ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

Елена Невзглядова

Загадочная смерть Баратынского

Гейр Хетсо, норвежский исследователь жизни и творчества Баратынского, так говорит о смерти поэта: накануне у Настасьи Львовны случился нер­вический приступ; был вызван врач, который что-то прописал, а когда он на следующее утро пришел навестить пациентку, нашел скончавшимся ее мужа.

Этот странный случай никак не комментируется биографами, а загадочная смерть Баратынского просит объяснений. Официальный диагноз — разрыв сердца. Но сердечной болезни у Баратынского не было, и ему было только 44 года. И вот мне представляется такая ситуация.

Баратынский страдал тем, что на языке медицины называется биполярным расстройством психики. Это не настоящая психическая болезнь, а нередко встречающаяся у творческих людей особенность, когда душевные подъемы неминуемо сменяются депрессивными спадами. Страдающие этим недугом получили название циклотимиков. Циклотимия характеризуется постоянными колебаниями настроения, эмоциональные качели варьируются от состояния приподнятости (гипомании) до подавленности (субдепрессии).

О наличии депрессивных состояний у Баратынского говорят даже его детские письма к матери из пансиона. Подавленное состояние у мальчика возникает оттого, что нет любви, которой он был окружен дома. Он жалуется на сверстников: они не умеют дружить, не привязываются к нему, не отвечают на его теплое чувство, без которого он не представлял себе дружбы. Отсутствие сердечного тепла заставляло его по-настоящему страдать. Он просил мать взять его из пансиона. «С самого детства я тяготился зависимостью и был угрюм, был несчастлив». Как это странно, необычно: детство — такая счастливая пора! Кто из писателей не вспоминал о ней с благодарностью! По всей видимости, депрессивные состояния передались поэту от бабки по отцовской линии Авдотьи Матвеевны, страдавшей меланхолией и безвременно умершей, как говорили, от душевных мук, терзавших ее в разлуке с сыновьями.

В ранней юности Баратынского поджидали горькие испытания. Сначала смерть отца, а затем разлука с матерью, к которой мальчик был болезненно привязан. Будучи пятнадцатилетним кадетом Пажеского корпуса, он вместе с приятелем совершил кражу в доме отца своего соученика, за что был отчислен со скандалом и запрещением когда-либо поступать на государственную службу не иначе как рядовым солдатом. «Я сто раз готов был лишить себя жизни», — признавался он в письме к В. А. Жуковскому, вспоминая свою искалеченную юность.

Но то, что казалось непоправимым несчастьем, оказалось большой жизненной удачей. В Финляндии, где он служил унтер-офицером, к Баратынскому стала являться муза. Были написаны такие известные стихи, как «Разуверение», «Финляндия», «Мой дар убог и голос мой негромок…». И поэма «Эда». В период энергичной творческой работы поэт был счастлив и не знал уныния. Но и тогда не забывал о нем. Его стихотворение «Уныние» — лучшее произведение о меланхолии в русской поэзии. Его мысль о том, что веселость и радость не даются человеку, расположенному к глубокой рефлексии. «Того не приобресть, что сердцу не дано».

Уже взрослым человеком он жалуется матери примерно на то же, что огорчало его ребенком. «Мне несносны новые знакомства. Сердце мое требует дружбы, а не учтивостей, и кривлянье благорасположения рождает во мне тяжелое чувство».

В 1826 году он женится на Настасье Львовне Энгельгардт, и эта женитьба меняет его жизнь. Настасья Львовна не была красавицей. Пушкин говорил, что она «дурна собою», и называл ее «чухонкой». Выбор поэта остановился на женщине умной, образованной, с душой, созвучной его душе, «соучастнице в мольбах»:

Своенравное прозванье

Дал я милой в ласку ей:

Безотчетное созданье

Детской нежности моей;

Чуждо явного значенья,

Для меня оно символ

Чувств, которых выраженья

В языках я не нашел. <…>

Им бессмертье я привечу,

Им тебе воскликну я,

И душе моей навстречу

Полетит душа твоя.

Этот брак был счастливым, поэт любил жену. Но он не был способен к спокойной, счастливой жизни. Депрессия давала о себе знать, с врожденным недостатком нельзя не считаться.

Мою звезду я знаю, знаю,

      И мой бокал

Я наливаю, наливаю,

      Как наливал.

Боясь болезненных приступов, Баратынский пил. Много пил.

«И один я пью отныне!» К сожалению, этот банальный способ избежать мрачного настроения не был спасительным, лишь на короткое время отгонял мрак и требовал всё больших доз. Периоды, когда поэт прибегал к алкоголю, повторялись и вели к семейным ссорам, как это всегда в этих случаях и происходит.

Поездка в Италию, где внезапно прервалась его жизнь, проходила на фоне душевного подъема. Веселые, восторженные письма поэта из Франции, которую семья посетила перед Италией, свидетельствуют об этом. На корабле во время путешествия в Неаполь было написано радостное стихотворение «Пироскаф». В одном из неаполитанских писем поэта можно прочесть, что «лист здешних деревьев живописует все степени счастья». Но долго душевный подъем, не требовавший опасного допинга, не мог продолжаться, и, по всей видимости, Баратынский, что называется, сорвался. Это не могло не повлечь семейную ссору, окончившуюся 10 июля 1844 года тяжелым нервным припадком у Настасьи Львовны. Нервический припадок без причины ведь не бывает? С большой долей вероятности можно предположить разразившуюся семейную сцену. Приглашенный врач отнесся к ее болезни серьезно, заподозрив воспаление мозга, и Евгений Абрамович, видимо, с такой силой почувствовал свою зависимость от алкоголя и вину перед женой, что на следующий день, 11 июля, решил расстаться с жизнью.

Суицидальные мысли не были для него чем-то исключительным, несвойственным его характеру. Жизнь никогда не представлялась Баратынскому праздником. «Праздник жизни», как Пушкин, он бы не сказал. Депрессия — это очень тяжелое душевное состояние. Человек теряет перспективу. «…И только повторенья / Грядущее сулит». Все краски жизни стираются, все действия кажутся бесполезными и бессмысленными, ум погружается в мучительную темноту. На этом фоне смерть перестает пугать человека. Более того, она предстает желанным избавлением. «Ты всех загадок разрешенье, / Ты разрешенье всех цепей». Так, как Баратынский, о смерти не сказал никто:

О дочь верховного Эфира!

О светозарная краса!

В руке твоей олива мира,

А не губящая коса.

Надо сказать, что брат Евгения Абрамовича Сергей Абрамович был медиком, содержал у себя больницу и аптеку, так что у поэта была возможность запастись ядовитым снадобьем. В отчаянную минуту, когда жена заболела по его вине, Баратынский, вероятно, решился принять яд.

Письмо, которое жена написала Путятам 11 июля, в день смерти мужа, производит странное впечатление. В нем нет и следов ужаса и недоумения перед внезапностью этой кончины. Оно наводит на мысль, что отношения в семье зашли в тупик, что выход, найденный Евгением Абрамовичем, не был столь неожиданным для жены, сколь он представляется для нас.

Вот это письмо, впервые опубликованное норвежским исследователем, написанное по-французски и переведенное по моей просьбе Михаилом Ясновым:

«Я думаю, я надеюсь, что г-н Устинов соблаговолит взять на себя печальную миссию передать Вам мое письмо после того, как Вы узнаете о смерти Евгения. Я боюсь, как бы он не решил отправить Вам письмо до того, как Вы встретитесь, сейчас я его жду и пишу Вам, чтобы Вы примерно представляли себе ситуацию. Тело Евгения обещают осенью перевезти на корабле, но мы уедем как можно более коротким путем. Сейчас я хорошо себя чувствую, хотя только что оправилась от болезни; доктор хотел сделать мне кровопускание и, поскольку мы отнеслись к этому настороженно и даже с некоторой долей отвращения, сказал, что предполагает воспаление мозга; Евгений так испугался, что у него произошло нечто вроде нервного срыва, хотя казалось, он уже успокоился; на следующий день, ночью, у него страшно разболелась голова и случился разлив желчи, слабительное, которое он принял, не действовало, и, вместо того чтобы выйти через задний проход, желчь выходила через рот, Евгения все время рвало; но, как назло, я совершенно не волновалась; к семи часам утра мы ждали моего врача, а в четверть седьмого, несмотря на кровопускание (кровь тут же сворачивалась), Евгений уже скончался. Можете не сомневаться в том, что я поправлюсь, больше всего на свете я боюсь умереть и оставить детей сиротами, поэтому я вылечусь и постараюсь выехать как можно раньше, самое позднее — через неделю. Да хранит Вас Господь. Что мне еще сказать? Молитесь за нас. 11 июля».

В этом письме многое удивляет. Почему от головной боли нужно было принимать слабительное? Было ли это слабительное? «…Евгения все время рвало…» Это ведь признак отравления. Если бы рвота была на почве спазма сосудов головного мозга, она была бы однократной, во всяком случае не такой длительной. А жена при этом не волновалась. Спокойствие и здравомыслие, как видно из письма, ее не покинуло и тогда, когда муж умер. Она пишет, что беспокоиться о ней не надо, она чувствует себя хорошо. О своей болезни ничего не говорит. Очевидно, это был нервический припадок, связанный с поведением мужа, и с устранением причины появилась уверенность в выздоровлении.

У меня нет твердого убеждения в том, что моя версия верна. Но естественно было связать эти два события: болезнь жены и внезапную смертельную болезнь мужа. Неужели это было лишь совпадением? Кроме того, депрессивные состояния мучили поэта всю жизнь. Баратынский — самый мрачный русский поэт. И известно его пристрастие к алкоголю, что само по себе уже является болезнью. Медик обратил бы внимание и на тот факт, что период, предшествующий смерти, был исключительно радостным. Психиатрам известно, что у циклотимиков амплитуда колебаний такова, что чем ярче оптимистический период, тем мрачнее следующий за ним упадок. Легко себе представить, какое отчаяние овладело поэтом, когда серьезно занемогла жена по его вине. И тот выход, который он нашел, вероятно, представлялся ему не трагическим и ужасным, а лишь необходимым и спасительным.

Внезапная смерть в 44 года при отсутствии физической болезни и в обладании всеми творческими силами неуклонно наводит на мысль о самоубийстве.

В письме к Вяземскому по поводу смерти Пушкина Баратынский со слезами, ропотом и недоумением вопрошает: «…зачем это так, а не иначе?» И нам с тем же глубоким потрясением от случившегося хочется повторить этот в небеса адресованный вопрос: зачем это так, а не иначе?