ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Александр Нилин. Неокончательный диагноз: роман отложенной жизни.

М.: АСТ—Редакция Елены Шубиной, 2026

Какая она, эта проза? Если одним словом — пожалуй, теплая. В хорошем смысле, не в лаодикийском. В том смысле, что в ней тепло. Уютно. Относительно безопасно. Хотя угроза впасть в сентиментальность и грусть для чувствительного читателя есть… Но и только. Несмотря на то что автору за восемьдесят и он постоянно напоминает нам об этом, экзистенциальный холодок нас не очень-то беспокоит. Мир хорош. Во всяком случае, автору здесь комфортно и — главное — интересно. «Я — не азартный человек, но живу ПОСЛЕ восьмидесяти все-таки с азартом — не доживать, а жить, не утратив иллюзий…» — сообщает он, как бы подмигивая Ларошфуко, слова которого выносит в эпиграф: «Не все умеют быть стариками».

Ненавязчиво, но решительно, без длинных преамбул, с места в карьер начинает Александр Нилин повествование о себе и о людях, с которыми встречался как на широких, продуваемых ветрами истории проспектах, так и в тихих переулках и укромных тупичках частной жизни. Жизни как будто прожитой, но продолжающей проживаться — отчасти в настоящем, отчасти в прошедшем. Поток воспоминаний совершает виражи и круговороты, один рассказ перетекает в другой, сюжет вплетается в сюжет: начав читать про Бориса Ардова, не замечаем, как читаем уже про Алексея Габриловича, потом вдруг возникает Борис Ельцин, Александр Дюма со своими мушкетерами, Василий Гроссман — и так далее о друзьях, об их женах, о шахматах и шахматистах Ботвиннике, Спасском, Фишере. Интонация приятельской болтовни, кухонного разговора — текучая, легкая увлекает все дальше, не давая поставить точку — хотя бы промежуточную.

Казалось бы, что нам в чужих болячках, в чужих снах, в чьих-то любимых женских именах? И в чьих-то самокопаниях? Что может быть скучнее — а вот нет же. И читаем, читаем — например, о яблоках. О врачах. О ковиде. Потому, разумеется, что Александр Нилин — человек недюжинный: писатель, сын писателя, муж известного литературного критика, спортивный журналист, переделкинский житель, ордынский завсегдатай, многих видавший, многих и многое знавший, у самого Леонида Ильича и у потомков Иосифа Виссарионовича дома мед-пиво пивший. Но еще и потому, что, погружаясь в автобиографическую прозу Нилина, мы погружаемся в полузабытое уже минувшее, а главное — волей-неволей вовлекаемся в доверительный, по­чти задушевный разговор. Выслушиваем исповедь — тихую, ненавязчивую, сдобренную самоиронией и незлым юмором.

Кроме того, автор, как говорится, подкупает той откровенностью, с которой признаётся во множестве своих недостатков: неуклюжести и безрукости, неравнодушию к веселящим напиткам, феноменальной физической лени, «тяжелом характере» (не верю!), эгоцентризме, болезненной застенчивости (объясняемой им самим тайным тщеславием), склонности к житейскому лицедейству (прежде всего как способу преодоления упомянутой застенчивости) и т. д. Мемуарист простодушно признается, что не читал Джойса, не силен в математике, не имеет способности к языкам, не разбирается в «иностранных тачках», не очень смел с женщинами (тут, впрочем, опять верится с трудом — само повествование трижды женатого, многолюбивого автора это опровергает). Импонирует и его трогательное отношение к жене, и болезненная совестливость, которая многим могла бы показаться чрезмерной (ну оприходовал первую встречную в тамбуре общего вагона, ну с кем не бывает, чего уж спустя столько лет угрызаться). И вообще дядька симпатичный — этакий добродушный увалень-мажор, интеллигент-выпивоха, при всем своем самоедстве представляющий удобную мишень для диванных моралистов (связь с замужней женщиной и многочисленные алкогольно-эротические приключения упоминаются мимоходом как нечто само собой разумеющееся — впрочем, это характеризует скорее не человека, а среду его обитания, советскую полубогему вообще). К перечню недостатков можно было бы при желании добавить легкую форму тщеславия — иной раз кажется, что автор вскользь нет-нет да и похвастается перед читателем чем-нибудь эдаким (например, наличием в донжуанском списке внучки «вождя народов»). Впрочем, это качество живое, человеческое, почти детское — поэтому вполне может быть записано в графу положительных свойств (смайлик).

Едва ли не единственное достоинство, признаваемое за собой автором, — хорошая память. Но память — это не просто способность хранить информацию, это в случае Александра Нилина нечто гораздо более значимое, практически судьбоносное. «Главный страх <…> остаться наедине со своей памятью. Тем не менее личная память, если доверяешь ей — и прежде всего ей, — единственный залог твоего суверенитета», — размышляет он. И продолжает вспоминать людей и события. За восемьдесят с лишним прожитых лет с кем только не сводила веселая московская жизнь! Круг общения впечатляет космической широтой, пестротой и обилием громких имен. Тут и Анна Ахматова (со своими «сиротами»), и Валентин Катаев, и Виктор Шкловский, и Юрий Трифонов, и Василий Аксенов, и семья Ардовых, и братья Вайнеры, и Фаина Раневская, и Михаил Ромм, и Владимир Высоцкий, и Владимир Познер, и Игорь Кио. Звездных друзей и знакомых у автора было так много, что легион их теней для удобства можно разделить на когорты и центурии. Вот, к примеру, герои спорта, вот журналисты, вот литераторы. Вот довольно многочисленный отряд представителей волшебного мира кино: Олег Ефремов, Виктор Мережко, отец и сын Габриловичи, Ролан Быков, Майя Булгакова, Павел Финн, звезды черно-белого советского экрана Петр Алейников и Борис Андреев и проч. и проч. Или вот, например, особое подразделение, состоящее из детей и внуков кремлевских небожителей: Светлана Фурцева, Нина Буденная, Галина Брежнева, Юлия Хрущева, Надежда Сталина… И не только с детьми и внуками, но и с некоторыми самими беседовал и даже выпивал автор. Читая о визитах на дачу Брежнева (как раз в период очередного «дворцового переворота», когда снимали Хрущева), мы видим неожиданно симпатичного, домашнего Леонида Ильича.

Текст Нилина пестрит именами собственными, мемуарная коммуналка в нарушение всех мыслимых жилищных норм до предела густо населена именитыми персонажами, почти с каждым из которых связан какой-нибудь анекдот (в исконном смысле этого слова). Но сам автор как будто не делает из этого культа. «Единственная цель затеянного мною на восемьдесят четвертом году жизни повествования — это разобраться в себе», — уверяет он. «Сколько ни говори я, что особенно и не стремился к знакомству со знаменитостями <…>, — все равно если кто и ценит меня сегодня, то, как правило, за то, что видел я кого-то из признанных великими и с кем-то, считай, знако́м», — продолжает скромничать мемуарист. Так или иначе, свой долг он видит также в том, чтобы рассказать и о тех, о ком никто, быть может, никогда не расскажет, например о забытом ныне актере Юрии Кирееве, своем соседе и собутыльнике (попутно раскрывая тему пьянства в среде советской творческой интеллигенции и советского пьянства вообще со всей его психологией и повседневной, все более усложнявшейся логистикой).

У каждого времени должен быть свой летописец. В своих книгах Александр Нилин по-своему, со своей журналистско-писательской колокольни запечатлел московско-переделкинскую жизнь второй половины XX и первой четверти XXI века. «Про себя я никогда не скажу „в мое, мол, время“ — все­гда жил скорее в себе, чем во времени. Но сам-то я где, как не во времени, жил?» — размышляет он. В себе ли, во времени ли, но с азартом, как было сказано выше. Видимо, упомянутый азарт — следствие того искреннего интереса, который автор проявляет к другим. И это, безусловно, одно из главных его достоинств.

Александр Вергелис