ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Ирина Богатырева. Золотое время: Роман.

М.: АСТ — Редакция Елены Шубиной, 2025

«Золотое время» — роман против гравитации. Плотное стремится вверх, пустота весит тонну. Камень идет не кругами, а вглубь, пробивая мерзлоту. Вместо сюжетного дома — колодец в ад. Роман-оксюморон: высокое сплавлено с низменным тоской. Богатырева берет триаду «Тело — Душа — Бог» и меняет полярность. Камлание звучит как рапорт диспетчера.

Текст начинается с удара под дых, лишая читателя спасительной дистанции наблюдателя. Первая же страница застает героиню Воллу в момент сексуального насилия: тошнота от ужаса, ледяной пот на пояснице. Читатель физически проживает этот физиологический шок. Когда психика отказывается вмещать травму надвигающегося замужества, тело берет удар на себя. Оно становится единственным честным языком романа: кожа горит сыпью, сердце заходится в тахикардии, конечности немеют. Это проза, где материя кричит от боли.

Композиционно мир книги лишен привычной хронологии. Три времени наложены друг на друга слоями неисправной голограммы. Внизу глухо ворочается сибирская древность рода Камлаков — цикличное время, тяжелый язык без знаков препинания, имитирующий ритм шаманского бормотания. Наверху лязгает советская реальность заводов и аэродромов, измеряемая жестким регламентом летчика Ильдара и сухим канцелярским новоязом («камсек», «холтер», «драфт»). А поверх всего этого разлит сюрреалистический космос мертвых. Эти речевые потоки текут параллельно, но стоит им соприкоснуться, происходит короткое замыкание смыслов.

Сакральное у Богатыревой напрочь лишено величия. Ее олимп — это замызганный иркутский бар «БарДо». Анарта, бог любви, выглядит как усталый пикапер, прячущий лицо в воротник от сквозняка. Матерь Мира носит медицинскую маску, спасаясь от вируса, который сама же принесла из мира людей. Разница между небожителем и кассиршей из супермаркета лишь в том, что первый чуть выше ростом, но также одинок и смертельно устал. Оказывается, вечность пахнет хлоркой и несет те же бытовые страхи. Особенно показательна сцена ссоры Виры и Вирсы (бога дождя и бога ветра), которые делят территорию прямо на глазах у Матери Мира. Божественное здесь слишком человеческое, и именно поэтому оно пугает.

Скрепляющим элементом всей конструкции выступает река Сэгэде — кровеносная система текста. Ее ледяное течение ощущается под кожей героев; вода оседает илом на зубах, смешивая запах протухшей рыбы с металлическим выхлопом авиадвигателей. Поиск шаманской силы оборачивается путешествием по искривленной реальности, где грань между явью, сном и легендой перестает существовать. Герой избавляется от статуса исторического обломка только в момент полной капитуляции перед стихией. Отпустив себя в течение, он восстанавливает свою плоть из трех элементов: праха предков, заводской стали и разреженного воздуха небесного мира.

Текст невозможно сфокусировать. Он лишен монологической гладкости, потому что написан для глаз с разным астигматизмом. С одной стороны плывет глухое, утробное бормотание мифа: аллитерации сибирского говора тянутся вязкой смолой, намеренно размывая очертания букв, лишая речь четкого контура и субъектности, — это зрение человека, смотрящего сквозь толщу таежной воды. Ему вторит жесткий металлический лязг техноязыка Ильдара — рубленый телеграфный стиль лазерной гравировки, режущий бумагу острыми гранями без полутонов, где каждое слово отсекает полутона, превращая бытие в сухую схему печатной платы. Язык функционирует как битые очки: архаичное марево сталкивается со стерильной геометрией линий, рождая лингвистическую резь в глазах. Читатель физически страдает от невозможности настроить резкость между двумя этими линзами.

Уникальность оптики Богатыревой состоит в переводе человеческих страстей на язык тектонических процессов. Насилие лишено личной воли — это холодный закон метаморфизма. Огромное давление среды неизбежно трансформирует породу, рождая новые кристаллические структуры через разломы и чудовищный жар. Боль здесь работает как магма. Чем сильнее корежит плоть, тем выше температура внутри земной коры тела. Текст покидает плоскость социальной истории и переходит в масштаб планетарной геологии. Волла страдает не от нанесенного оскорбления — камню не бывает стыдно. Она мутирует. Ее нервная система — это жила кварца, способная генерировать пьезоэлектрический заряд под давлением ледника.

При анализе поэтики текст обнаруживает неожиданную параллель с эстетикой Виктора Пелевина периода «Священной книги оборотня», Дмитрия Данилова времен «Горизонтального положения» и раннего Алексея Сальникова. Всех троих роднит работа с инертным грунтом повседневности, но вектор движения принципиально разный. Пелевин использует бытовой абсурд как трамплин для ухода в холодные слои интеллектуальной метафизики; Данилов находит в окоченевшем быте точку стоического нуля; Сальников растворяет мистику в теплой хтони, подобно дешевой водке.

Богатырева выбирает иную траекторию. Если Пелевин возгоняет грязь в кристалл идеи, Ирина намеренно прессует эту породу под высоким напряжением, выдавливая сукровицу и гной. Если Данилов предлагает анестезию абсолютным холодом, она фиксирует лихорадочный тремор расплавленной стали. На фоне сальниковского тягучего гудрона, в котором вязнут чудеса, мистика Богатыревой концентрируется до плотности азотной кислоты или жидкого азота — веществ, мгновенно выжигающих или вымораживающих органику дотла. Здесь же кроется отличие от Евгении Некрасовой: если та залатывает дыру в душе ребенка сказкой, то Богатырева использует душу как топливо для вечной машины времени.

В разговоре о наследовании травмы неизбежен Роман Сенчин. Оба автора фиксируют точку замерзания жизни под давлением ландшафта, но природа распада у них принципиально разная. У Сенчина энтропия вызывает свинцовую тоску и фатальное смирение — быт убивает тихо, превращая грязь в экзистенциальный тупик. Богатырева берет ту же фактуру гниения, но пропускает через нее ток высокого напряжения. Там, где герои Сенчина находят покой в физической немощи, у рецензируемого автора конвульсии выдавливают пульсацию живого — здесь должен быть труп.

«Золотое время» — это роман о невозможности синтеза. Попытка Варны совместить небо и землю заканчивается переломом ноги. Попытка Воллы соединить родовую покорность и личную волю приводит к проклятию рода. Финал подводит к страшному выводу: круговорот насилия неостановим. Приказ убить исполняется мертвым сыном через два года. Болезнь передается как эстафетная палочка.

За внешней чернотой скрывается суровая форма гуманизма. Герои проигрывают битву мирозданию, но отказываются сдаваться: Ильдар ищет могилу той, кого никогда не знал, Варна хромает в кузню, а мертвый Зотан смотрит в небо сквозь каркас крыльев. Их стоицизм лишен пафоса — это просто физика сопротивления материала.

Богатырева написала большой роман о том, что линейного времени нет — есть лишь инерция старой боли, толкающая нас вперед. Мы скованы общей кровью и общей виной за тех, чьи жизни были сожжены без остатка, чтобы обеспечить реактивную тягу нашему поколению. Наше настоящее стоит на костях прошлого буквально: физика романа неумолима. Это жестокий диагноз поколению, которое думает, что контролирует жизнь гаджетами. Автор показывает: сколько ни строй крылья из дюраля, смерть остается реальной. Проза Богатыревой неудобна, она царапает гортань, но именно поэтому звучит правдивее любой исповеди, пока древняя тьма дышит тебе в затылок.

Анатолий Валевский