ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Александр Рязанцев. Хлеб, вино и одиночество.

М.: Синяя гора; Саратов: Амирит, 2025

Испокон веков писатели создавали сборники рассказов, объединенных героями и темами. Прием давно стал классикой, и его можно найти в любом литературном жанре. Циклы рассказов с общими персонажами встречаются в русской лирической прозе («Записки охотника» Тургенева), в отечественном социальном очеркизме («Нравы Растеряевой улицы» Глеба Успенского), в мировой прозе («Девять рассказов» Джерома Сэлинджера), в приключенческой литературе («Записки о Шерлоке Холмсе» Конан Дойла, истории О. Генри о симпатичных жуликах Джеффе Питерсе и Энди Таккере), в детских книжках (автобиографический цикл Зощенко про Лёлю и Миньку).

Современные российские авторы активно ищут новые формы для малой прозы со «сквозными» героями. У кого-то рассказы в итоге выстраиваются практически в роман. Нечто подобное делает и Александр Рязанцев в новом сборнике рассказов «Хлеб, вино и одиночество». Но наш автор не сформировал из рассказов роман, а составил единое по концепции и тематике пространство, проникнутое атмосферой рассуждений о природе и, так сказать, изнанке творчества. Критик Константин Комаров справедливо отметил в предисловии: «Небольшая по объему книга смотрится цельной и композиционно продуманной. Самодостаточные рассказы объединяются в книжное единство целостностью и объемностью авторской оптики, перекликающимися мотивами и сквозными персонажами, поэтичными, порой „рифмующимися“ („Долгая ночь“ — „Душной ночью в Душанбе“) названиями, сквозной интонацией обостреннососредоточенного переживания мира в себе и себя в мире, а главное — точно пойманным „чувством полуяви“…»

Кстати, сборник снабжен еще и послесловием Ивана Короткова. Замечания обоих читателей точны и лестны для писателя, но, по мне, два пояснения избыточны в сравнительно небольшой по объему книге.

Ранее я знала Рязанцева в основном как коллегу — литературного критика. Перефразируем Довлатова: все критики мечтают написать много рассказов и выпустить их отдельным сборником. Я бы сказала, что по рассказам Рязанцева видно: их написал литературный критик. В книге много описаний творческих занятий, и среди них литература преобладает. Персонажи Рязанцева то пишут некие тексты, то сидят на поэтических чтениях, то занимаются на литсеминарах… И в целом ряде историй, начиная с той, по которой названа книга, фигурируют представители нашей профессии — литературные критики.

Рассказ «Хлеб, вино и одиночество» — по объему скорее повесть. Его главный герой представлен в необычном ракурсе: эстет и ехидный умник переживает человеческую драму. Под пером Рязанцева критик из «небритого неряхи в дорогих очках», капризного «оценщика» поэтических чтений в баре, не выдержавшего четырнадцатого слова «боль» за десять минут, быстро превращается в растерянного мужчину, неспособного дозвониться до поэтессы-возлюбленной и всерьез испугавшегося, что та оставила его. Внезапное одиночество скрашивают критику, правильно, хлеб и вино, компания поэта Мити Беспалого по прозвищу Колобок, стихийная уборка квартиры — и строки Омара Хайяма:

По воле Господа для тех покоен свет,

Кому число «один» превыше всех сует.

Кто вместо нечета счет начинает с чета,

Так он уже не в счет: ему покоя нет.

Когда критик уже смиряется с распадом отношений, поэтесса возвращается: она уезжала на семинар, бойфренда предупредила, но он спьяну забыл… И вот уже он успокоился и снова «не в силах решить — доставать кольцо из кармана или нет». Штрих к психологическому портрету меткий и едкий. «Критик посмотрел ей в глаза — и увидел, что не только он один в эти дни всерьез думал об их отношениях. Каждый размышлял, что делать дальше. И как знать — не прочитай он Омара Хайяма, лежавшего сейчас на тумбочке, пришла бы она?»

Литературные сцены и персонажи в книге кочуют из рассказа в рассказ. Тот же поэт Митя Беспалый составит «фон» событиям еще нескольких историй. Да и Омар Хайям присутствует тут не только своим бессмертным наследием. Сборник замыкает обаятельная фантасмагория «Душной ночью в Душанбе». Ее герой-рассказчик, молодой журналист, пишущий о культуре, в командировке в Таджикистан принимает самсу и вино из рук старика, оказавшегося не кем иным, как Хайямом, любуется с ним ночным городом с башни, а вернувшись в гостиничный номер, торопится написать статью об этой волшебной ночи и доложить о ней редактору. Последняя фраза рассказа — она же заключительная фраза книги: «Здравствуйте, Александр Сергеевич…» — придает творческой дерзости всей композиции. Она звучит как щедрый аванс или заявка на будущее. Как знать, не сведет ли нас в следующих рассказах Рязанцев с Пушкиным либо Грибоедовым… После пребывания «с Хайямом на дружеской ноге» это уже не удивит.

Численный перевес в книге рассказов о деятелях литературы и эпизодах из их жизни можно было бы счесть некоторой слабиной. Она в том, что автор пишет о «своем» хорошо знакомом и изученном мире, возможно, частью основываясь на личных переживаниях. Но, к счастью, сборник «Хлеб, вино и одиночество» не только автопсихологический, но и просто психологический. Рязанцеву интересны состояния человеческих душ в моменты потрясений и испытаний, несерьезных в глобальном смысле, но болезненных для самих персонажей. Например, одна из его магистральных тем в этой книге — то, что люди искусства слишком дорожат своей самодостаточностью и поэтому не делают шаг к окружающим, даже близким. Отсюда и «одиночество», вынесенное в заглавие и для персонажей Рязанцева зачастую не только предпочтительное — необходимое, как дыхание и чтение. Именно так: в сборнике много и охотно читают книги, даже такие «несерьезные», как «Убийства по алфавиту» Кристи, — но чтение для автора из тех процессов, без которых немыслимо бытие. То ли снова критическая специализация прозаика заявила о себе; то ли чтение — лучший способ увести творца и его аудиторию в бессознательное состояние «полуяви», столь необходимое для искусства.

Особенно ярко и «полуявь», и погоня за самодостаточностью и самореализацией прописаны в рассказе «Анива». Сын с тоской наблюдает, как дрязги между родителями уничтожают их семью. Мать считает себя гениальной художницей, а отец указывает жене на бесплодность (в финансовом смысле) ее творчества. Бытовые споры в этой истории, поданной глазами ребенка, претерпевают мощную драматическую трансформацию и уводят всех троих в какую-то фантастическую реальность, видимую не явно, а «в уличном свете, расплывающемся в каплях воды». В этом мире мама может рисовать сколько ей угодно, не обращая внимания ни на членов семьи, ни на непогоду: «Дождь смывал картину, и мама терпеливо начинала работу заново». Это не только служение искусству и красоте мира, но и принесение в жертву оному служению обыкновенных человеческих чувств. Поэтому в целом сборник «Хлеб, вино и одиночество» можно рассматривать и как комплекс авторских заметок о психологии творческих людей, облеченных в художественную форму.

Об этой форме стоит сказать, что в исполнении Рязанцева литературный феномен «прозы критика» оказывается легким, элегантным, ненавязчивым просвещением широкой аудитории. Несмотря на содержательность, от типичного «интеллектуального слога» ее отличает умение крепко построить историю и качественно ее рассказать. Удачное сочетание!

Елена Сафронова