ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Ибрагим Шаов

Привитая груша

Рассказ

Осенью он приходил к груше. Доставал дощечку и карандаш, описывал дерево, мерил обхват ствола, считал плодоносящие ветви. Потом находил шов старой прививки и, помедлив, проводил по нему ногтем — слушал запах. Иногда он оборачивался на хруст ветки — и между стволами будто мелькала тень черного коня.

Он помнил, как здесь когда-то колосились поля и тянулись до горизонта плодовые сады. Весной деревья стояли в белых венцах; пахло цветами и травой. По узким тропинкам бегали дети. Вода была прозрачна. Юноши купали у берегов коней. Жили неторопливо: работа, праздники, хлеб, дым, чистая вода.

Аулы опустели, люди ушли за море. По бедности или болезни остались несколько семей. Держались за старую землю.

Ибрагим с семьей жил почти у кромки леса. От порога вела протоптанная тропа в чащу; у двери на гвозде всегда висела седельная сумка. По вечерам от леса тянуло сырой листвой и влагой. Ибрагим задерживался у порога, вслушивался.

От той жизни почти ничего не осталось. В лесу, возле ручья, стоит лишь одна старая груша — ей четыреста лет. На толстом стволе — рубцы старой прививки. Она еще плодоносит. Осенью под кроной лежат терпкие плоды. Птицы клюют их до поздних морозов. Старики в кунацкой у огня говорили, что вкус этих плодов хранит память о тех, кто жил здесь прежде. Ибрагим надрезал ножом теплый плод, подносил к лицу, слушал запах. Ветви груши тянутся в небо, корни уходят глубоко. Кажется, дерево держит и прошлое, и то, что будет.

Ранней весной по просеке потянулись обозы: тяжелые подводы, скрип без смазки; в оглоблях коровы и тощие лошади. На телегах — простая утварь. Женщины держали на руках младенцев, старики сидели, прикрывая руками глаза от сырого ветра. Дети шли рядом босиком, держась за подводы.

Люди становились у пепелищ — кто где. Ставили накосо жердины, крыли их сырой корой и ветошью. Некоторые копали землянки, стены поджимали дерном. К вечеру над поляной тянулся дым: на каждом огне кипел чугунок, дымила сырая щепа. Ночью слышно было, как трещит свежий шест и как по кругу ходит корова, непривычная к упряжи.

Утром они пытались брать землю. Плуг ходил юзом, борозда уводила в сторону. Мужики ругались вполголоса, утирали пот рукавом. Женщины таскали воду из ручья в ведрах, переливали ее в бочку, дети держались за матерей. На ветру с провисших веревок сушилось мокрое тряпье.

Слух о том, что в стороне живет человек, знающий землю, дошел до обозов не сразу. Через несколько дней, под вечер, у двора у кромки леса остановился молодой парень, лет двадцати. Зипун на нем сидел великовато, пояс затянут туго; рукава аккуратно подоткнуты. В руках — снятая шапка; перед тем как подойти, обтер лапти о траву. На порог не ступил, держался боком, в окно не заглядывал. На щеке — тонкая царапина от ветки; пальцы — потрескавшиеся, но чистые. Он долго смотрел на протоптанную тропу в чащу и на седельную сумку на гвозде, потом тихо постучал костяшками об косяк. Подождал и сказал негромко:

— Добрый вечер.

Дверь приоткрылась, звякнула скоба. Вышел Ибрагим. Держал голову высоко; коротко тронул усы. Постоял, вглядываясь в парня, перевел взгляд на тропу и на сумку.

— Здравствуйте, — сказал парень. — Я Иван.

Ибрагим ответил не сразу, глухо, на своем. В доме кто-то кашлянул. Он помолчал и сказал по-русски:

— Слушаю.

— Помогите, — сказал Иван, опуская глаза. — Не берет земля. Плуг пляшет. Крыша течет. Воды нет: не знаем, где копать колодец. Люди устали. Дети…

Ибрагим стоял, опершись ладонью о косяк, молчал. Из-за сарая протянулось тонкое ржание. Иван невольно обернулся и снова посмотрел на него.

— Нет, — сказал Ибрагим и провел ладонью по бороде.

Иван будто не услышал:

— Хоть подскажите, где воду копать…

— Не скажу, — ответил Ибрагим. — Ищите.

— У нас дети… — тихо сказал Иван.

— Уходи, — произнес Ибрагим, чуть приподняв подбородок, и снял ладонь с косяка.

Дверь закрылась, звякнула скоба. Иван постоял, натянул шапку и пошел к дороге. За сараем еще раз протянулось тонкое ржание.

В доме было тихо. На низкой постели у стены лежала жена Ибрагима. Дышала часто, коротко; кашель сгибал ее пополам и долго не отпускал. На столике у изголовья — чашка молока, ступка с травой, чистый платок. У окна висел кувшин с водой; рядом на гвозде — связка сушеных трав.

На лежанке у окна, застеленной кошмой, сидел их единственный сын, лет десяти. Чинил ремешок, держал зубами край шнура. Ноги босые, пятки в глине. Поднял глаза на отца — серьезные, темные — и снова опустил, не спрашивая.

— Кто? — спросила женщина, не поворачивая головы.

— Мыжыкъ^[1], — сказал Ибрагим. — Помощи просил.

Она помолчала и поправила платок у горла.

Под вечер Ибрагим развел огонь, подвесил котелок. Налил жене теплой воды с травой. Мальчик поднес миску обеими руками и стоял, пока она пила. Потом выбежал во двор, принес охапку тонких дров, аккуратно подложил под очаг.

Ночью женщина долго не засыпала. Слушала капли с крыши — в бадью, как меру времени. За сараем тянулось редкое ржание; лес отзывался глухо. Мальчик лежал на кошме у окна, накрывшись старым бурым пологом, и, не открывая глаз, сверялся с этими звуками, как с уроком. Утром она позвала Ибрагима.

Он сел на край лежанки.

Она подождала. Кашлянула, закрыла рот платком.

— Детей жалко, — сказала тихо.

Ибрагим вскочил и поспешно накинул черкеску. Газырницы^[2] на груди пусты; кинжал не носил давно. Вышел во двор, скинул с жерди попону, достал седло с высокой лукой. Вывел черного коня — высокого, сухоногого, с тонкой головой. Шерсть блестела, как мокрый камень; уши ходили, ловя его голос. Он затянул сыромятную подпругу, проверил пряжку, опустил стремя и сел.

Сначала конь пошел шагом, потом взял рысь. Ибрагим коротко тронул его пяткой — конь подался вперед, и галоп пошел ровный, упругий. Он пустил коня прямо через стоянки, меж подвод и косых построек. Дым бил в лицо, искры липли к черкеске. Собаки сорвались, рассыпались. С разных мест крикнули: «Черкес! Черкес!»

Он держал повод коротко и тут же отпускал, будто спорил сам с собой. На просеке гнал во весь опор; ветер слезил глаза. Он скакал по своим местам, но запахи были чужие.

Наутро Ибрагим прошел лесом к краю поляны. Недалеко копошились люди: один держал плуг, двое тянули веревку, женщина носила воду в железном ведре, дети шли за ней по грязи. Земля у колеи блестела, тяжелая. Ибрагим спустился ниже — к месту, где в траве темнела глина. Постоял, тронул ногой кочку, вдохнул. Потом воткнул в землю тонкую ветку и каблуком прочертил дугу.

— Здесь, — сказал он негромко, когда Иван подошел ближе. — Глина плачет. Копайте шире.

Иван кивнул, не поднимая глаз.

— Спасибо.

— Копайте, — повторил Ибрагим.

К вечеру в яме заблестела вода: сначала мутная, потом чище. Женщины носили ее в бочку, дети плескали в ладонях. Мужики сидели на краю и молча смотрели, как набирается.

На другой день под вечер к дому у кромки леса пришел Иван. В руках нес круглый хлеб, обернутый полотном.

— Спасибо за воду, — сказал он. — Без вас бы не вышло.

Ибрагим стоял в проеме, держал дверь ладонью.

— Не надо меня благодарить, — сказал он. — Земля сама дает.

Иван замялся, глядя в сторону.

— Скажу прямо, — произнес он. — Дайте коня на пахоту. Хоть на день.

Ибрагим помолчал.

— Не под плуг он, — ответил.

Иван опустил глаза.

— Понимаю. Но силы нет…

— Не дам, — сказал Ибрагим и закрыл дверь.

В ближайшие дни он держался в стороне. Но дело показывал. Камыш на крыше велел класть внакрой, связки подтягивать теснее, край подтыкать. Улей поставил в тени, под ветром. С Иваном сходил к оврагу за диким медом: под корой темнели соты в дупле; с дымом пчелы сидели тихо. На пашне сказал просто: сеять реже и глубже, по дождю; межи держать прямыми.

К середине лета по стоянкам пошла оспа. Сначала у ребят — жар и мелкие пятна на лбу. Женщины испугались. Ибрагим принес чистую иглу, нить и бумажный сверток с сухой корочкой. Делал маленький надрез и вкладывал крупинку — как прививали грушу. Детей укладывали на лежанки. Переносили быстро; к третьему дню становилось легче.

— Вы спасли, — сказал Иван.

— Так у нас делают, — ответил Ибрагим.

Вскоре в доме стало тише. Женщина кашляла чаще. На платке оставались ржавые точки. Она долго не могла отдышаться и просила открыть окно, потом закрыть. Сын подогревал молоко, крошил в чашку сушеную траву, держал, пока она пила. Ночью он слушал ее стон — тихий, как молитва.

Из леса тянуло прохладой и запахом мха. В один из дней Ибрагим вынес из дома узкую доску, поставил у стены. К вечеру женщины из соседних дворов пришли помочь. Тихо. Без слов. Утром он похоронил жену у себя во дворе — там, где уже было три холмика. Положил на могилу плоский камень. Сын стоял неподвижно, прижимая к груди пустой ковш.

С тех пор Ибрагим худел. Под кожей резко обозначились ключицы. К ночи его бил озноб. Он кашлял, закрывая рот платком. В один из вечеров, когда дым тонко тянулся от костров на просеке, он послал мальчика за Иваном.

Иван вошел, снял шапку у двери.

— Звали?

Ибрагим сидел на лежанке, укрытый бурым пологом, борода редела на подбородке. Он кивнул на двор.

— Конь мой, — сказал тихо. — Возьми. Мне уже не держать.

Ночью ему снились жена, дети и деревья. К утру дыхание стало редким и тихим. К полудню он уже не дышал. Сын сидел на пороге, держал шапку в руках и смотрел на тропу в чащу.

Люди пришли, помогли. Похоронили Ибрагима рядом с женой. В углу двора стало на один холм больше.

К вечеру Иван пришел с веревкой и уздой. Конь стоял у плетня. Он долго гладил его по шее, говорил тихо. Черная шерсть блестела в последнем свете. Иван надел узду, вывел коня со двора. Мальчик шел рядом, держась за ремешок.

За плетнем конь вздрогнул и дернул головой. Повод выскочил из руки. Он рванулся, с места взял рысь, потом — галоп и ушел по просеке к горам. Черная тень несколько раз мелькнула меж стволами — и исчезла.

Иван постоял, понимая: не все берет ярмо.

— Пойдешь к нам? — спросил он мальчика. — Дом у нас тесный, зато теплый. Хлеб есть.

Мальчик кивнул. Оглянулся на двор, на свежие холмы, на дверь, где звякнула скоба, и пошел за Иваном — бережно, как привой к крепкому подвою.

Осенью он все так же приходил к груше: обходил ствол, нащупывал пальцами старый шов и каждый раз убеждался — держит.

1. Русский (адыг.).

2. Специальные кармашки-гнезда на мужской кавказской черкеске или нагрудные патронташи, предназначенные для ношения газырей (готовых ружейных зарядов и патронов).