтоне и Нью-Йорке, см.: Публицистика-1. С. 229—279. См. также: «Зёрнышко», гл. 3.

29. Ещё только одна счастливая и суровая октябрьская неделя там… — Речь идёт о работе в Рождестве, садовом домике на Киевском шоссе близ деревни Рождество на Истье (Нарофоминский район Московской области), где А. С. жил и работал каждое лето с 1965 и где были написаны последние на родине до изгнания главы «Красного Колеса».

30. …писали (Зайцев), что у меня есть длинноты. — Зайцев Б. К. Письмо Солженицыну // Вестник РСХД. 1969. № 94. С. 97—99.

31. …(Пушкин-Шекспир). — А. С. имеет в виду запись Пушкина о том, как он писал «Годунова»: «Шекспиру я подражал… в небрежном и простом составлении типов, Карамзину следовал я в светлом развитии происшествий» (Пушкин А. С. <Наброски предисловия к «Борису Годунову»> (1830) // Полн. собр. соч.: в 17 т. М., 1996. Т. 11. С. 140 (переизд. Полн. собр. соч. М., 1937)).

32. Но и в статье с оплошностями бывает, над чем задуматься. Например… (Нива). — А. С. приводит в русском переводе цитату из пятой главы книги Жоржа Нива́: Nivat G. La parole et le regard // Nivat G. Sur Soljenitsyne: еssais. Lausanne, 1974. P. 151. Перевод этой главы, выполненный Симоном Маркишем, Нива́ приложил к письму А. С. от 30 апреля 1975. Позже Нива́ публиковал эту главу книги как статью, в том числе по-русски: Нива Ж. Слово и взгляд у Солженицына // Континент. 1978. № 18. С. 309—338 (цит. на с. 337—338).

33. Лихачёв пишет: чтобы пристало. — Из письма Д. С. Лихачева А. И. Солженицыну: «…название подойдёт… „пристанет“ к произведению (важно, чтобы пристало)».

34. …совещание на Миллионной… — Несколько членов Временного правительства и Временного комитета Думы приехали на Миллионную, 12 в квартиру князя Путятина, где находился великий князь Михаил Александрович, чтобы сообщить об отречении государя от престола в его пользу; великий князь трона не принял; в «Марте»-3 этой встрече посвящены гл. 374, 377, 383.

35. …(бой чугуна). — «В лагере мне приходилось бить чугун, тяжёлые чугунные предметы на куски, их бросали в печь и прибавляли материал похуже, и получался чугун совсем иного назначения. Так я для шутки называю свои материалы кусками чугуна, очень ценного качества. Пускать его в переплавку, и он в новом виде появляется» (Солженицын А. И. Телеинтервью на литературные темы с Н. А. Струве» // Публицистика-2. С. 420).

36. Прямого слова от Воротынцева нет за всю главу… Впервые он заговаривает — с Сусанной на вечере. — Воротынцев — «немой» всю 11-ю гл. «Октября»-1, заговаривает с Сусанной — к концу гл. 13.

37. …«душевлённая всадница» … «направляет послушного бег коня» — Ольда и Воротынцев, «Октябрь»-1, гл. 28.

38. Начинаю переделывать 5—7 главы 2-го узла («религиозные»). — В окончательной редакции — «Октябрь»-1, гл. 5—6 (о. Северьян и Саня Лаженицын).

39. Один из «трёх студентов», бывших у меня когда-то в Рязани… — См.: «Ответ трём студентам» (1967) и пояснение к нему (Публицистика-2. С. 34—35, 592).

40. …единственное место «прорыва от автора»… — «Август»-1, гл. 40 (о 13-м корпусе, бездействие генерала Клюева, гибель Дорогобужского полка, полк Кабанова).

41. Речь идет о первом издании: Солженицын А. И. Август Четырнадцатого (10—21 августа ст. ст.). Узел I. Paris, 1971.

42. …о главе Гучков — Маша Зилоти. — См. запись от 28 сентября 1973: «…ощущаю необходимость её почти хотя бы только для автора: в малом конспекте всё та же, очень сходная, история женщины-терзательницы, разодравшей жизнь и себе и мужу. Как в оркестре: глухое повторение темы в других инструментах». — В окончательной редакции глава перешла в Узел III и раздвоилась (Март-1, гл. 39 и 66).

43. Н. В. К. — Наталья Владимировна Кинд (1917—1992) — доктор геолого-минералогических наук, «невидимка», друг А. С., была среди первочитателей его рукописей; суждение высказала ещё в Москве.

44. …а не обошёлся я без добавка обзорной за 18 авг. — «Август»-2, гл. 57’ (действия немецкого генерала Франсуа, русских генералов Жилинского, Ренненкампфа, Гурко).

45. Всё более настоятельно стягивается материал о Столыпине и его линии… Не дать — нельзя… Значит — в 1-й узел, отдельной обзорной главой. — Там же. Гл. 65’ (Пётр Аркадьевич Столыпин).

46. Глава о семье Ленартовичей… — 57-я глава первой редакции «Августа» разрослась во второй (двухтомной) редакции в четыре («Август»-2, гл. 59—62), последняя из которых вводит тему убийства Столыпина.

47. Упущения пропущенного Узла… — Имеется в виду ненаписанный Узел «Август Пятнадцатого». См. запись от 13 сентября 1974 (и примечание к ней (9)).

48. — Хорошо начать эту часть с вечера 27 февраля…

— А кончить? 18 марта встречей Церетели?

— А если после неё ещё дать главку «На Стоходе»? — III Узел («Март Семнадцатого») начинается 23 февраля. Возвращение Церетели (Кн. 4, гл. 653) финалом Узла не стало. Поражение на Стоходе (21 марта) отмечено в «Календаре революции», предваряющем «Апрель Семнадцатого».

49. …европейская поездка и подготовка к ней… — Перед окончательным отъездом в Америку — пятинедельная поездка в Европу (с середины февраля 1976), важные интервью и выступления в Лондоне, Париже, Мадриде (см.: «Зёрнышко» (гл. 3. «Ещё год перекати»)); тексты выступлений (см.: Публицистика-1. С. 284—297; Публицистика-2. С. 330—468).

50. Вчера… прилетел в Сан-Франциско. — 2 апреля 1976 А. С. прилетел из Цюриха в Нью-Йорк, оттуда машиной в Вермонт, на купленный участок с летним домом, который предстояло утеплить и расширить. На время стройки уехал работать в архиве Гуверовского института.

51. Придётся давать много казённого фольклора… Надо завести для него особый курсив. — Курсив заведен не был, «цветики» новоказённого фольклора автор собрал отдельными главками, пометив их двумя штрихами у номера, как газетные, и назвав — «Февральская мифология», «Февральский образ выражения» (см.: «Март»-3, гл. 503; «Март»-4, гл. 546).

52. …«Биржёвка» дала неверные сведения о ходе первых дней революции — и остальные (Семёнов-Коган и др.) просто слово в слово перепечатывали. — Семёнов-Коган (1861—1944) — российский журналист, наст. имя Соломон Моисеевич Коган, писал под псевдонимами С. Княжнин, Е. Симоновский, Евг. Симановский, Евгений Петрович Семенов; во Франции с 1882 по 1912, сотрудник эмигрантских периодических изданий; и снова с 1920. — «Биржевые ведомости» за февраль, март, апрель, май (до 7 мая) 1917 находятся в архиве А. С. в составе Библиотеки «Красного Колеса». Там же — большая статья Семенова-Когана с пометами А. С.: Семенов Е. П. Февральские и мартовские дни 1917 г. // Ист. вестн. 1917. Т. CXLVII (147): март. С. 1—80.

53. …рассказ Шульгина о Февральской («Дни», году в 1928) — Шульгин В. В. Дни: [записки]. Л., 1925. См. воспоминания А. С.: «…В 1928 году я испытал сильный удар чувств: с волнением принесла мама изданные в массовой дешёвой библиотеке воспоминания члена IV Государственной Думы Шульгина — „Дни“ и „1920 год“. Волнение было в том, что в эти годы особенно напряжённо извращалась история дореволюционной России и самой революции — и вдруг в полный диссонанс появилась книга, говорящая столько правды и так резко против большевиков, и даже о белом подполье — совершенно невообразимо! <…> Я остро потянулся и читал с большим возбуждением, проглотил… И после этих двух маленьких книжечек (а я и их, по скудному своему обычаю, перечитывал несколько раз) я стал другим человеком, и в некотором отношении уже взрослым» (Солженицын А. И. Детство // Солженицынские тетради. 2018. Вып. 6. С. 29—30).

54. Пять Ручьёв — Участок в штате Вермонт. «Мы насчитываем на участке пять горных ручьёв — вот и название будет Пять Ручьёв. (По-английски тоже было: Twinbrook — ручьи-близнецы.)» («Зёрнышко» (гл. 3. «Ещё год перекати»). С. 208).

55. Обзорная глава об отречении распалась на 5—6 (с гучковской) глав… — В «Марте»-2 отречению посвящено 18 глав: 5 глав Первого марта 1917 — государь в Пскове, переговоры с ген. Рузским (281, 285, 291, 300), Гучков решает ехать за отречением (303); 13 глав Второго марта — соглашение главнокомандующих, первое отречение (306, 308, 309, 321, 327), попытка вернуть телеграммы с отречением (337), Гучков и Шульгин в поезде (326, 341, 345), окончательное отречение (349), ужин у Рузского (351), манифест об отречении у ген. Алексеева (352), государь после отречения (353).

56. …потребует отдельной главы о нём… — Юноше-Богрову, его характеру, формированию политических взглядов, двойничеству посвящена в «Августе»-2 глава 63.

57. Убийство и все этапы подготовки будут даны дважды, с этой и с той стороны. — «Август»-2. — Со стороны Богрова разработка плана и само убийство (гл. 64), следствие (68), суд и казнь (71); со стороны Охранки (66). Но событие убийства вызывает и целый пучок глав: от Столыпина (конец обзорной 65’, 69), от государя (72), от общества (67, 70) и власти (73’).

58. …в варианте 1948 г. (на шарашке…)… — Случайно сохранились три разных варианта начала романа — студенческие попытки (1936 и 1938) и тайная работа заключенного на шарашке Марфино (1948).

59. В окончательной публикации «Августа Четырнадцатого» это главы 59—64.

60. …экранной главы по 23 февраля: связь эпизодов должна объяснять… — «Март»-1, гл. 2 — первая экранная глава в романе, состоящая из экранных эпизодов-фрагментов.

61. Выборгская сторона перед прорывом в центр 24 февраля. — «Март»-1, гл. 10.

62. «Этюд о великой жизни» — «В круге первом», глава о жизни Сталина (20).

63. … и I, и II, и III Узлы… придётся разделять на тома, части… — В результате Узлы были разделены на книги; в «Августе», «Октябре», «Апреле» — две книги, в «Марте» — четыре.

64. …Первый том прервётся после «Брошенного полка»… Второй том (начатый со Звездочёта)… — В окончательной редакции первую книгу (том) «Августа Четырнадцатого» завершает гл. 48 (самоубийство Самсонова), глава о встрече Сани и Коти с Варсонофьевым (Звездочётом) осталась в первой книге (гл. 42).

65. …такие переделки больше всего изнуряют и берут время. — См. также записи от 17, 23 и 28 января 1976.

66. Предложение о «скрытой серой работе»… придётся направить Второй [Думе]. — 6 марта 1907 Столыпин «развернул перед новособранной Думой объёмную и разработанную постепенную программу — самый полный, связный, стройный план переукладки России, когда-либо высказанный в нашей стране. Хотя он мог предложить лишь ту „серую повседневную работу, скрытый блеск которой может обнаружиться только со временем“» («Август»-2, гл. 65’. С. 171).

67. …о главах Варсонофьева и Юрика во II узле… — После «Августа»-2 (гл. 76) Юрик Харитонов вновь появляется лишь в Четвертом Узле — «Апрель»-1, гл. 17, 174; о Варсонофьеве в «Октябре»-2, гл. 73. Перекличка глав о младшем Харитонове и Варсонофьеве возникает только в «Апреле» (см. Апрель-1, гл. 17, 174; Апрель-2, гл. 180, 185).

68. …судьба им… встретиться в Ростове — в 1919, когда Варсонофьев будет в деникинском ОСО, Юрик — уходить в поход. — Повествование остановилось прежде 1919 года, предполагаемые главы не были написаны; в записи от 19 марта 1983 автор, планируя главу о Юрике в апреле 1917, говорит, что «ему жить осталось меньше года» (вероятно, имея в виду «ледовый поход» февраля 1918).

69. Года 3—4 назад я прочёл книгу выступлений Столыпина. — Столыпин П. А. Речи в Государственной думе, 1906—1911. Пг., 1916. Выше, в записи от 29 августа 1972, А. С. писал: «Столыпина я раньше только предчувствовал интуитивно, но прочтя книгу его выступлений, вижу: не только великая фигура русского прошлого, но, м. б., если её выразительно выпукло показать — ключевая фигура для сегодняшнего растерянного мира».

70. …перед «Кадетскими истоками» опять — «Узлы предыдущие»… — Этот замысел изменился: в «Октябре» материал 1900-х (до Выборгского воззвания») вошел в обзорную главу 7’ («Кадетские истоки»); материалы о годах войны — в обзорные главы 19’ («Общество, правительство и царь») и 62’ («Прогрессивный блок»).

71. Всё ещё в прудовом домике, а уже снег лежит. — Пока достраивался зимний дом, А. С. жил в летнем: «Прудовый домик внизу под холмом — лёгкий, дощатый, и широким окном — на пруд… Пруд накоплен из ручья, каменною плотинкой» («Зёрнышко» (гл. 4. «В Пяти Ручьях»). С. 222).

72. В богровской 62-й главе такой приём… — В окончательной редакции богровская глава — «Август»-2, гл. 63; задуманный приём осуществился и в 63, и в 64, и в конце 65’ главы.

73. Кончил столыпинский цикл глав для «Августа». — «…за это лето в прудовом домике я написал весь столыпинско-богровский цикл» («Зёрнышко» (гл. 4. «В Пяти Ручьях»). С. 222).

74. 26 ноября (Йельский университет). — «…я обнаружил, что в Гувере, в вихревом сборе материалов, собрал далеко не всё нужное. А вот ударила ранняя зима с начала ноября, строительство всё не кончалось, я всё сидел в летнем домике, — тут и кстати было ринуться ещё раз в библиотеку. Эмигранты Алексис Раннит — эстонский поэт и профессор Йеля, и его жена Татьяна Олеговна устроили мне замкнутое пребывание в Йельском университете на каникулярную неделю Дня благодарения (в 1976 году День благодарения пришелся на 25 ноября. — Ред.). В номере для гостящих профессоров уже наставили они мне (натащили своими немолодыми руками) толстенные тома стенограмм Государственных Дум, „Красные Архивы“, „литературу“ народовольческую, Пятого года, — и взаперти и в упоении я прожёгся там неделю, ни разу не выйдя наружу, с сухим пайком. И так — заложил все новые обнаруженные проёмы» (Там же. С. 233).

75. …переписывал Воротынцева — Свечина в лесу. — «Август»-2, гл. 81 (Воротынцев и Свечин обсуждают предстоящий доклад Воротынцева на совещании у Верховного главнокомандующего).

76. Лукомский же наверно что-то хочет скрыть, многое искажает. — [Лукомский А. С.] Воспоминания ген. А. С. Лукомского: в 2 т. Берлин: Отто Кирхнер и К^{⁰., 1922. См. запись от 26 февраля 1981 (Звезда. № 12) и примечание к ней (202).}

77. А компиляторы (Спиридович) … ещё новые искажения вносят… — Спиридович А. И., ген. Великая война и Февральская революция 1914—1917 гг.: в 3 кн. Нью-Йорк, 1960—1962.

78. Вот и Дубенский… И Воейков… — Допрос Д. Н. Дубенского // Падение царского режима: Стеногр. отчёты допросов и показаний, данных в 1917 в Чрезв. следств. комис. Врем. Правительства: [в 7 т.]. Л., 1926. Т. 7; Допрос В. Н. Воейкова. 28 апреля 1917 г. // Там же. Т. 3.

79. Где-то у Диккенса… — Эпизод романа «Наш общий друг» (1865).

80. …главы с Алисой… — Императрице в «Марте» посвящено 20 глав (6 в «Марте»-1, по 7 в «Марте»-2 и -3).

81. …дать короткие юмористические телеграммы Иванова. — Одна из телеграмм генерала Н. И. Иванова дана в «Марте»-2, после гл. 351 («Документы — 11»: т-ма генерал-адъютанту Алексееву в Ставку из Вырицы от 3 марта, 1 ч. 30 м.). С. 775.

82. На ощупь ищу — что́ же такое фрагментные главы? — «Трудоёмче всего была разработка глав фрагментных — с их неисчерпаемым богатством реальных случаев, с их возможностями строить цепочку сюжета, не выделив ни одного персонажа, — и на них же я учился закону новой сжатости» («Зёрнышко» (гл. 7. «Тараканья рать»). С. 247).

83. Утром 26 февраля Пётр Струве… — «Март»-1, гл. 44—45 (пеший путь Струве и Шингарёва через Троицкий мост на Таврическую сторону и визит к Винаверу).

84. …Мельгунов обратил моё внимание… — Мельгунов Сергей Петрович (1879—1956) — историк, политический деятель, в 1922 выслан из России. См.: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. Париж, 1961. С. 139—142 (гл. 5. «Отречение»).

85. Хабалов… только вспомнил — на Чрезвычайной Следственной Комиссии! — Допрос ген. С. С. Хабалова. 22 марта 1917 г. // Падение царского режима: Стеногр. отчёты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезв. следств. комис. Врем. Правительства: [в 7 т.] Л., 1924. Т. 1.

86. …как произошла стрельба 26-го… — «Март»-1, гл. 46 (в главе изображен будущий (1975) информатор Солженицына В. Андрусов).

87. …для описания вспышки в Павловском батальоне. — «Март»-1, обзорная глава 56’.

88. …всё гонял по городу с путеводителем… — «Июль 1958 я весь исшагал по Ленинграду, собирая сведенья, впечатления для будущего Р-17. <…> Я изучил раннесоветский путеводитель… составил множество маршрутных карточек (по старым названиям улиц) и потом по ним и шагал месяц по Петрограду, и узнал его, как если б жил там от рождения. Ходил и не замечал сегодняшнего вокруг городского движения: так и видел те другие толпы с их ораторами, расхлябанных солдат со штыками» (Солженицын А. И. [Воспоминания. Глава 8]. Архив А. С. в Троице-Лыкове).

89. …удалось в 1972 году на одну минуту взойти на ту кафедру… — В Таврическом дворце с 1944 по 1990 размещалась Ленинградская высшая партийная школа. А. С.: «…В Таврический дворец — посмотреть зал заседаний Думы и места февральского бурления — категорически отказано было мне пройти». Провел А. С. во дворец Давид Петрович Прицкер (1917—1997), историк, лектор партийной школы. См.: «Телёнок». Невидимки. 10. С. 550—551.

90. …с Шульгиным мы и прямо побеседовали, дважды. — Василий Витальевич Шульгин (1878—1976), депутат II, III и IV Государственных Дум, был арестован в 1944 при входе советских войск в Югославию. Приговорён к 25 годам тюремного заключения. Отбывал срок во Владимирском централе. В 1956 был освобожден досрочно. Жил во Владимире до конца жизни. Солженицын приезжал к В. В. Шульгину во Владимир в 1972, беседы были многочасовые.

91. …для Протопопова органично, что он — «только что разгримированный, усталый артист»… — «Наконец вошёл Протопопов — с измятым, усталым лицом отыгравшего артиста…» («Март»-1, гл. 97 (сбор министров на квартире премьера, князя Голицына)).

…Вдруг читаю в «Раковом корпусе»… Снял. — В первых изданиях «Ракового корпуса» по-русски (Франкфурт, 1968; Париж, 1968) в гл. 23 (Шулубин глазами Костоглотова) после слов: «…Кто мог быть этот человек? с таким нерядовым лицом?» — стояла фраза: «Он был похож на только что разгримированного, измученного спектаклем артиста». В «вермонтском» 20-томном собрании сочинений (1979. Т. 4) и во всех последующих изданиях эта фраза снята.

92. В «Архипелаге» я написал: теперь если придётся получить бодрое письмо, то только от бывшего зэка. — «Архипелаг»-3 (Ч. VI, гл. 7. «Зэки на воле»).

93. Просто поражаюсь безответственности… (например, Зензинов, «Февральские дни»)… — Зензинов В. М. Февральские дни // Новый журнал. 1953. Кн. 34, 35.

94. …ненадёжных, вроде Семёнова-Когана — См. примеч. 52.

95. 85 глав готовых… — Дню 27 февраля посвящено в «Марте»-1 103 главы (гл. 68—170).

96. …работал над материалами Гиммера. — Гиммер Николай Николаевич (1882—1940) — эсер, социал-демократ, публицист. См.: Суханов Н. Н. (псевд.) Записки о революции: [в 7 кн.] Берлин; Пб., 1922. Кн. 1: Мартовский переворот, 23 февр. — 2 марта 1917 г. — (Летопись революции; № 1).

97. …паника на заседании СРД 28 февраля. — «Март»-2, гл. 201.

98. …случайная глава об Игоре Кривошеине… — «Март»-2, гл. 193.

99. Перечитываю сценарий «Танков», готовя к кино. — Сценарий «Знают истину танки» (Собр. соч. Т. 19: Пьесы и сценарии) написан в 1959, на родине впервые опубликован в 1989 (Дружба народов. 1989. № 11). Текст печатается с авторским предуведомлением: «Я мало верил, что этот фильм когда-нибудь увидит экран, и поэтому писал сценарий так, чтобы будущие читатели могли стать зрителями и без экрана…» Фильм так и не был снят. О попытках экранизации в Америке см.: «Зёрнышко» (гл. 6. «Русская боль»); о намерении Анджея Вайды снять фильм (Там же, гл. 15 «Непринятые мысли»).

100. …использовать тот текст частично здесь, в Думе. — «Март»-2, гл. 266: великий князь Кирилл Владимирович, двоюродный брат царя, привел свой Гвардейский флотский экипаж в Таврический дворец в распоряжение Государственной Думы. В Думе великий князь дал интервью, нигде не напечатанное, в главе цитируется интервью, данное несколькими днями позже.

101. …два тома воспоминаний Милюкова… — Милюков П. Н. Воспоминания. (1859—1917): [Т. 1—2] / под ред. М. М. Карповича и Б. И. Элькина. Нью-Йорк, 1955.

102. …все показания Протопопова… — Допросы и показания А. Д. Протопопова // Щёголев П. Е. Падение царского режима. Л., 1924—1927. Т. 1—7.

103. …пишу сложную главу… (Милюков)… — «Март»-2, гл. 307 (восхождение Милюкова-политика).

104. …убийство адмирала Непенина — «Март»-3, гл. 418.

105. «Разгром «Астории»… — «Март»-1, экранная гл. 169.

106. …ленинская — «Март»-2, гл. 338 (смятение Ленина перед новостями).

107. …из переплетения старинных маршей и разбития государственного герба… — «Март»-3, экранная гл. 386.

108. …если пускать Гучкова за отречением после уже дневного отречения… — Отъезд Гучкова — «Март»-2, гл. 326; дневное отречение государя — гл. 327.

109. …его суету в Луге — после стечения четвёрки глав… — «Март»-2, гл. 341 (в Луге: дадут ли ехать?), после глав 336 (Родзянко), 337 (Рузский отказывается вернуть государю телеграммы об отречении), 338 (Ленин), 339 (Керенский).

110. …после отречения… — последняя глава «Марта»-2 (гл. 353).

111. У Галича-Гончаренко… о Крымове… И Деникин о нём… — Галич Ю. (Гончаренко). Красный хоровод. Рига, 1929; Деникин А. И. Очерки русской смуты. Париж, [1921]. Т. 1, вып. 2.

112. Случайную путаницу фамилий Станкевич… — Станюкович решился обратить в родство… — «Март»-3, гл. 380. (Запись от 6 февраля 1978.)

113. «Федины наблюдения» — «Март»-3, гл. 429.

114. …уход Михаила из Зимнего. — «Март»-1, последняя глава (гл. 170).

115. …6-го марта: неделю идёт революция, а они ничего не знают. — «Март»-3, гл. 459 (в Каменке Евпатий Бруякин: «Никакая угроза всё ж ниоткуда не выпирала», — и в той же главе приход революции в Каменку).

116. …получится из трёх пять. — В «Марте» шесть ленинских глав — 5, 338, 449, 474, 604, 655.

117. …Варсонофьев перед приходом Сани-Ксеньи… — В «Апрель Семнадцатого» глава не вошла.

118. …жанр совсем коротких… почти даже без реалий [глав]… попробовать с Ликоней. — В «Марте» 10 таких глав (30, 37, 63, 335, 363, 475, 496, 563, 591, 620).

119. «Мифология Февраля» — Глава 546’ в «Марте»-4 («Февральская мифология»).

120. В «Марте»-2 «исполком» впервые встречается в гл. 302, затем в гл. 324, 333, 344 (в этой последней уже и «исполкомцы» впервые).

121. …Гучков и Корнилов посещают… царицу 5 марта. — «Март»-3, гл. 452.

122. …принимают делегацию Рузского… — «Март»-3, гл. 469.

123. …Гучков с делегацией совдепа… — «Март»-3, гл. 472.

124. …характер Колчака сильно тянет. — В «Марте»-3 Колчаку посвящены главы 355, 438, 492).

125. …выдающийся лгун — Масловский-Мстиславский… схватываю его за змеиный язык… — Мстиславский, Сергей Дмитриевич (наст. фам. Масло́вский; 1876—1943); ему посвящены главы 160 («Март»-1), 524, 527, 530, 531 («Март»-3); «особоуполномоченный» Петроградского исполнительного комитета. Речь идет о книгах: Мстиславский С. Д. Пять дней: начало и конец Февральской революции. Берлин; Пб.; М., 1922; Гибель царизма. Л., 1927.

126. …я был поражён одной книгой, где речь шла о грозном Колесе… — А. С., в воспоминаниях детства: «…особенно врезался мне роман „Колесо“: откуда-то появилось грандиозное колесо, которое непрерывно катится по земле, выдавливая полосу шириною в несколько километров, потом уходит под океан, выныривает, снова катится по суше, давит города, сёла и народы, а по всей Земле — тревожная оповещательная служба, расчёты, куда оно покатится дальше и как бы его остановить. Этот образ поразил меня, и в 60-е годы помог сложиться и моему названию» (Солженицын А. И. Детство [Воспоминания (гл. 1)] // Солженицынские тетради. 2018. Вып. 6. С. 25—26). — См. также записи от 30 июля и 24 сентября 1978.

127. …интервью с… писателем Яновским… — Василий Семенович Яновский (1906—1989) — прозаик, мемуарист, принадлежал к «младшему» литературному поколению первой волны русской эмиграции.

128. …телеграфные переговоры Алексеева и Львова… — «Март»-4, гл. 553.

129. Гиммер сообщает… — «В понедельник 13 марта в бывших „императорcких“ театрах возобновились спектакли, прерванные революцией… Мы отправились с большим удовольствием… Перед оперой там был дан дивертисмент — применительно к революции. Читались стихи о свободе, пел хор — памяти павших борцов, и без конца исполнялась Марсельеза… Внимание возбужденной и радостной буржуазно-обывательской толпы сосредоточивалось на боковой царской ложе, где разместились „рабочие и солдатские депутаты“… Царская ложа — декорированная, как и весь блестящий театр, красной материей, окутавшей и скрывшей без остатка эмблемы „императорской“ власти и старого порядка» (Суханов Н. Н. (псевд.) Записки о революции: [в 7 кн.] — Берлин; Пб.; М., 1922—1923. Кн. 2: Единый фронт демократии, 3 марта. — 3 апр. 1917 г. С. 222—223; спектакль — «Март»-4, гл. 575.

130. Переход к цепи фронтовых глав… — Одна их линия в «Марте» связана с Яриком Харитоновым («Март»-4 — 574, 580, 589, 611), другая — с капитаном Клементьевым («Март»-4 — 587, 626, 627, 639), третья — с Саней Лаженицыным («Март»-3 — 434, 435, 486, 494, 506; «Март»-4 — 537, 576, 577, 593, 614).

131. …пришлось отвлечься на опровержение гебистской клеветы (новая книга обо мне) — Ржезач Т. Спираль измены Солженицына. М.: Прогресс, 1978. — О книге см.: «Зёрнышко» (гл. 5. «Сквозь чад»).

132. …прочёл «Колесо» Яновского… — Яновский В. С. Колесо: повесть из эмигрантской жизни. Париж; Берлин, 1930.

133. …дань этому течению отдал и Пушкин… — Спустя дюжину лет А. С. возражает сам себе (см. запись от 14 апреля 1990: «Вижу в Дневнике свою запись 22 октября 1978. О Пушкине там — неверно. Это только ранний Пушкин, года до 1823, был под заметным влиянием общественного ветра. А с 1824 — сильно углубился, круто повернул к независимости и устойчиво стоял. Потому его и травили»).

134. …читаю по… дневнику Гиппиус… — Гиппиус З. Н. Синяя книга: Петербург. Дневник [1914—1918]. Белград, 1929.

 

Окончание следует