ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Марат Серажетдинов

Сад

Рассказ

Умирала актриса. Нет, не на сцене — в больничной палате, в кровати у окна. За окном — апрель, морг, чуть дальше за ним — больничная кухня и пустые собачьи будки. Премьера нового спектакля переносится на неопределенное время. Марина опять выступит в главной роли. Роль без слов. Аплодисменты гарантированы после того, как ее вынесут из театра ногами вперед. Помещения проветрят, и начнется новая жизнь. Но пока самочувствие хорошее, так что не сегодня…

Марину закопают в землю — и земля кончится. Но она готова поспорить, что не кончится. Только с кем спорить? Да хотя бы с теми же могильщиками. Но они спорить не будут: «Такого быть не может, чтобы мы остались без работы».

Будучи беременной, Марина рассказывала сыну в животе, какой мир ждет его после рождения, где он будет спать, какие замечательные люди и коты живут в их дворе, а теперь держала перед ним ответ за то, что останется после нее.

В Блока влюбилась с первого взгляда. В Пушкина — со второго. Они тоже поступали в ЛГИТМиК на актерский. Не поступили. А она поступила. Но через год ее отчислили за профнепригодность. Вернулась в Сосновск. Посыпались роли. Больше всех радовался, что Марина не поступила, Ванечка, ее будущий муж. Он сиял от счастья. А у нее перед глазами стояли широкоплечие красавцы — Блок и Пушкин; оба кудрявые, оба Александры. Один день любила Пушкина, другой — Блока. Они взяли и приехали к ней, посмотреть ее на сцене. Давали «Диких лебедей». Обоих Александров своим обращением к ним, диким лебедям, пролетавшим где-то в вышине за колосниками театра, она пробрала до мурашек. После спектакля… Так не бывает — вернее, и такое бывает: после спектакля полюбила того и другого как одного, точно оживших из сказки братьев, стоявших перед ней смущенными. Провинциалки по-другому не умеют, им вечно всего мало. Две ночи, пока непрошеные гости были в Сосновске, не спала. Потом переписывалась с ними неистово, но сделать выбор так и не смогла, оставшись ни с чем. Зато пополнила свой творческий багаж. Благодаря ей пополнил свой творческий багаж и Ванечка. Он рассказывал Марине, как она звала своих мужчин во снах. Бедный, он не спал, склонившись над ней, не зная, чем помочь.

У Марины актерская семья. Муж — актер, сын — актер, невестка — актриса. Это в столицах кризис театра, а в Сосновске зритель в театр ходит, он театр любит. Актеры не ропщут.

«Развозят обед, проснулись первые мухи, их две», — доложилась Марина сыну Андрею. За него она спокойна: копия отца — влюбчивый и верный. Однажды она нечаянно подглядела, как Андрей целовал свою Светочку в голую попу. Он что-то написал пальцем на ней и огласил, что именно: «Я тебя люблю. — И добавил: — Глупая моя башка». Светочка в ответ заговорила нараспев не своим голосом: «Это не жизнь, а сказка».

Теперь Светочка играет Заречную, а раньше ее играла Марина. Смена поколений. Теперь она — Аркадина. Случай с подглядыванием стал поводом купить новое белье. Ванечка не устоял, всю исцеловал: «Глупая моя башка, какая же она глупая!»

Его обычное пожелание себе и другим — не думать, а делать. А выражение «конец света» — присказка на все случаи жизни. Марина заболела — и он перестал им пользоваться. Зато появилось другое: «Гамлет нас рассудит». При чем тут Гамлет?

Марина не могла воспользоваться пожеланием мужа не думать, еще и фантазия разыгралась, будто бы Ванечка в роли Дорна просит увести Ирину Николаевну Аркадину из комнаты: «Дело в том, что Антон Павлович застрелился». А потом войдет Гамлет и достанет из широких штанин булавы и станет ими жонглировать. Искушенный сосновский зритель не сразу разглядит в роли Гамлета дядю Васю, Василия Егорыча. В молодости он так и не сыграл Гамлета. Он больше не играет в театре по уважительной причине — ушел из жизни три года как. Это он говорил: «Бежать надо тогда, когда можешь догнать. А если не можешь — отойди в сторонку и дождись своей лошадки на карусели, пока она не поравняется с тобой». Он советовал играть так, чтобы зритель сам додумывал взаимоотношения героев. «А потому, — делал он пальчиком, — рисунок роли может актеру мешать. Эта сцена легче, Мариночка, чем ты ее играешь. Чуть больше — и уже самодеятельность». А ей почему-то вспомнился отец. Он говорил, что идет на работу, сам же шел к другой женщине. Дочка об этом знала и все равно любила его. Вот такой рисунок роли.

Думай, башка, думай…

По подоконнику голубь ходит. Положил глаз на фрукты Марины. Он заставил подумать, что она жадная, потому что не делится. Пустуют собачьи будки у больничной кухни. Их обитатели оставили людям духовное завещание: жизнь — факультатив, сцена — сковородка. В гостях у сказки, можно сказать, жизнь. А вскрытие покажет, что перед смертью кое-кто ел виноград. И надо съесть все апельсины, пока не наступит конец света и не закроются глаза.

Выходила на сцену, как в сад, в котором никого. Она — примерная девочка. Такой ее хотят видеть зрители. Они смотрят на нее из темного зала белыми плоскими лицами. Они и не догадываются, что примерная девочка не доела бутерброд и, перед тем как выйти на сцену, не успела дочитать полученное письмо. «Здравствуй, дорогая! Милый, родной мой человек! Задыхаюсь. Черкни скорей», — писала подруга. Дали третий звонок. Марина промокнула салфеткой губы. Боже мой, подруга давно не девочка, а дали третий. Никакой связи, но почему-то так подумалось. А утром она не хотела просыпаться. И об этом не догадывались зрители. Сон хороший снился, ласково тикал будильник. Так было — так будет. Но ей никогда не съесть столько апельсинов, сколько их скопилось на подоконнике. А про оранжевую корову забыла? Она иногда мерещилась в первые секунды перед выходом на сцену. Промокшие афиши на улицах Сосновска. Играть, играть, играть! Сумма углов треугольника равна ста восьмидесяти градусам. «Задыхаюсь…» «Черкни…» Но все это в одно мгновение оказывалось прахом, когда выходила на сцену, как в сад, в котором никого.

Собачьи будки у столовки пустуют. Очередь за Мариной, она задерживает, как когда-то, заняв туалет, задерживала Ванечку: ему срочно надо было по-маленькому, а она сидела в обнимку с унитазом. Сроду не пила больше трех рюмок, а тут выпила пять. Над ней пролетел лыжник, спросив, правильно ли он летит. Он перелетел через замерзшую речку и пал смертью храбрых, оставив после себя воронку, как после взрыва снаряда. И снова летел над ней, спросив, туда ли ему. А она за это время будто бы купила перочинный ножик и утюг, в придачу ей всучили чемодан. Она попросила Ванечку, чтобы он пошел справить нужду к соседям: она выйти не может, ей хорошо. И, не сходя с места, оказалась в Эстонии. Море, лес, черника, летающие звезды. Она сказала Ване за дверью, что надо купить десяток яиц, и пообещала, что с ней такого больше никогда не повторится, это в первый и последний раз. Вечером была репетиция. Марина не смела посмотреть коллегам в глаза: своим поведением она предала театр.

Изможденная худая лошадка стояла перед глазами Марины, она скакала из последних сил. И вот перешла на шаг. Остановилась. Ее, как пьяную, повело назад, стало все равно, куда идти. Экспромт режиссера задел за живое. Марина не сразу очнулась, когда он к ней обратился:

«Так и вы, Мариночка, должны перестать задавать вопросы. Для вашей героини жизнь — бессмысленный текст. И не надо выходить на сцену, как будто в последний раз. Это по`шло. Незаметно, незаметно, вы меня понимаете?.. Вы не на костер идете, а посмотреть свою могилу. Ее сегодня выкопали. А завтра вам — извините, вашей героине — надо будет в нее лечь и провести первые часы в земле без посторонней помощи. Можете меня не слушать, Мариночка, но я так вижу вашу героиню, извините».

Марина чуть не заплакала. И все шла за бедной лошадкой, шла, пока не попросили на сцену… Режиссеру репетиция понравилась. Он ей ручки целовал: «Превосходно, Мариночка. Именно то, что нужно». На следующий день она не смогла повторить, что делала вчера. Но теперь режиссер был не свеж и этого не заметил. Он всех торопил, его ждали в компании. После той репетиции заезжего горе-режиссера в театре больше не видели. Но след оставил. По театру долго ходило его изречение: «Вы трезвы для этой роли». И еще у него была присказка: «Ну вы прям как мирный атом».

Мирный атом… Его так назвали потому, что он не причиняет зла, он трудится только во благо. Вот бы человек так.

Развозят обед, а у Марины башка разболелась. И ее как будто попросили на выход без вещей. Ничего страшного, просто с этой минуты она перестанет стареть и останется навечно такой, какая есть, другие же стареть продолжат. Ей вдруг открылось, что не стареют слова. Слово «Сосновск», к примеру. Оно всегда будет «Сосновском», «Заречье» — «Заречьем», тот же «мирный атом» — «мирным атомом». Не состарятся слова «чайка» как птица и «Чайка» как пьеса. Кстати, для Марины — это плохая пьеса, недобрая. Уж если подсмотренная автором жизнь — комедия, то должно быть смешно от того, что герой застрелился. Ну очень смешно, что Константин застрелился, обхохочешься. На грани самоубийства и Нина. Она, как и Костя, не сделала карьеры; лучше сказать, не выбилась в люди. Правда жизни победила художника Чехова. Вот где комедия! «Глупая твоя башка», — не сказал он себе… Молодые люди не нашли себя. Так было раньше, так, увы, и теперь — в люди выбиться трудно. У Марины получилось, ее даже выдвигали на заслуженную, но у нее нет актерского образования. Зато Ванечка — заслуженный. А когда-то они ездили в Израиль собирать мандарины, чтобы заработать на жизнь.

Жизнь — это прошлое. Советская молодежь шла дорогой отцов, умножая их славу. Она, молодежь, — поколение созидателей с огнем ленинизма в сердцах, вспомнилось Марине. Ленин оставил завет — учиться коммунизму. «Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…» — мог бы сказать Владимир Ильич. И почему не Сорин и не Нина застрелились? Или на па́ру, так было бы смешней.

Учиться коммунизму — значит овладевать современными знаниями, активно применять их в практической деятельности. Это актуально и теперь, при капитализме. С готовностью и решимостью к новым свершениям… Не поспоришь. Учиться коммунизму… Не надо ему учиться, для Марины он скоро наступит без всяких на то усилий, она перепрыгнет с одной льдины, на которой жила и цвела, на другую, которую надо будет обжить. Невидимого окажется больше, чем видимого, как и в прошлой жизни. Взять хотя бы ОРЗ в детских садах. Одно за другим, одно за другим… У тебя и мужа выезд с шефским концертом, а сын, не успев выздороветь, снова заболел — ОРЗ. И как он там один в пустой квартире? Беспокойство было напрасным. В детском саду Андрюше мешали сверстники, дома — родители. А тут он наконец был предоставлен только самому себе. Болеть ему нравилось. Оставаясь один, он научился делать яичницу! Много рисовал. Но стал актером. Почему?

Невидимого больше, как и утраченного. Непутевый отец Марины унес с собой в могилу целый мир. Это само по себе не могло уложиться в голове: целый мир — и какая-то яма, в которую он лег. Без отца мир поблек, стал чересчур правильным, выцвел. Марину положат рядом с ним. В принципе, какая разница с кем, если не поговорить.

Высоки потолки в палате. Двум мухам раздолье. Они без труда находили друг друга и устраивали игры в догонялки. Промелькнут — и стихнут. Зачирикают воробьи за окном. Голоса в коридоре. И вдруг один разорвет сонное царство онкологического отделения: «Обед! Рассольник, девочки!» Марина даже вздрогнет. Может, была права бабушка, которая говорила, что Мария зачала от слова. Как было не спросить ее, от какого такого слова она это сделала. «Не умничай», — в ответ. И бабушка запоет. Узнав великую тайну, Марина стала с осторожностью прислушиваться к словам, даже побаивалась их: а вдруг в нее залетит и с ней случится как с Марией, пусть ты и малолетка. Перед сном они с дедом обычно сидели на крыше сарая и, открыв рот, смотрели на звезды. Через дорогу белели стены тюрьмы. Да-да, в той тюрьме томились люди, а у них с дедом в кадушке томилась белорыбица в тузлуке — плотва, подлещики. И что же это за слово такое секретное, сразившее Марию? Нет подсказки. «Не ходи в артистки, хватит нам одной певуньи», — посетует однажды дед. Слово «артистка» к Марине просто приклеилось. Может, от него зачала Мария? Но было ли это слово тогда, давно-давно? Когда бабушка умерла, в гробу она увиделась внучке Марией. Мария умереть не может — она уснула. «Пой, дочка, не умничай».

Хорошо идти вдоль заборов детства и засыпа`ть.

Тележка с обедом подкатила к дверям палаты, когда Марина уснула, и ей приснилось, будто она училка с указкой. «Чего разлеглась? — сказала она себе. — Отвечай урок, а то без рассольника останешься». Марина и рада бы ответить урок, но она человек с улицы, а училка этого не видит. Та вдруг спохватится, что заигралась, но виду не подаст. «Ну тогда пой!» — прикажет. И сама запоет. А к Марине солдатик подсядет, предложив махнуться часами под предлогом, что командирские женам не дарят, им желательны мадамские. Махнулись. Закурили. «Я на войне красоту спасал, дочка. Ее и в мирное время спасать надо — ее, а не человека. Он-то выберется, а красота не-а». Они покурят, и солдатик предложит сверить часы на дорожку; встал и укрыл Марину шинелью: «Приятного аппетита».

«Оппа! Что это мы?..» — послышался голос снаружи. Марина не проснулась. Это был голос Глафиры, раздатчицы. Она позвала сестер. Шаги. Переполох. А у Марины все хорошо. Деда-парикмахера встретила. «Это нищие просят милостыню у природы. Хватит унижаться, вперед! — напутствовал он на дорожку. — Космос для торжества коммунизма, едрен-батон». Да, он не просто стриг головы, а проникал в непроходимые завалы мыслей своих клиентов-пациентов. Там, в их головах, он и обнаружил, что всех волнует божекоммунистическое будущее; не было такого человека, который после своей смерти не хотел бы оказаться в саду и пообщаться с бывшими жмуриками, которые самовоскресятся для встреч. «Увидитесь», — обнадежил дед. Махал платочком вслед, выйдя на дорогу. Впереди Марину ждало много сгущенки вместо рассольника. Съехал носок, и пятка перекрутилась на подъем стопы. Поправить лень. А еще надо будет найти отдел кадров, оформить командировку — прибыла красоту спасать. Поймут ли ее? Может, это для тамошних обитателей неактуально. «Уснула. Пусть спит», — послышался снаружи голос врачихи. Покатилась тележка, загремела посуда на ней. Ни травинки, ни кустика до горизонта. На все четыре стороны света деревянный пол. Второй носок съехал. Поправить лень. Шла, как по саду, в котором никого. И в самом деле — никого. Но ее ждал сюрприз — рыжая корова. Она стояла в сторонке и жевала. Стая дворняг с поджатыми хвостами пробежала мимо. Аплодисменты. Они далеко, где-то за горизонтом. Только сейчас Марина догадалась, что шла по сцене.