ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Алексей Тарасов

 

 

 

Белуха

Рассказ

 

Наш роман продолжался три месяца с небольшим.

Мне было тридцать два, биолог и биофизик, и я впервые попал в больницу: сердце. Юля, окончив школу, только что поступила в университет на почвоведа и устроилась санитаркой; деньги смешные, но давали хорошую общагу — семейную, не чета универовской.

Стоял август, друзья притащили видик, сосед по палате появлялся только с утра и после капельниц исчезал. «С широко закрытыми глазами», «Осень в Нью-Йорке», «Покидая Лас-Вегас»… Она не плакала. А смеялись много. Она сидела на краю койки или вовсе стояла, и, когда ее звали из коридора, я ставил на паузу. Она возвращалась. Отработав смену, никуда не спешила. Кассеты со вторым «Братом» и «Сестрами» не смотрели, уже видели поодиночке. Советский еще фильм с юным Меньшиковым по Чехову. Окно почти всегда распахнуто, я курил, сидя на подоконнике, выдыхая дым в пыльную крону древних, в опухолях и наростах тополей, подпиравших ветвями больничные стены.

Ничего особо серьезного у меня не нашли, ничего и у нас не было, ушел из клиники и забыл.

«Адвоката дьявола» не досмотрели, а «Чистый понедельник» по Бунину и не начинали. Это был любимый рассказ моей далекой московской подруги, она и сообщила, что кто-то снял дипломную работу — тридцатиминутное кино; его нахваливали, и друзья принесли кассету.

Но мы не успели.

Через полгода, зимой, загремел в ту же больницу, но на этаж ниже, с осложнением после гриппа — запущенным двусторонним воспалением легких. Чуть не помер, со мной маялись, долго не могли вы́ходить: вся крона, все разветвления моего дыхательного древа были поражены, и никакой положительной динамики.

Так вот, когда меня сдали, срочно чем только не обкололи, очнулся через двадцать часов, она сидела надо мной. Гладила по руке и плакала.

Красивая — не таясь и не броско, красивая — дистиллированно. Негромкая, плавная такая, вся из себя чистая. Светло-русая коса (позже она ее отстригла) акцентировала правильность и традиционность, и это как-то вовсе сбивало с толку — меня. Меня не привлекали барышни с эталонными чертами.

Синие глаза на солнце скромно блекли и размывались. Однажды ночью, запомнилось, позеленели и даже пожелтели — в ядовитом клубном свете. И она вся сразу предстала другой. Одно из немногих открытий, остальное знал задолго до того, как она у меня появилась. Либо догадывался о чем-то таком. Глядишь на нее — и никаких ребусов, а значит, и электричества; не в моем вкусе. В медсанбате не выбирают, но я уже очухался и выбирал; да, мы даже сбега`ли в клуб.

Такая русская беспримесная красота (мне кажущаяся унылой и опустошенной) еще встречается, особенно в глухих местах и там, где русские живут среди инородцев в меньшинстве — диаспорами, анклавами. Она приехала из Тувы.

Сказал ей как-то, что она — олицетворение России, и Юля согласилась: в школе на поэтическом спектакле к вхождению Тувы в Россию ее и изображала. Туву играл, соответственно, мальчик-тувинец.

Вскоре после мероприятия — там они по сценарию обнимались — натурально заявил, что ему пора войти в нее.

В свои восемнадцать была еще ребенком: подходила — не только ко мне — совсем близко, почти прижималась. Не чувствовала свою отдельность в пространстве, не соблюдала дистанцию, не видела границ между людьми, нейтральных полос, порогов, где встречные силы находятся в равновесии. Поначалу в голове мелькнуло, что эта нечуткость происходит от места, где мы встретились, — тут ты не человек, а пациент, объект для манипуляций. Но сразу вспомнил — она только из школы.

Той осенью, между больницами, я повел сына в первый класс и, встречая его после уроков, поражался, насколько долгим может быть детство: старшеклассницы, уже обзаведясь грудями, бедрами, еще не предусмотрели для них места в окружающем пространстве. И ладно бы дщери человеческие жались друг к другу в своих табунах и косяках. От чужаков проходили в миллиметре или их задевая, останавливались в миллиметре, не замечая никого, затевали разговор, игру, почти касаясь посторонних и не сознавая того. Кроме них самих, в мире никого. В те времена часто наведывался в университет, там было иначе: уже на абитуре человеческие детеныши, познавая прелести конкурентной борьбы и чужие территории, вдруг начинали прозревать, открывалось боковое зрение и зрение со стороны; рыбы, хоть и плавали школьными стаями, все-таки уже понимали, что они есть рыбы и они сами по себе.

Мне моя отдельность важна.

Да что там, думаю, я на этом зациклен. Но Юльке, конечно, слабое осознание своей индивидуальности и напор прощались. С женщинами до нее и после нее преодолевать полосы отчуждения приходилось самому. Примитивные ритуалы для сокращения дистанции порой тяготили; убеждал себя в необходимости говорить, отвечать на вопросы, слушать… Тогда — единственный раз — происходило иначе, но в нагрянувшей Юлькиной близости почти ничего не было от чувств, от сложной биохимии зрелой человеческой жизни. Я отдавал себе в этом отчет. Простейшая биология, мир животных, неразборчивость слепого щенка.

Вылечился и стал ездить к ней в общагу, забирать к себе. И она все чаще приходила из универа или из больницы прямиком ко мне; нечто похожее на совместную жизнь.

Спокойная. Не спросишь, так и не скажет. Уже по-бабьи терпеливая. Без загадок. Разве что змеиные глаза ее тогда в клубе удивили. И — потом увидел — она так странно прикрывала их веками. Медленно и таинственно, а глаза в это время плыли в сторону. Замечал такое всего несколько раз, вечерами; это вряд ли было рефлекторным, но и намеренным такое обращение к себе, в себя не назвать. Меня пробивало это тихое, не от этой жизни движение век. Сон наяву.

И еще. Уходя из квартиры, не гасила в кухне свет и не выключала музыку (бумбокс я водрузил на обеденный стол — чтобы слаще было пить горькую и тосковать — сразу после расставания с женой). Мы разбежались за полгода до Юльки.

Так что никого не было, а свет горел, музыка играла.

Юлька будто чего боялась, а электрические свет и музыка подтверждали — она где-то здесь, она вернется.

 

 

* * *

Ходили на остров Татышев, смотрели, как быстро и спокойно течет мимо река, разжигали под ивами костры, не дожидаясь углей, жарили сосиски, купленные по пути в каратановском гастрономе.

Дрова на наши вылазки я набирал на заднем дворе недостроенного Института искусств. В нем прятались от непогоды бродяги, сражались орки, хоббиты, эльфы — то было самое тусовочное место для ролевиков. Из построенной части института даже по выходным доносились скрипки, виолончель, рояль; громче остальных — трубы и фанфары (призывали к подвигам и походам).

На близком к моему дому острове, диком плоском куске земли, деревья росли как хотели, и для меня было важным, что он рядом — хотя я его и не видел из окон. Между нами стояли двойные стекла, еще несколько домов, смог, туманы, рукав реки; но я мог всегда выйти за порог. Пройти мимо исчезнувших, мертвых, уже вырубленных ив, пройти под толстыми обрубками тополей, напоминавшими прорванные трубы, — из них струйными побегами во все стороны тянулась, ветвясь и зеленея, легкомысленная жизнь. Потом выйти на вантовый мост и спуститься с него на остров. К деревьям, избежавшим увечий.

По этому мосту на остров ходили умирать старые кошки.

Как-то в апреле, когда зима, издыхая, уже чернела, снова пошли на Татышев с Юлькой. Густо валил последний, тогда казалось, снег. Почти отвесно падали крупные хлопья, и она — иногда случалось на нее непохожее — сказала: «Точно перья. Ангелы подрались». Видимо, скривил мину. Мост закончился, и она сразу свернула с дороги в запорошенную ровную пустоту. «Мы первые… Хочешь покажу ангела?» — «Вот этого не стоит. Я тебя всяко уже разглядел». — «Нет, смотри». Она, раскинув руки, упала спиной в снега. Полежала, отсмеялась, поводила руками по снежной поверхности — к бедрам и обратно — вокруг себя, почти смыкая круг над головой. Так мы показываем детям, как летают орлы. Царица-лебедь. На какие-то секунды притихла, снег ей падал на лицо. Протянула руки ко мне: «Теперь аккуратно поднимай меня». Поднял, обнялись. Я не уверен, что на снегу отпечатался ангел. По мне, так скорей демон. Посмертный слепок. Форма для отливки барельефа в полный рост. Свежий снег она смяла и смела, проявился нутряной, лежалый, перемерзлый с городской копотью.

Так всегда, если копаться, идти вглубь, под белое-пушистое. У белого медведя кожа — черная. Да и снег здесь, в нашем индустриальном Ветропыльске… каждая снежинка всегда казалась мне пылью, в том числе угольной, индевеющей, пока падает, летит в холоде. Покрывающейся белизной. Как плесенью. «Куржак», — здесь говорят. «Кухта».

Под красотой — тьма.

Или вот водка. Вроде белая, но она черная.

От нашей жизни вместе осталось ощущение растянутого во времени — семь дней в неделю, четыре недели в месяц, и все те месяцы в году, что мы держались друг друга, — Чистого четверга: она в моей берлоге всё мыла и перемывала, постоянный пар — то от утюга, то из очень горячей ванны, которую себе набирала. До того я пил, катил куда-то, делал что-то не то, не то говорил и снова пил, и вдруг это прервалось вот такой чистотой. Больничной, мертвенной.

Утром вел ее в университет, сына — в школу, это в одну сторону, две теплые ладони; по рукам, как по электрической цепи, передавали друг другу восторг; снег падал и ночью, и город накрыло — любая поверхность, даже острия заборов и провода в воздухе, удерживала на себе от падения многосантиметровые шапки снега. В дворовых проездах сырые машины уже разлиновали сугробы, шины чертили по белому ровные черные строки, два цвета не смешивались, не сливались, хотя были одним и тем же; ручьи еще не потекли, черная вода стояла, ограниченная снегом. Сын сказал: «Дорога как чернила». Откуда ему знать, что такое чернила?

Тогда я был занят. Оккупирован. Меня захватили собственные беды. И мне она была не нужна. Да и ей, юной, зачем такое сокровище?

 

 

* * *

Летний вечер, Манское Белогорье, 170 километров на юго-восток от Красноярска. Широкая полка в горах, скорость под сто двадцать. А дорога — щебенка, еще и гребнем, затяжной поворот. И «Гранд-Чероки» понесло. Прямиком в скалу. В нем пятеро. Я за рулем, Юля сзади, за мной; об остальных — не самые плохие люди.

Позже аборигены рассказали: здесь по тому же сценарию разбился «Па­джеро», три трупа, уцелел лишь парень, что был самым пьяным и спал. Проснулся и вытаскивал мертвецов.

Итак, с одной стороны стремительно надвигалась почти отвесная скала, с другой мелькало бетонное ограждение, за ним — крутой склон и речка. Уйдя в последний момент от лобового столкновения, чиркнул о глыбы и вылетел на крутой, но уже не отвесный подъем, взмыл по нему, после чего, кувыркаясь, как игрушечный, долго падал вниз, обратно на полку.

Выбив теменем стекло на последнем перевороте, летел рядом с темно-зеленой машиной и я. Пока не рухнул на камни у подножия скалы. Джип в последний раз грохнулся оземь и замер рядом; правое переднее колесо — в трех шагах от моей головы.

Тишина.

Земля крутиться не перестала. Прыгали кенгуру-кузнечики, совокуплялись носороги-жуки, пахло нагретой за день травой; скала, опробованная на прочность, стояла на месте. С вершины со слабым, еле слышным шорохом скатывались камни.

Прожужжал на бреющем отяжелевший к ночи bombus определенно sporadicus*. Прямо над лежащей на земле головой — как над пустым местом. Над человеческой головой, с исчерпывающим безразличием. Это была моя голова.

Легко вскочив с камней, подлетел к дверце «чирка». В нем — никого. Заорав, начал дергать неподдающиеся двери — кажется, все сразу. И послышались голоса.

Люди начали подниматься на сиденья, потом медленно вылезать из машины. Ни на ком ни царапины.

В это не сразу верилось: перекрутило и изогнуло железо, джип смялся, как газета. Кругом лежали еще звенящие дребезги прежнего течения жизни — осколки пластмассы, стекла, зеркал, разлетевшийся на черепки телефон. Мои часы, по-прежнему скрепленные с рукой, искорежило, как у Дали (они будто размягчились, потекли). И вот — застыли. Измятый, частично обнажившийся из-под стекла циферблат и указал мне, что ход вещей, все его закономерности нарушены, и понимать тут нечего — это невозможно, надо снова просто жить. Раз уж ты остался здесь.

Исход аварии необъясним с материалистических позиций.

Бог есть.

Для снятия стресса и обеззараживания — я все-таки поцарапал спину о камни, когда на них прилетел, — в сплющенном салоне нашел уцелевшую бутыль водки. 1,75 литра. Подъехали любопытствующие — поцокать языками. Вызванный кем-то бдительным прибыл деревенский участковый.

Пока с ним разговаривали, кто-то слямзил водку, еще трое бродили поодаль, с любопытством разглядывая вещи из салона, веером разлетевшиеся в приличном радиусе. Так пропали часы одного из нас, сто`ящие почти столько же, сколько джип.

Юля была на удивление спокойна. Улыбалась.

«Главное — стать шариком. Я им и стала, скатилась под сиденье, на коврик. И остальным крикнула».

Я этого не помнил. Окружающие обсуждали, как я мог вылететь через боковое стекло (оно отсутствовало, а лобовое, всё в трещинах, стояло на месте).

В тот вечер джип мы бросили и добирались к намеченной цели на попутках.

Пробовал думать о том, что было за минуту, за полминуты до того как.

О чем последнем говорили, какая музыка играла в салоне.

Вспоминалось одно: насекомые разбивались о горячее стекло передо мной, их находила бешено мчащаяся смерть, они взрывались, как наше короткое лето, — его в тот день я впервые заметил. Лоб в лоб, раскидывая клочья, куски цветущей буйной материи, растекаясь ими, вскипая, коченея. А я всё втапливал, гнал куда-то все быстрее по этой гребенке, еще не взлетая, но то и дело подлетая уже.

Мне в переносицу несся желто-черный махаон, бабочку разорвало, разнесло, как радиально устроенный старинный европейский вечерний город (вид на огни сверху, из космоса).

 

 

* * *

Через неделю после аварии с Юлей расстались. По моей инициативе; она с ней согласилась легко. Мне потребовалось слетать в Москву. Ключей от дома не оставил и легко намекнул — всё. Никаких сцен, разговоров. По обоюдному, в общем.

Так тогда убеждал себя.

Но все дело в ее гордости, что и спасла нас от неловкости и разочарований. Я, впрочем, и не очаровывался, а уж для нее-то, если б она попробовала, увлеклась, я бы в миг позаботился; меня возненавидеть несложно.

Потом еще много раз случайно сталкивались или видели друг друга; однажды приходила за книжками, какими именно — не помню; затем позвонила и пришла за советом; в последнее время встречались в магазине на набережной, где и она и я покупали продукты. Разговаривали. Смеялась. Один раз попросила помочь занести домой тяжелую коробку.

Как-то у нас даже вернулось все — в тот раз, когда за книгами приходила. Получасовое помрачение у нее (я-то что — как пионер, всегда готов, притом понимал, что пользовался ею прежде; ну вот пусть теперь она — мной), дикое и щемящее погружение в ядовитые тропические заросли. Уже при прощании внезапная и не имеющая перспектив, но — нежность; слезы.

Любви не было. А я смог бы с ней жить, только если б любил ее. И нико­гда не жалел, что расстались. Не помню, чтобы жалел. Когда видел, что хочет сказать нечто важное о нас, переводил разговор или сворачивал его вовсе. Когда она думала обо мне, смотрела на меня, притворялся, что не чувствую этого. Все произошло правильно. Если б между нами сохранялась дистанция, может, и не искрило бы, не замыкало, не шлифовало так, и все сложилось бы иначе; но она тогда оставалась еще глупым детенышем, налегавшим — без зазора — на жизнь и всех вокруг.

Ее нацеленность, хватка, выносливость, румянец, неслышное ровное сердцебиение, ясность в понимании всего сущего и горнего, своего места — ну не пара мы.

Она устраивалась здесь, одна в городе. По сути, беженка из Тувы. Была ребенком, когда оттуда, из центра Азии, пошло кровотечение. Прежде славяне затопили святыни тувинцев, принялись ставить заводы на их сакральных горах, потом араты взялись бить славянам стекла, поджигать их дома, кидать ножи.

Мать Юли решила задержаться, надеялась, что наладится, да нигде никто никого и не ждал, и очередь на багажные контейнеры была неодолимой, записывали на полгода вперед, а бросить нажитое духу не хватало.

Криминальные волнения Юльку не задели. Ее в девичестве, похоже, мало что могло напугать, и жизнь для нее тогда еще не уподобилась войне. Род ее обретался там давно (предки пришли в Туву через Алтай; Уймонская степь стала трамплином, искали Беловодье, обойдя Белуху и много чего еще, — красиво и грандиозно, но не прикипели, а в Урянхайском крае свою жизнь нашли и другим пригодились). Мать директорствовала в школе. И их семью обходили.

Но жизнь, ровная в печали и равнодушная ко всему, что мы ей в состоянии предъявить и предложить, стала для Юли объектом приложения сил. Тем, на что нужно напирать, с чем можно состязаться.

Наверняка я неточен, и ее свойское отношение к жизни, откуда-то взявшиеся счеты к ней прорастают из чего-то биологического, из того, что спрятано, что течет в венах. Оттуда же, откуда было ее чистое лицо, спокойные черты: они были адекватны не диким ландшафтам приенисейской России, а ее европейской части, северной — скромной и бледной. Березам, ленивым речкам, полегшим травам, протяжным песням. Там, не выпирающий из пейзажа, слившийся с ним, сложился такой тип.

Но этот тип ведь и сюда дошел, и здесь утвердился, для чего покорности и плавности было бы мало. Противоречивый тип, чего уж, обманчивый, а может, просто адаптивность и мимикрия (как и, наоборот, регулярно разеваемая пасть) не значат ничего. Ну вот такие способности. Они — помимо тебя, они изначальные, к твоей личной трусости или отваге — никоим боком.

И просто — такая вот сильная кровь — этот тип, Юлькин, на чужой почве остался собой, не убоявшись диссонанса. А далее вот — девяностые пережили и всё же уехали. Всё по-русски.

Накручиваю лишнее: она всего лишь окончила школу и подалась в Красноярск поступать. Мать ее далеко за хребты уехать не смогла, добралась лишь до благословенной Минусинской котловины (жилье в Туве отдали за бесценок, денег на квартиру в Красноярске не хватило).

А Юлька с ее плавными чертами — тужилась, подтягивала к себе, устраивалась, насколько могла дотянуться, взобраться. Или опуститься, что одно и то же. Кто ей судья. Она не могла иначе, раненная навсегда своими желаниями. То, конечно, здоровые женские рефлексы и реакции, животные потребности, абсолютно нормальный организм.

Все думаю теперь об этом, пытаюсь зачем-то прояснить для себя. Как-то в ней это сочеталось: она не выделяла себя из текущей жизни, не ценила себя, в то же время они с жизнью будто были родственницами, и та Юльке задолжала. Насколько мог видеть, брала свое или настырностью, или растворенностью в тканях жизни: слиться, а потом когда-нибудь собраться и воспрянуть. Уже с прибытком. Это представлялось ей, по-видимому, чрезвычайно остроумным. «Главное — стать шариком».

Колобок — по коробу скребен, по сусеку метен — катился, катился и укатывался, становясь все больше и значительней.

Живо всё в этом городе перенимала — словечки, движения. Наблюдала и хватала. А сила, растворенная в ее соках и крови, позволяла весело перемалывать ежедневные потоки впечатлений и все же оставаться собой — красивой, статной девкой. Ровной. Священная корова.

Сейчас-то для меня очевидно, что такой она лишь казалась за счет неудачного фона. Только потому, что я, к примеру, был слаб, неловок, издерган и впечатлителен. Зыбкий, как песок, обманчивое болото. А она — мощная всегда, потому предсказуемая, скучная. Но — дураку понятно — так не бывает. Это тот же песок, это Тихий океан. Гладь и покой, надолго ли?

Замуж вышла за перспективного — рассматривался как будущий ректор — профессора. Увела из семьи. Окончила аспирантуру, защитила кандидатскую.

На кафедре новую коллегу не то чтобы восприняли в штыки, но все же из родного университета перевелась в другой. Потом и ее профессора прокатили (ректором не стал). Но подобрал под себя кафедру — она отпочковалась от той, где они работали прежде с Юлькой.

Не сказать, что Юлькин расчет оказался неверным, молодая семья совершенно не унывала, да и не было причин. Всего хватало — работы, здоровья, денег; говорят, и любви… Ко мне за книгами она пришла именно тогда.

Как там, в том кино по Чехову, что смотрели в больнице, когда между ними еще ничего не было? (Да, «Володя большой, Володя маленький».) «Это всё ничего, всё пройдет, и Бог простит».

Кому какое дело до ее страстей?! Мне уж точно не было, своих хватало. Через край у нее не выплескивало, она ровно и сильно шла куда хотела, она жизнь таранила.

Но в том и дело, что не всем прощается. В ней всегда чувствовалась жизненная сила — такие ломаются напрочь, если за них возьмется что-то большее.

 

 

* * *

В пятницу 21 марта 2014 года ее ждали в университете. Она не появлялась. Ей позвонили. Извинилась, что задержалась, сказала — проспала. Скоро приедет.

Через два часа ее номер набрали вновь. На том конце трубку долго не брали. Взяли. Незнакомый мужской голос был краток и дал исчерпывающие сведения.

Мне позвонила часа через три знакомая, работавшая вместе с Юлькой. Подробностей она еще не знала. Вроде разбилась на машине. Но Юлька, насколько знал, сама не водила, как и ее профессор. Опаздывала и вызвала такси?

Полез в Интернет. Сплошной Крым в те дни и ликование. На городском портале его оттенила только что появившаяся новость — в центре из окна жилого дома выбросилась девушка. Назвали улицу, где жила Юлька, но не ее возраст (двадцать три года). К тому же во втором абзаце со ссылкой на пресс-службу Министерства спорта, туризма и молодежной политики края утверждалось, что погибшая работала в подведомственном учреждении — Центре молодежных инициатив «Форум», а две недели назад ее перевели на должность специалиста министерства.

Посмотрел на других сайтах — ничего.

Вернулся к двадцатитрехлетней — и не обнаружил эту новость, ее сняли. Ясно, это о Юльке.

Минут через десять новость снова вывесили на ленту, исправив. Теперь написали о том, что в Красноярске сразу две женщины совершили суицид. Двадцатитрехлетняя выбросилась из окна в Ленинском районе, а тридцати одного года — в центре города (ей было двадцать девять, но наврать хоть в чем-то — в Сети, знаете ли, дело принципа).

Да, ей было двадцать девять, и половина докторской написана, когда она покинула свою квартиру и всю нашу жизнь через окно.

Чистый, прибранный дом без единого симптома несчастья. На дверце холодильника и на стенах квартиры — любовные записки, которые они писали друг другу, все эти уси-пуси. Повсюду совместные фотографии в рамках. Книги и свежевыглаженное белье стопками. Прежде чем выброситься, аккуратно поставила у батареи сланцы, сложила носки.

Девятый этаж. Жила еще десять минут, пока ехала неотложка, и четыре — в машине.

Профессор был дома и, когда она лежала, еще живая, на смерзшемся в лед снегу, на улицу не спустился. Говорят, тронулся. Люди во дворе вызвали ментов и скорую, далее поднялись в квартиру. Он прятался под столом. Ничего не мог объяснить. Кто открыл дверь поднявшимся, я так и не выяснил.

 

 

* * *

В Сети известие стремительно обросло комментариями читателей. Наиболее частые — сомнения, что «она выбросилась из окна сама и ей никто не помог». Писали в основном ее студенты (она-де выстроила идеальную жизнь, все у нее было замечательно).

«Волевой и целеустремленный человек, никогда бы не подумала».

«Она не из слабых людей, не верю в то, что могла уйти сама».

Кто постарше, делали заключения о естественном отборе, уделе сектантов (точно не по адресу), вреде потребительских ценностей и т. д.

«Видно, уже запредельно достала жизнь, если еще осознанно. Коль две женщины, а это бывает редко, да молодые, да не оторвы. Это вопрос социо­логам и психологам».

Пользователь Sirius, которому потом наставили в поддержку множество плюсов, сформулировал: «А жисть собачьей стала. Сам подумываю завершить всю эту эпопею. Задолбался быть рабом. Упокой, Господь, их души».

Зайдя в университет, наслушался.

За нее ни молиться, ни свечи ставить, ни подавать записки за упокой; ее участь ничем не облегчить, а на себя беду накличете. Нет, один день в году можно свечку за таких ставить. На Троицу, что ли. А так — да, грехи ее на себя возьмете. Да, в субботу перед Троицей.

Ну так, может, разрешения спросить, ведь и умерла она уже в скорой помощи?

Да, разрешить-то, наверное, могут, только кто возьмется спрашивать? Чего обманываться-то и обманывать — ага, умерла в скорой.

И нет для них никакого дня. Ни дна — не прямиком в ад, а куда подальше, еще ниже, еще горячей; ничего не поделать.

Судачили. Что профессор завел любовницу и в тот момент она об измене узнала. Что был жесток с ней.

Припомнили его отца, тоже профессора, зачудившего, как только времена помягчели: сошелся со своей студенткой уже на крутом склоне лет (а с горки и свинья рысак); ну помните ее, страхолюдину ту, так вот, он ставил ее на колени на горох и заставлял писать, что она ему не изменяла и не изменит впредь. А смысл? Разве так добиваются показаний? Вероятно, не правды от нее хотел, не объяснительных — утешения.

Интеллигентные дамы пили чай.

«Она стала успешной». Это их слова, товарок. Она действительно добилась чего-то. Но вот они как раз ее не признали. И это, ясно, ее глодало, и Юлька еще сильней напрягалась и нажимала на мир вокруг нее. И тем вызывала еще большее неприятие коллег.

…Все общие знакомые недоумевали: уж кто-кто, но она?

Вскрытие показало — была абсолютно здорова. Никто не припоминал признаков депрессии. Ничего, что можно квалифицировать как кризис.

Экстраинтроверт. Хотя так не бывает. Но что-то главное в нас, от чего зависит наша жизнь, что дает нам жить или не дает, именно настолько и противоречиво, это главное — как окно. И наружу, и внутрь, и отсекает, прячет за собой и дает смотреть вовне.

Или вот за окном древесный мир, тополя городские — резко обозначенные в воздухе, плотные, все в себе, однако же тянутся ветвями из себя. Их, правда, обрезают.

Но и герметичные обрубки пустят побеги, зазеленеют.

Поговорить о ней мне было не с кем. С чего бы, сказали, такой интерес? О нас, о нашем давнем романе никто не знал.

Позвонил одной, кто мог знать подробности. Помолчав, спросила: «Зачем тебе? Следствие будешь устраивать? „Следствие ведут колобки“? Прежде она тебе была не нужна, а теперь становится все дороже и ближе, да?.. Так и бывает». Да, зачем мне?

Стоял на балконе и смотрел на купола церкви в пустом воздухе. Звонили колокола. Не смог бы заговорить о ней с кем-то осязаемым, с глазами, с движениями рук. Нашел в записной книжке номер знакомого священника. В другом городе, рядом с Москвой. Хотел узнать, что я могу, прав ли. Я, конечно, трус.

 

 

* * *

— Что вы теперь хотите отмолить? Ее, как вы говорите, грех? Так это не грех, а погибель. Она не хочет ваших молитв, они бессмысленны, это ясно как белый день. Дома молитесь за нее, милостыню подавайте. Записки в храме не пишите, нельзя…

Я еще говорил, молол, пытаясь вроде как наехать на такой порядок. Он не сразу отвечал. Будто бы думал. Но, мне казалось, он не расслышал, и я повторял заново. Потом понял всю глупость, хотел поблагодарить и попрощаться, но он вновь заговорил:

— Это не жестокость, а честность. Человек сам отказался от дара Божьего, это его свободный выбор, и надо его уважать.

— Она меня вытащила из такой… Как бы это назвать. Пусть «кризис среднего возраста». Меня будто ампутировали, так точней. Я чувствовал себя отрезанным от всего, что живо, куском гниющей плоти. И я не то чтобы не хотел жить, я не хотел вот так жить, как жил, не хотел жить собой, не хотел с такой силой, какую до этого не знал, не хотел, и мне было все равно. Потому и болел, впервые в жизни попал в больницу, чуть погодя — снова. До этого я расстался с женой. Мы прожили десять лет. И вот я жене предлагаю закончить, а ей оказывается все равно. Она любила, потом разлюбила, и ей теперь просто не до меня. Как они так умеют? И они почти все такие. Да, десять лет вместе, да, сына надо в первый класс собирать, и что? А мне, хоть я ее и разлюбил, все же, кажется, не было все равно. Запил. Ведрами. Между пятой и двадцатой промежуток очень сжатый… Вечерами шагал по проезжей части проспекта Мира. По три, четыре, пять кварталов. Это сейчас там иллюминация и машины еле ползут, а тогда была темная улица со шмыгающими машинами, шел на них, они огибали меня в последний момент, стукался в их бампера, двери, стекла, отлетал, поднимался, снова шагал. Разбил на балконе стекло и сам весь изрезался. Подыхал. Пил так, чтобы не проснуться. Пустился во все тяжкие. Уже не маскировался под приличного человека. Я перебил своему щенку задние лапы железной дверью, когда тот рвался за мной из квартиры, я просто никого не замечал уже. И вот появилась Юлька. Она его — ну, щенка — выхаживала. И выходила. Кокер любил яблоки и соленые огурцы. Юльке, конечно, до меня дела не было, но она как-то помогла и мне; может, и не благодаря ей, но рядом с ней я как-то выкарабкался из всего этого. Я вдруг, глядя на нее, стал животным. Раненым зверем, у которого одна цель — выжить, зализать раны. Зачем? До сих пор не знаю. «Главное — стань шариком, — она говорила, — катись, и все пройдет, и все беды обогнут тебя, все удары, и закатишься куда хочешь…» Бог есть любовь, так? Как же не ставить свечку за нее, почему не поставить, ведь — «возлюби ближнего»?

Трубка набилась песком, слышал ли он меня. С ним вместе мы служили в армии. В советской. В прошлом тысячелетии. В одной батарее. Впрочем, это ни для меня, ни для него ничего не значило. Мы говорили друг с другом на «вы».

— Да, Бог есть любовь… Вот и любите ее. И уважайте свободу ее выбора. Она самоликвидировалась, — он произнес чужое слово по слогам. — И это форма богоборчества, что же еще. Она выбрала демонов, ушла к ним, и, если Бог уважает ее выбор, кто тут мы с вами, что мы можем? Она от Бога отвернулась, отвергла Его, а вы считаете правильным насильно вернуть ее к Нему? Против ее воли, со всей ясностью выраженной, возносить за нее молитвы? Но за кого именно?.. Она совершила акт самоупразднения.

— Какая воля… Понятно же, то было внезапное известие — и первая реакция на него. Или она чего-то испугалась… Ей не хватало воображения. Паузы. Свободы. Прямая была, как рельс. В том-то и проблема, что шариком она не стала.

— Как бы то ни было, ни я, ни вы, никто не вправе судить об ее участи. Таковые на волю Божию оставляются. Все души в Его власти. Мы и о поступке ее, судя по вашим словам, знаем далеко не всё, нам не открыты все те тайные причины, связи, узы, но они открыты Ему. Уважайте ее выбор и надейтесь на милость Божию. Есть ли ей оправдание, не нам судить.

— Да.

— И может, не стоит об этом по телефону говорить. Мне пока никто по телефону не исповедовался — и не надо. А вам бы, конечно, выговориться. Если же по существу: мы не можем ни обвинять, ни осуждать таких людей, не наша епархия, но мы и не можем молиться за них. Как это вы себе представляете: навязывать Богу того, кто от Него отвернулся?

— Да почему же мне не помолиться? И вам?

— Жаба не превратится от этого в бабочку. Если вы понимаете, о чем я. И уж простите за такой образ.

Мы друг друга хорошо слышали, и я уже не знал, нужно ли мне это. Думал, что Богу никого не навяжешь, мы все — Его. Это Его могут навязывать тем, кому Он не нужен. Стоял перед окном. К стеклу подлетела синичка, поцарапала его, исчезла. Ощущал себя будто обиженным, и это было противно, сам себе был противен, но решил договорить:

— Вот, простите, нигде у нас середины нет. Или сюсюканье, или пшли вон, жабы. А вот чтобы спокойно, по делу… Знаете, графики висят в туалетах в аэропортах: поломойки каждые пятнадцать минут убирают. Хочется вот такого внимания. Везде и во всем. Ведь могут мужчины и женщины так выстраивать отношения… Почему мы все Его боимся? Подождите, я о себе. А она — не знаю. Она, может, жизни боялась. Ну а чему она могла так ужаснуться, что` осознать в секунду? Что такого могло произойти, чтобы смерть и ад стали приемлемей, выносимей жизни? Что такого, чтобы захотеть больше всего на свете не видеть ничего больше, не слышать, не чувствовать? Что такого, чтобы сил только на несколько мгновений осталось — ощутить лицом летящий воздух, и на том всё… Вот я ее чуть не погубил: мы попали по моей вине в аварию. Зачем ее Господь тогда спас? Не из-за меня же. Я себя давно погубил. Я тогда вылетел через боковое окошко и остался цел. Да, а она вот теперь выкинулась через свое главное окно, лобовое. Лоб в лоб с землей… Простите. Мы тогда, после аварии, бросили машину, доехали автостопом до того фестиваля на поляне. Мест в палатках для нас не нашлось, а наша осталась в сплющенной машине, и сидели всю ночь у костра, и я, скотина, горевал о водке, которую у нас увели (люди подошли посочувствовать). Они и сочувствовали искренне, и водку уворовали от чистого сердца. Вам и так повезло. А она вспомнила, как с матерью ездили из Кызыла через Абакан в Красноярск. Присматривались, куда переезжать. А накануне под Абаканом самолет упал. Военно-транспортный, под завязку забитый водкой, сигаретами, колбасой, конфетами, «Марсом»—«Сникерсом», парфюмерией, женским бельем. Ну, девяностые… Юлька рассказывала, что погибших еще только собирали по частям, скидывая в трупные мешки, — солдаты прочесывали снежную целину, а в то же время несколько сотен мародеров уже рыхлили снег в поисках раскиданных продуктов. А по-вашему, это, наверное, и не грех — ведь батончики уже были ничьи. Во всяком случае грех куда меньший, чем ее, да? А я хорошо помню, о чем тогда у костра думал. Что вот случилось чудо: машина вдребезги — мы все живы. Хотя, глядя на измятое железо, никто не мог поверить, что с нами ничего не случилось. Ничего. С нами. Не случилось. Вот, думал, тебе со всей очевидностью явлено доказательство существования Бога. Но водку-то украли! Помните же: жизнь есть способ существования белковых тел. И белковые тела хотят денег и водки. Всё. Это я и о себе. Я ведь тоже тогда хотел лишь водки. Ну да, есть секс там еще, власть. Это производные…

— А бессмертия белковые тела не хотят?

— А не та ли самая это гордыня? Ну, которая, согласно святым отцам, и предшествует падению? Какое нам, жабам, бессмертие? За что? Впрочем, я позвонил не спорить. Их, думаю, такими воспитывают. Гордыми девочками.

Вышел на балкон и увидел ту самую синицу — она поочередно подлетала к окнам и заглядывала в них, наклонив голову, будто собака.

— Их жизнь воспитывает. Главное — чувство собственного превосходства. Вот Москва ваша. И девицы тамошние. Кто виноват, что они такие — тщеславные, энергичные и некрасивые? Есть москвички — они всякие, их это не касается. Я о приезжих. Красивые и умные сейчас остаются дома, как бы худо в нем ни было, красивых рано мальчики разбирают и уже от себя не отпускают; умные понимают, что нет разницы, где ты находишься в пространстве. Приезжают другие. Москва — город понаехавших неудачников. Какие бесы их пожирают? Кто виноват, что им надо устраиваться? Как вы им что-то внушите, что вы им скажете? Даже той, кто очень хотела бы веровать и быть примерной? Они глупей животных, они не понимают, что от жизни надо держать дистанцию, что ей незачем дерзить, это чужая территория, не их дом, и здесь нельзя так агрессивно… Я не о Москве, я вообще. О жизни. А они налегают на нее. Вот и Юлька. Она такая была, знаете… Вот всё, что мы представляем при слове «Россия», «русскость». И вот этот график поломоечный с подписями. Он же у нас только в аэропортах, вот эта выстроенность — ее больше нигде нет, нет связи, все нервные окончания, что должны передавать сигналы, перерублены… Не удивлюсь, если она развелась с жизнью, чтобы что-то доказать, летела вниз и доказывала… Юлька была очень спокойной. Но это тот покой, который не сам по себе, а предшествует буре. Как-то случайно увидел у нее тетрадный лист, весь исписанный мелким почерком, очень мелким, причем, по-моему, весь исписанный всего несколькими словами. Потом каждое слово было аккуратно и тщательно зачеркано — так, что не разобрать. Писала, о чем-то думала неотступно, потом зачеркивала. Бури не могло не случиться, она обязательна, неотменима, в естестве этой девочки была и в самой плоти мира вокруг, — он теперь дается только тем, кто его покоряет, иначе нельзя, и она согласилась… Ей давался трудней, чем многим другим. Но Юлька, кстати, чего хотела, достигала. И она была, может, и более адекватной реальности, чем мы все. Это я говорю обо всем ее пути, включая финал. Включая ее гордость. Или гордыню, не мне судить. Столько сил положила, а на выходе совсем не то. И она это вдруг осознала. Что все ее внутреннее напряжение ни к чему. Вот эта пружина в ней. Однажды сорвалась и распрямилась. И вытолкнула ее из мира… В ней было сколько русского, северного — во внешности, столько и чего-то скифского — в характере. Это же скифы, где-то читал, по достижении определенного положения добровольно уходили из жизни? Естественная смерть считалась неприличной. Может, не зря?.. А помнишь море Лаптевых — ты же был тогда с нами в выездном карауле? Станции забирали, Санька еще, Рашид с нами. Мы уже все дедами были. Хатангский залив. Помнишь туши белух? Как киты, огромные, воняющие туши? Сколько их тогда на отмель выбросилось? Двадцать? Помнишь, разговаривали с рыбаками — они эти туши сожгли, хотя белухи были вполне здоровы, а они на них всегда охотились, помнишь? В смысле умерли здоровыми. Это было массовое самоубийство. Такое и с животными происходит. Это что? Магнитные бури, солнечная активность? Что-то еще? Химия? Но ведь факт, что они сознательно не могут выбрать сторону демонов. Они не могут отказаться от Бога. Это, значит, заложено самой природой. Заложен зов смерти. Да? Их-то вы в чем обвините? Заложен такой регулятор. И включается периодически. В один день с ней еще одна молодая женщина из окошка выбросилась. Щелкает что-то. Может, чтобы мы выживали и становились всё здоровее, а? Они — выбрасываются, а мы — крепчаем? Выбрасываются из окна и тем самым напоминают нам о главном. Мы же постоянно обо всем забываем. А? Ну а мы-то чем лучше? Бабы — демонстративно, а мы по-тихому уходим. Вдруг смертельным становится насморк. Вдруг стремительно стареем и угасаем. Организм уже ничего не предпринимает, чтобы выжить. Это что? Тот же выключатель перещелк­нули — и мы самоуничтожаемся. Записки только не оставляем, кого винить. Как белухи, молча… Да будет ли что-то вообще потом? Вот, спрашиваю, мне осточертели собственные слабости, трусость… Врезаем замки` в две´ри, ставим сигнализацию на машины. И живем так, чтобы умереть. Если гонишь так, что разбиваешься вдрызг. Пьешь так, что останавливается сердце. Идешь по улице, не видя ничего и не слыша. Это не суицид? Мы живем в разных мирах, простите меня.

— Конечно. Прошу исключить меня из вашего.

— Ну что ж. Как говорил Гекльберри. Придется гореть в аду.

— Не нам судить. При этом, как вы сказали, и жабы и мыши — все тут могут вести себя достойно. Не так ли?

— Спасибо. Просто мне кажется, что мы — мародеры, мы обираем ее, мертвую, вы обираете ее… Почему вы запрещаете молиться за Юльку? Не знаю, чем отличаюсь от нее, во мне еще больше гордыни… И знаете ведь, как мы живем: думаем — это простится и то. А ведь не замолить… Проблема в том, что вину осознаёшь, когда уже ничего не поправить. И уже не отмолить. Ни ее вину — впрочем, есть ли она, — ни мою. Нет, не так сказал: при чем тут вина? Гложет, что ты не прав, что жизнь неправильно понял и неправильно прожил. И вот эта безнадега всю душу вынимает, все кишки.

Я положил трубку.

Пожалуй, в моей жизни это первый такой разговор, не знал, что с ним делать, с чем соотнести; все же не хотел, чтобы жизнь менялась, но хотел надеяться на прощение; в итоге она вдруг отделилась — моя жизнь от меня — и показалась мне со стороны немного странной и хорошей. Ну, неплохой. И если я к ней имею отношение, то она мне должна быть дорога`.

Для чего?

Не знаю. Но стрелки переводить на других я не перестал.

Юлька искала. Я не знаю что — отца, любовь, защиту, понимание, сочувствие… Да какая разница, как это назвать. График составлен, висит на стене, но никто в нем не расписывается, она никого и ничего в пустоте не нашла. Она могла там остаться, живут же люди, но решила выйти.

Может, вот такое Им пренебрежение вдохновит Его на что-то? Если все наши вековые клятвы в верности, причитания, истерики, вздохи и выдохи, все молитвы — мимо?

Что, если в реальности хотела одного — чтобы ее кто-нибудь любил? Я не смог, но какой с меня спрос. Почему не смог Он?

Ну как же не смог? Мы не могли не убиться в той аварии.

Что я вообще несу… Она была несчастлива. И она, наверное, не простила меня. Я переживу, нет ничего проще, чем жить с чувством вины. Она Его не простила. Отказалась от Него.

Но Ему, наверное, еще легче это пережить.

Конечно, я ни при чем, но все думал о ней. Видимо, так я думал о себе. Это не прекращалось, не мог. Значит, понимал: виноват. Хотя и — ничтожество — противился этому знанию всеми силами.

И вот теперь жить с этой невыносимой пустотой после того, когда все закончилось. Ставки сделаны ли, не сделаны — ставок больше нет. Битва окончена, всё, живые и неживые — свободны.

Отчетливо видел, как Юлька снимает носки (они у нее всегда были белые, короткие, едва прикрывающие щиколотки), аккуратно их кладет рядом со сланцами, открывает окно; видел, ощущал ее пальцы, напрягшиеся соски`, будто я оконное стекло и будто я сквозняк.

А из наших совместных дней ерунда какая-то всплывала, главное же так и оставалось неподвижной глубинной рыбой в непроглядной темноте.

Так случается. Забыл все эти дни, чтобы не насиловать себя тем, что не в силах воспринять; меня отвели, чтобы чего-то — наверное, главного — не понял. Иначе жизнь сломается.

В доме напротив за стеклом на пятом этаже вместо диффенбахии показывали сериал: телевизор стоял на подоконнике экраном на улицу.

Вышел — и пошел к дому, где она разбилась.

 

 

* * *

Юлька жила в одном из громадных домов на набережной, одинаковых, как звенья цепи; здесь всегда носился ветер, перемещались громадные объемы неба, воздуха; эти пространства сносило и приносило новые. Что было неизменным, так это красота вида из окон. Я, занося коробку в ее дом, запомнил. Ее три окна, выходящие прямо в небо, были как содержимое древнего и типичного деревенского киота — три иконы, открывающие горний мир. В рамах-окладах за стеклом (можно и открыть) — безначальный и бесплотный воздух; из него, выходя и навылет пробивая город, мощно и стабильно тек Енисей, высились и одновременно лежали — навсегда так — правобережные горы.

Подошел к ее дому, он поднимался вертикально прямо в голое серое небо. Окна — да, будто ряды образов в храмовом иконостасе, но я стоял с его изнанки.

Белуха, беженка, беглянка. Она вышла сквозь складень. Вот сюда.

Дом потупил взгляд, черные окна его смотрели в сторону, не на меня, вовсе отвернуться они не в силах, вся эта вереница окон. Мы были неприятны друг другу. Но с этим соседством, с ландшафтом, пейзажем, погодой, далеким и страшным небом ничего не поделать — и не зареветь, и не взорвать всё вокруг; всё как есть — так останется, хоть рыдай, хоть взрывай (ставь здесь знак тождества и ложись спать, подчеркнув собой линию горизонта, а линии крыш, прячущих нас от неба, составят пару с течением реки или с траекторией птиц, летящих по его середине, или со следом реактивных военных, летящих по самой выси, по краю; вот и стой параллельно ее, Юльки, полету, параллельно больным обрубкам тополей за окнами — все одно, все равно).

Жил рядом, и, когда выходил на балкон покурить, взгляд утыкался в эту железобетонную цепь, скрепленную с каменным берегом. Рядом с моим домом ветры неслись не всегда, и порой, в затишье, снизу восходили потоки горячего воздуха, и пепел сигарет летел не вниз, а вверх. Поднимаемый бурными горячими испарениями десятков квартир, летел до крыши дома и только потом падал, пересекая воробьиные пути. К ее судьбе, к ней это не имело отношения, просто вдруг начали рисоваться кресты: знаки равенства, устремленные вертикально, перечеркивали такие же, но горизонтальные; чащоба крестов. Как вдох и выдох, как уличные перекрестки, как распластанные в пустоте теплые птицы, как счастливые горячие люди, энергично раскидывающие руки, чтобы обнять мир.

 

 

* * *

Пила и дерево: это крест, пусть ненадолго.

Одиннадцать лет назад гуляли на окраине, у Академгородка, там освобождалось от пихт и сосен пространство под строительство. Свежие спилы еще светились в сумерках, но были уже холодными. Она водила пальцем над пнями, к ним не прикасаясь. Проецировала в пространство годичные кольца, связав их в спираль, получалась воронка, и она ее вытягивала вверх. Я дурацким голосом напевал что-то вроде «Колечко, колечко, кольцо». Или «Обручальное кольцо — непростое украшенье». На эту богатую тему, в общем. Она сказала: «Нет, кольцевые доро`ги городов. Кольцевые линии метро. Круги ада. Да?»

Я тоже ее спросил: «А у нас в костях есть годовые кольца?» — «В мозгу. У некоторых».

Вот ведь — вспомнил. И вот что думаю: души в нас появились в те времена, когда еще ничего одноразового не было. Так что и души — многоразовые. Они переселяются. И конкретно наши, грешные, — в деревья.

Деревья — это мы, Господи. Они — из нас.

Все это воинство, весь лес, собравшийся воедино и тянущийся в небо, к Нему. Это мы. Это наша мольба о прощении.

Так было всегда и будет. Мы тут грешим не просто так, нам назначено или сами выбрали: чтобы были леса.

Это твердое знание всплывает откуда-то из тьмы детства. Мы привязаны к этой местности, а она к нам. Мы нашли друг друга. Круг седьмой, второй пояс: лес, «гнёзда гарпий» «с ликом девьим» и «пернатым животом»; «тоск­ливо кличут по деревьям».

Грешим, дабы души прорастали в деревья. Так — рациональней прочих вариантов. Так — лучше. Душ в городах здесь на те изначальные остроги, с каковых города начинались. На факторию, на железнодорожный полустанок, не больше. Человечество плодится, душ на всех не хватает. Где они?

Уходят в тайгу, в темнохвойную, какие из нас березы. Какой терновник. «Surge in vermena, ed in pianta silvestra. / L’Arpie pascendo poi delle sue foglie, / Fanno dolore, ed al dolor finestra».^[1]

Относительно гарпий сомневаюсь, не их климат. Это для невидимых многоярусных джунглей Евросоюза. Когтистый евростандарт. У нас не гарпии, у нас разве что лосиха с губами Анджелины Джоли. «Что стоишь, качаясь, / Тонкая рябина…»

Рябина. Осина. И разумеется, листвяга, ельник, кедрач, пихтовник — весь этот страх Божий, в него мы инвестируем свои души — хоть и невидимые, но ощутимо корявые. Вкладываемся, как и все предыдущие поколения.

Ну а почему в девственную тайгу ступаешь с теми же чувствами, со страхом, как в заброшенную полуразвалившуюся церковь? Зачем лес манит? Чего бы наши дети разговаривали с деревьями? С чего бы вне себя в лунные ночи выли и ухали, цитируя волков да сов?

Она так и не родила, она хотела сначала закрепиться в жизни.

У меня двое. Одного родила та, которая была до нее, второго — та, что появилась после. Оба сына, каждый в свое время, начинали рисовать, конечно, в абстрактном стиле. Дым, всякие закаляки. Первым, нарисованным так, что понятно без пояснений, стали деревья.

 

 

* * *

Благовещенский монастырь на углу Ленина и Девятого января. В притворе — обычная торговля: свечи, правильные книги, брошюры, требы. Уже подойдя к окошку, заметил за спинами прихожан объявление: «Храм закрыт на уборку на 30 минут». Без указания на начало отсчета этого получаса. Купил свечу у послушницы, не поднимающей глаз, отошел в сторону, твердо решив дождаться.

Дети, два колобка лет десяти на двоих, толсто одетые, в плотно завязанных под подбородками шапках. За ними следил со спокойной улыбкой отец. Похоже, измаялись: один что-то лепетал, подвывая все громче, другой бегал от него к отцу и, дергая того за руку, тянул к выходу.

Подвинув меня плечом и чуть не снеся детей сумками, к дверям прошагала дама. И уже занесла руку, чтобы в них забарабанить, как одна створка приоткрылась. Будто и не выглядывая, показала себя монахиня. «Матушка, пропустите с детьми-то, что же такое делается! — запричитала с ходу тетка, переводя сонные бессмысленные глаза с отворившейся двери на темное лицо. — Сестрица, их-то пропустите. Сколько ждать-то».

Монахиня ни на что не могла решиться. Двери открывались, колобок в красном (непонятно, девочка или мальчик, сейчас и их так одевают) закатился внутрь; отец подхватил второго на руки и прошел следом.

Это были девочки — зайдя внутрь, он не стал снимать с них шапки. Дама хотела взять за руку первый шарик, что постарше и побойчей, но не успела — ребенок сам куда-то направился, я уже не видел: пройдя мимо монахини с опустошенным лицом, повернул к массивному столу-кануну.

Поставил заупокойную свечу прямо перед распятием. Она зажглась сразу, не погасла, не упала. Горела ровно и ясно, как надо.

Накануне друг рассказал о случайной связи: та девчонка тоже выбросилась из окна. Не из-за него, конечно, говорил, там был другой и любовь к нему неразделенная. А у него с ней случилось мимолетно, между делом. Они виделись за несколько дней до того, как произошло. Ее словно размагнитили. Он подобрал это слово и повторял его: что-то пошло не так, не получилось — и она размагнитилась.

Наверное, когда случается такое, мы просто не в состоянии искать причины в себе — в тех, кто был рядом с самоубийцей; мы вдруг кажемся себе ничтожными, мы научились всю огромную жизнь неплохо проживать с виной, ощущая ее присутствие, но блокируя, не заостряясь на ней. Мы, конечно, причастны, но человеку, чтобы решиться на такое, надо быть особенным, с его душой должно стрястись нечто… Может, это не мы думаем так, наша плоть, это ее защитный рефлекс. Не знаю. Я отчетливо запомнил, о чем думал в те минуты. Не о себе и Юльке. О ней и о Боге.

Новое чувство, новое знание. Нет, о том я думал и раньше, не в церкви. А теперь я стоял в храме и говорил про себя: «Бога нет».

Его нет, и это не значит ничего. Просто очень жаль.

Если бы Он был, Юлька жила. Она вышла из мира потому, что Его нет. Поводов убить себя могло быть много, но конечная причина все-таки именно в этом, в бесконечной пустоте и холоде, в одиночестве, надо хоть сейчас не хитрить. Бог не давал и не дает о Себе знать, а это все равно, что Его нет.

Думать, что Он явил себя в той аварии, я мог только там и тогда. А сейчас-то? То, что мы тогда выжили, — удачное стечение. Или — для нее — неудачное. Мы же расстались. А не выжили бы — остались вместе.

Какая нам разница — устал Он, покинул нас, задумался о своем, не может нас простить или исполнен презрения, наблюдая. Его нет сейчас рядом, значит, Его нет вовсе.

Если же Он есть, но вот так подчеркивает свое отсутствие рядом с нами — это означает одно: Ему вовсе нас не жалко, Он полон жестокости. А мы — лжи, говоря о какой-то любви Его к нам.

Его нет. Это не означает ничего. Разве что бессмысленность страданий.

Под сводами церкви резали болгаркой, искры сыпались на иконы, на сырой, домываемый швабрами пол, на тазики, полные доверху свечных огарков, на заходящих людей. Засмотрелся на старуху-прихожанку с лицом вроде древнего потемневшего спила: ее морщины выглядели столь же глубокими и убедительными, как вырисованные складки риз на гладких иконах, но напомнили они годичные кольца тех сосен у Академгородка.

С высоты раздалось потрескивание, и, будто не в себе, я машинально поднял глаза — на верхотуре работал сварщик. Зажмурился от ударивших пучков света.

Школа носила имя генерала Карбышева, перед ней находился его бюст, а мы с одноклассницей стояли по бокам в почетном карауле. Пустыми напряженными статуями. Весеннее солнце, снег. Тогда еще не знал о снежной слепоте, впрочем, это и не она была, серьезно глаза не обожгло. Так, нахватался зайчиков. Будто смотрел сквозь закопченное стекло, как луна застилала, поглощала солнце, контуры ближайших домов смазывались, мир терял предметность, передо мной образовывалась снежная пустыня, и она чернела. Под белым всегда чернота, она в основе. Вряд ли я тогда догадывался об этом — скорее всего, просто впервые физически ощутил свои глаза. И то, как их нечто застилает. Я не воображал, что обретаю истинное зрение, я сухо констатировал, что вот я стою в почетном карауле и слепну навсегда. Вокруг уже ничего не было, я остался один, и я стал думать о генерале Карбышеве, как его голого обливали на морозе из шланга водой и он превращался в глыбу льда. Я не должен был шевелиться и закрывать глаза, и я не пошевелился ни разу и смотрел четко вперед, ничего не видя. Я слушал толчки черно-красной крови и думал о генерале. Когда пришла смена, смотрел на себя: как маршировал, рассекая плотную темноту, в до конца известном мне мире, к школе — то была триумфальная поступь победителя. Даже не с Карбышевым, с самим собой, голым и стойким, наперевес. Я поднялся по ступеням в школу и никому ничего не сказал о слепоте, стоял у стенки, но не опирался на нее; минут через двадцать зрение стало возвращаться.

Не могло не вернуться, я бы убедил себя, что — в порядке. Даже продолжая жить во тьме.

Во тьме, которой оборачивается свет — слишком яркий. Сварка на верхотуре была про смерть Юльки, вот эта моментальная серия ослепляющих вспышек, и это не Юлька говорила со мной, не она подавала знак, это нечеловеческое нечто из потусторонних приделов выбросило утробный, такой невозможный свет и залило его мне в глаза.

Ну или это все моя впечатлительность. Чего так не хватало ровной земной Юльке.

Свеча за нее продолжала стоять и гореть тем спокойным огнем, с которым никакая тьма сделать ничего не в состоянии, — здесь, где я, где люди, дома, небо, земля. Только здесь.

 

 

* * *

Глаза привыкают к темноте и начинают в ней видеть, я сейчас начинал понимать. Наверное, не столько про Юлю, сколько про себя. Снова про себя. «Di dirne, come l’anima si lega, / In questi nocchi: e dinne, se tu puoi, / S’alcuna mai da tai membra si spiega».^[2] Мы, когда расставались и она собирала вещи, так и не поговорили. Будто деревянные, будто это нормально — расставаться. И жить потом, и видеться так, будто ничего не было.

Она смотрела на меня, а я делал вид, что не чувствую этого. Делал вид, что мне ничего от нее не нужно, уж тем более разговоров. Слабый тоже может обрести стойкость. Но она ему дается глухотой и слепотой. Это та цена, на которую я согласился.

Что, если она обучилась от меня этой науке быть самим холодом? Впитала, и потом, когда мы проживали уже другие жизни, врозь, она в наши случайные встречи точно так же смеялась и говорила со мной ни о чем — притворяясь? Что, если я чего-то не узнал?

В церкви, уже поворачиваясь к выходу, услышал, как отец девочек, одну держа на руках, звал другую — ту, что в красном: «Юля, Юля!» Ее беззубая сестра рыдала в голос, и щеки у отца были все мокрые, но он по-прежнему безмятежно и как-то тягуче улыбался; сверху летели искры.

«Юля!»

Юля вынырнула откуда-то из-под моих ног: «Папа, ты тоже плачешь?»

Она продолжала куда-то бежать, задрав голову и смотря на отца, и вре́залась в ведро с грязной водой.

«Ава-лия!» — ведро опрокинулось вместе с девочкой.

Поднявшись, не заголосила, не заплакала, а весело, с вызовом топнула ногой в лужу, разбрызгивая грязь. Еще. И еще. С искаженным в задоре лицом, мокрая и счастливая девочка побежала от монашек по растекающейся черной воде.

Я стоял и смотрел на них, безмолвно, сосредоточенно гоняющихся по храму за неуловимым ребенком в красном.

Приходя из школы имени генерала Карбышева, шел в школу художественную — мимо драмтеатра. Одна из афиш программировала (пьеса шла много лет): «Деревья умирают стоя». Нет, и мысли не было посмотреть, даже не знаю, о чем спектакль, — зачем? Вот, все сказано в трех словах, именно то, что надо в этой жизни, что имеет смысл. Деревья — чем не идеал? Они стойкие и прямые, воплощенная воля, они выживают и в полном одиночестве, каждое — как произведение искусства. Чем выгодно отличаются от людей. Зачем смотреть на людей, слушать? О чем и как было говорить с Юлькой?

Людям то ли повезло, то ли нет с мелкой моторикой пальцев, с речью, но они такие же, из того же мира, что камни, деревья, звери. Достигнув половой зрелости, самцы становятся необщительными и агрессивными. Отделяют себя в пространстве. Рыси молчат. Яки. Черепахи. Самцы вопят, ревут, кричат, завывают, лишь когда приходит пора спариваться.

А у лягух — почему мы не они? — немы самки. Сказка про говорящую лягушку-царевну — сказка. Квакают самцы, у самок нет голоса, он может прорезаться лишь от невыносимой боли.

А что говорить-то в самом деле? Болтают никчемные птицы, всегда ассоциировавшиеся с неприятностями, со смертью. Всегда, когда заболевали дети, накануне ко мне в подъезд, а несколько раз и домой, залетали голуби или синицы. Они долбят в окна, сидят подолгу на карнизах, балконе, гадят. Гарпии, сестрицы, подогнанные под масштаб времен. Не реагируют на колокольный звон, их могут прогнать лишь звуки труб из Института искусств; из духовой меди особо эффективен тромбон, напоминающий гул и скрип неведомых дверей, куда больше гаражных и ржавее.

Юлька. Миры рухнули бы, небо упало на землю — а с ней иначе у меня бы не получилось. Нам до нас никогда не добраться, только в окно смотреть, только рукой помахать. Два сапога пара, и оба левые. Полные синглы, жалкие, никчемные.

Ну разговаривали бы. Кому слова помогли.

Как нам из своих скорлуп выбираться, из-под коры, замкнутым, плененным собой, собой стиснутым.

Вышел и стоял еще у церкви, тер лоб. Мой отец так делал, вот теперь я. Тер с такой силой, с такими стыдом и виной, будто хотел стереть себя в порошок. Умел бы, завыл на всю округу. Стать шариком, стать чем-то, никем, стать деревом.

Рядом с монастырем — два микроавтобуса с тувинскими номерами, забитые тюками под потолок, мешки и на крыше, на них — шины, не менее четырех, и забортированные колеса, все туго перевязано веревками. Это обычные тувинские челноки, наезжающие в китайский торговый город за товаром. Видимо, там, как обычно, забита парковка, а здесь, перед монастырем, место есть. Уже затарились под завязку, теперь на их почти лысых стершихся покрышках — дно машин на земле — обратно через перевалы.

Что такого они все возят отсюда столь упорно?

Когда уже оказался дома на балконе, ощущая беспричинную боль в правом запястье, вновь увидел ту сердобольную и пробивную тетку с сумками — из храма. Она остановилась, рассы`пала из кулька крошки, к ней слетались воробьи. Потом по снегу чинно подошли две лоснящиеся вороны. Запиликала дверь подъезда. Сосед, выходящий из запоя и ставший почти тенью (на него даже птахи не отреагировали), понес на помойку прямой скелет новогодней пихты.

Вороны не клевали хлебные крошки, лишь посматривали иногда на них. Просто ходили по упавшему и тихо лежащему снегу; им, судя по всему, нравилось, как он поскрипывает под их прогулочной поступью.

В небо смотреть было больно, от этого голого света болели глаза. День на редкость светлый. Глаза отдыхали на языческой тайге — она начиналась на правобережье в пределах ясной видимости. Даже такие снегопады, как этой зимой, не могли покрыть ее и упокоить, и даже в глубоких ущельях, я почти наверняка это знал, вершины деревьев торчат из снегов. Сопки на правом берегу, покрытые зеленым и матовым белым, прижимали нелепые хрущевки и давно разоренные заводы к большой темной реке.

Через час пошел снег, это ритуал: крупные хлопья что-то радостное вытанцовывали, перед тем как лечь и соединиться со всеми своими.

«Знать, ей, сиротине, / Век одной качаться»? Уж нет. Не договорили, не дотянулись друг до друга. Вот и будем все стоять в снегах рядом, хоть и чужие, днем и ночью, уже ничего из себя не представляющие, чистые, прямые, теплые, круг за кругом, кольцо к кольцу, только дышать, только шептаться под солнцем и темнеть от его жара, и светлеть от холода, и не гнуться под ветрами, каменеть. Состаримся — тогда уж упадем. И чтоб сначала — я. Деревья не убивают себя. Исправим, мы всё исправим.

На следующий Новый год впервые за свое отцовство не срубил детям елку. Купил китайскую, искусственную, некрасивую.

 

---

1. «Зерно в побег и в ствол превращено; / И гарпии, кормясь его листами, / Боль создают и боли той окно» (Алигьери Данте. Божественная комедия; пер. с итал. М. Лозинского).

2. «Поведай нам, как душу в плен берут / Узлы ветвей; поведай, если можно, / Выходят ли когда из этих пут» (Алигьери Данте. Божественная комедия; пер. с итал. М. Лозинского).