ЛЮДИ И СУДЬБЫ

Алексей Пискарёв

Анабарский щит, река Котуйкан

Глава из книги «Как это было»

В 1965 году Министерство геологии включило в план работы Института геологии Арктики, в котором я к тому времени работал уже три года, изучение физических свойств горных пород Анабарского щита. Я был назначен ответственным исполнителем работы.

Анабарский щит представляет собой выход на земную поверхность древних кристаллических пород, которые на большей части территории Сибири, да и всего земного шара, залегают на глубине нескольких, а то и многих километров. Изучение строения толщ этих пород, чрезвычайно важное для прогноза возможного распространения полезных ископаемых, включая месторождения нефти и газа, начало успешно продвигаться в 1950—1960-е годы после широкого внедрения в практику геологоразведочных работ гравиметрических и в особенности аэромагнитных съемок. Получаемые при этом карты были как бы «рентгеновскими снимками» внутреннего строения земной коры. Однако для преобразования этих карт в геолого-тектонические нужны были реальные данные о плотности и магнитных свойствах кристаллических пород различного состава и возраста. Сбор таких данных и был основной задачей моей работы.

Перед выездом в поле меня вызвал в свой кабинет Михаил Григорьевич Равич, заместитель директора по научной работе. Беседа с Равичем была неординарным событием для сотрудников НИИГА, поэтому я, как помнится, держался весьма напряженно. Выслушав мои планы, Равич неожиданно спросил:

— А вот эти круто падающие слои архейских кристаллических пород, они что, так на всю толщу земной коры, до глубины 40—45 километров, вниз и уходят?

— Ну да, — неуверенно ответил я.

Равич с сомнением покачал головой и, как показало дальнейшее развитие геофизики, был прав.^[1]

Когда через две недели мы вылетели на полевые работы, кроме работы в маршрутах и аппаратурных измерений я вел и дневниковые записи, позволяющие мне в деталях воспроизвести события того лета.

Река Котуйкан...

Мало кому знакомо название этой 500-километровой реки на севере Сибири. Котуйкан впадает в Котуй, а Котуй, сливаясь с Хетой, образует реку Хатангу, отделяющую Таймырский полуостров от остального материка...

Нам, геологическому отряду из трех человек, предстояло проплыть по Котуйкану 200 километров. Мы плыли по реке на двух надувных клипперботах, останавливаясь на берегу лагерем и делая походы для описания горных пород и сбора образцов (что называлось у геологов «маршрутами») в стороны от реки. Это так говорится — «мы плыли». На самом деле мы то с огромной скоростью пролетали пороги, с трудом избегая острых камней, каждый из которых мог пропороть лодку и лишить нас продуктов, снаряжения и рации, то долгими часами, а то и сутками, протаскивали клипперботы по мелям, иногда разбирая камни из русла, чтобы проложить водную дорогу.

Итак, нас было трое — маленький геофизический отряд. С Мишей — техником-радистом — я проработал до этого несколько месяцев в Ленинграде и, можно сказать, был хорошо знаком. Это был тертый-перетертый сорокадвухлетний мужик, начинавший когда-то карьеру в армии и в авиа­ционном училище, затем послуживший в милиции и, наконец, осевший в геологии, той области деятельности, где относились терпимо к его главному недостатку — безудержному пьянству, почти ежедневному, а временами и круглосуточному. В молодости Миша был штангистом, в армии выигрывал окружные соревнования, и только исключительной крепостью его здоровья можно было объяснить, что оно устояло перед такой жизнью. Вторым благоприятным обстоятельством были ежегодные поездки в экспедиции, где благодаря полевому «сухому закону» его организм отдыхал и отчасти восстанавливался. Миша умел делать по хозяйству всё, знал север, плавал по рекам, в общем, был из тех людей, которых принято называть «золотыми руками» и незаменимыми.

На лето нам нужен был третий — рабочий, причем рабочего я хотел взять обязательно со средним образованием, чтобы он мог работать с полевой аппаратурой и делать несложные вычисления на логарифмической линейке. Однако подходило время отъезда, а на объявление, вывешенное на дверях института, никто не откликался. Наконец, за несколько дней до назначенного отъезда, когда времени оставалось в обрез (нужно еще было пройти медкомиссию), ко мне пришел парень — небольшого роста, с глубоко посаженными глазами на круглом лице, резко очерченными скулами и подбородком. Парень отрекомендовался студентом третьего курса Политехнического института, находящимся в академическом отпуске, и изъявил готовность ехать на любую работу. Несмотря на довольно обшарпанный общий вид, парень был одет в новомодный тогда плащ болонья. Выглядел он довольно крепким и выносливым, подходящим для экспедиции. Несколько непонятным было, почему в тридцать один год он доучился только до третьего курса. Но в отделе кадров опытный взгляд кадровички на его паспорт сразу же многое для меня прояснил («Парень-то твой недавно из заключения, знаешь?»). Это открытие побудило меня к некоторым раздумьям. Как-никак в течение трех-четырех месяцев мы будем только втроем, в сотнях километров от жилья, милиции и каких-либо атрибутов власти. Однако выбора не было, и, уповая на физическую мощь Миши и на свою спортивную форму, я согласился. Парень, назвавшийся Лешей, рассказал, что получил четыре года «за драку», просидел два с половиной года, принят обратно в Политехнический институт (о чем у него была справка) и вот хочет поехать на лето подзаработать.

Несколько дней прошли в лихорадочных сборах. Мы всё собрали и упаковали. И в середине мая вылетели из Ленинграда в далекий северный поселок, где еще дули морозные ветры и лежал нетронутый снег.

Две недели ждали самолета. Солнце с каждым днем грело все сильнее и сильнее; на дорогах поселка образовалась снежная каша. Протаяли выросшие за зиму вокруг домов и незаметные до того под снегом помойки. Наконец, когда сам наш вылет на самолете АН-2 на лыжах стал проблематичен, мы получили борт и вылетели из поселка.

Два с половиной часа лёта, 300 км позади, и вот мы уже садимся на заснеженное русло реки. Самолет, коснувшись лыжами льда, неожиданно прыгнул, покачнулся и чиркнул правым подкрылком по снегу. Флегматичный краснолицый радист экипажа обернулся и, перекрывая шум взревевшего мотора, закричал: «Назад!» Миша и Леша, только что кинувшиеся для равновесия при посадке в хвост самолета, рванулись вперед и вскарабкались на груду экспедиционных вещей. Мы снова в воздухе. Я с грустью смотрю на покоробленный подкрылок. Неужели обратно на базу? Но, едва набрав высоту, летчик делает крутой разворот и снова идет на посадку. На этот раз садимся гладко. Первый пилот выходит и осматривает подкрылок. Но для прославленной своей живучестью Аннушки это несерьезное повреждение.

Вылезаем, потягиваясь, вдыхая сухой морозный воздух. Красноватое вечернее солнце накладывает сказочные тени на снег и редкие голые лиственницы. Зима. Только на северном берегу реки, обращенном к дневному солнцу, небольшие проталины. А ведь сегодня второе июня! Быстро разгружаемся. Самолет улетает, оставляя на заснеженном русле реки груду мешков и ящиков, и мы начинаем медленно перетаскивать всё на берег. Через несколько часов установлена палатка, снаружи горит костер, внутри керогаз, сварена первая полевая еда. Начинается «весновка».

Первые две недели дел немного. Устраиваем лагерь, устанавливаем рацию. Я проверяю и готовлю к работе приборы. Главная забота — побольше и повкуснее поесть. И тут нашей радостью становятся плоды охоты на куропаток. Большие стаи еще по-зимнему белых куропаток прилетают на протаивающее плоскогорье и выклевывают из-под утончающегося снежного покрова плоды прошлогодней растительности. Охотимся мы с Мишей по очереди. Опыта у Миши гораздо больше, но он азартен, часто стреляет несколько раз подряд. Я терпеливее, перед выстрелом стараюсь прицелиться так, чтобы в створ заряда дроби попали две-три птицы сразу. Блюда, приготовленные из куропаток, на время украшают наш стол. Позже куропатки исчезают, прячутся, начинают вить гнезда.

Миша верховодит у костра, Леша охотно ему помогает и прислуживает. Едим полевые деликатесы — куропаток во всех видах, борщи, каши; на третье — кисели и компоты. Но нет второй такой пищи для души, как чай. И ничто так не роднит и не объединяет нас, как бесконечные разговоры и рассказы за пятилитровым чайником крепкого чая. Обоим моим спутникам есть что рассказать и мне, и друг другу. У Миши — это история похождений под мухой, последовательно приводящих его из военизированных заведений в милицию, а затем и на геологическое дно. Рассказывает весело, без сожаления, даже с каким-то удальством. У Леши вырисовывается другой путь. Детство на Южном Урале. Отец из Оренбургского казаческого офицерства. Сейчас отцу под семьдесят, одиноко доживает свой век в какой-то каморке в Ленинграде. Сам он пробился в студенты непросто. После школы чуть не попал в армию. С гордостью говорит: «На приписной комиссии в танкисты меня определили. Ты, говорят, танкистом будешь, маленький и крепкий». Однако не стал он танкистом. По совету приятелей, уехал в далекую экспедицию, инсценировал потерю документов. Через несколько лет все же попал в институт. Дальше неуютная жизнь в общежитии на Лесном проспекте, скудная студенческая гульба, попойки. Помню, в это время впервые в его рассказах прозвучало слово «план». Затем тюрьма — «за драку».

Тюремная тематика весьма трогательно объединяла воспоминания обоих. Оба, с противоположных точек наблюдения, знали тюремную жизнь, нашли общих знакомых среди знаменитых начальников, агентов, следователей, надзирателей. Разговоры о тюрьмах велись с увлечением, как между двумя специалистами, случайно встретившимися на перепутье. Наговорившись вдоволь, Миша покрикивал начальническим голосом, и Леша, словно спохватившись, быстро собирал обеденную посуду и выскакивал к костру ее мыть.

Хмурые туманные дни чередуются с ясными солнечными. Дожди и солнце поочередно ведут наступление на снег. Ослепительно белый склон напротив нашего лагеря покрывается темными крапинками оттаявших каменных глыб и с каждым днем становится пестрее. По ледяному руслу реки все шире разливается верховая вода. Потек наш склон, и, несмотря на обводную канавку, под нарами в палатке зажурчала вода. На реке появились мелкие льдины, оторвавшиеся вблизи берегов от дна, а проснувшись однажды утром, мы увидели фантастическое зрелище: всплыла огромная стометровая льдина, и на ней, сверкая в солнечных лучах, стоял правильной формы белоснежный ледяной куб, по-видимому, проплывавший над льдиной в момент ее всплытия!

Я присматриваюсь к Леше. Странное он производил впечатление. Крепкий, явно физически сильный, но вместе с тем какой-то приниженный. Грубоватый в рассказах и внешне независимый, он торопливо спешил исполнять каждую просьбу или приказание. Чувствовалось, что он привык повиноваться, что привык к унижающему обращению с собой, и что барьер, обычно охраняющий у человека чувство собственного достоинства, отодвинут у него далеко. Его легко ранить, но не безнаказанно. Миша же, как многие люди, не привыкшие к тому, что им беспрекословно повинуются, все дальше заходил за принятые нормы. И вскоре я стал замечать довольно-таки угрюмые взгляды, которые бросал Леша после особенно грубых и крикливых замечаний. Надо было вмешиваться, но я надеялся, что регулярная полевая работа, которая вот-вот начнется, займет все наше время и поставит всех на свои места.

Шла середина июня. Снег бурно таял. Каменистые обрывы, русла ручьев все больше освобождались от снега и льда, можно было начинать маршруты.

В первых маршрутах тяжело всегда и всем. Уже после первых 3—5 км ноги в резиновых сапогах наливаются тяжестью, дыхание сбивается. Раз остановившись, чтобы отбить образцы и сделать запись в журнал, с трудом заставляешь себя снова подняться и двигаться дальше. Тяжело шел рядом со мной, потея и краснея, Миша. А Леша… Едва отойдя от лагеря, он стал отставать и с трудом догонял нас во время остановок. В лагерь возвращался мрачный и неразговорчивый, пошатываясь, словно пьяный, и с трудом переставляя ноги. Пробные маршруты были не длинные, 10—15 км, и поначалу картина была одна и та же. Но затем наступил перелом. Леша явно набирал форму, стал брать в рюкзак больше камней, а Миша после первого двадцатипятикилометрового маршрута признался, что, наверное, староват он стал, тяжело ходить. С тех пор ходить мы стали с Лешей вдвоем.

А вода в реке все прибывала. Еще недавно нежный журчащий ручеек по ширине стал теперь с пол-Невы. До палаток воде осталось совсем немного, и мы начинаем вести счет каждому сантиметру, чтобы, уйдя в маршрут, не стать Робинзонами в тундре. Но проходят дни, и нескончаемый строй льдин редеет. Вода, поднявшаяся на пять метров, начинает медленно отступать. «Весновка» кончается. Работа здесь сделана. На второе июля назначаем отплытие. Напоследок паримся в полевой баньке и — в путь. Впереди 200 километров на двух резиновых надувных клипперботах по неизвестной реке. На карте есть пороги, есть перекаты, но их «характер» мы узнаем, только побывав там.

Шесть часов пакуемся и привязываем груз на клипперботах. Для первого перехода нормально. Миша разложил груз равномерно по всей лодке, оставив для себя место на корме. Пойдет с шестом — говорит, маневренность лучше, чем на веслах. Я связал всё в два тюка — на носу и на корме. Посередине место для гребца. Первый выезд — самый ответственный: как держит лодка, какая река?

Отталкиваюсь от берега. Еще не успел поудобнее обмять мешок с мукой под сиденьем, а вода вокруг с мощным угрожающим шуршанием стала сбиваться в струю и устремилась вниз. Первый перекат! Я уже был здесь, знаю, что глубоко, нет больших камней и неожиданных мелей. Но по фарватеру высокая волна. Лучше держаться ближе к берегу. Перекат длинный. С преувеличенной осторожностью маневрирую, подвигая лодку то ближе к берегу, то в самое течение.

В опасных местах впереди корма, и весла придерживают лодку вполоборота — так можно одним ударом весла обойти неожиданно вынырнувший камень или, гребя назад, круто отвернуть от мели. Но сегодня все предосторожности ни к чему — просто для проверки навыков. Даже в быстринах глубина метра полтора. Осадка клиппербота пятнадцать сантиметров, и трудно себе представить, что на такой реке он может где-нибудь застрять. Но я не первый раз плыву по незнакомой реке и знаю, как это непросто. И все же появляется надежда: может быть, так и проплывем с песнями до той первой достаточно длинной для посадки АН-2 галечной косы в низовьях реки, которая и станет нашим «аэродромом»?

После переката, километра два, — подпруженный участок. Черная спокойная вода. Приходится приналечь на весла. Затем начинается крутой поворот. Слева — галечная коса, справа — большая дуга скального обрыва, и под ним — узкая полоска быстрины. Въезжаю в быстрину — как будто попал на ленту конвейера. Только следи, чтобы не зацепиться за выступы да не напороться на острые отвалившиеся глыбы. Через несколько минут позади еще полтора километра.

Руки и плечи начинают наливаться приятной усталостью. Всплывают полузабытые спортивные ощущения. Река — как противник на ринге: внимание, осторожность и азарт; а затем, в конце встречи, чувство радости и облегчения.

Итак, сегодня наш противник спокоен и благодушен. Двадцать километров за три часа — это больше, чем хорошо. Входим в последний бурлящий перекат. Я ухожу вправо от потока, и вблизи устья реки, в травянистой заводи, два наших корабля находят себе гавань. Рядом, на поросшей сухой травой гальке, среди зеленеющих лиственниц и кустов, строим временный город на два дома. Работы здесь дней на пять, а затем новый переход. Но двадцать километров уже позади.

Сутки шел непрерывный обложной дождь. Впадающий в Котуйкан ручеек вздулся и шумит. Бурный спад в реке приостановился. Тонкие полоски снега остались теперь только на крутых теневых склонах, а снег — главный поставщик воды. Скоро подсохнет суглинистый и каменистый грунт, и только тоненькие струйки будут просачиваться со склонов в реку. Ведь на глубине полуметра мерзлота, а она не отдает воду даже в самое жаркое время года.

Каменистый, пенистый перекат сотней метров ниже лагеря прошли гладко. Камни близко, но дождь все же сделал свое дело. Проплываем, не тормозя и даже с пассажиром: Леша удобно устроился на носу моей лодки между ружьями и удочкой. Регулирует положение своего «центра тяжести» — чтобы не было крена. Все спокойно, хотя появились признаки надвигающейся опасности: река мелеет. Течение уже не такое быстрое, гребу почти без остановки. Миша равномерно налегает на шест. Перекаты сегодня — отдых: волна небольшая, глубины хватает.

Под вечер закидываем удочки прямо из лодок. После спада половодья хорошо ловится хариус. Каждая рыбка радует отвыкший за зиму глаз и затем складывается, чтобы накормить жаждущие калорийной пищи тела. И снова на весла, пока не показалось устье отмеченной на карте впадающей в Котуйкан речки. С громким хлюпаньем с воды поднимается гагара, делает круг, осматривая на лету новых соседей. Сегодня на двадцать километров ушло девять часов. Правда, трижды останавливались у обрывов, для работы.

Прошло всего шесть дней до следующего перехода, а лето за это время разгорелось вовсю. Многочисленные бледные, но какие-то удивительно ясные цветы усеяли берега реки, поймы ручьев, теплые склоны. Прозрачное голубое небо, ярко-желтое солнце создают ощущение праздничной чистоты.

Рябь на реке переливается в лучах солнца, слепит глаза. Напряженно всматриваюсь, стараясь разглядеть дно. Плывем как в лабиринте. По всему, увы, сильно сузившемуся руслу разбросаны крупные угловатые глыбы. Столкновения с ними опасны для наших резиновых кораблей. Леша идет по берегу, не теряя надежды подсесть, когда русло улучшится. Скользит, спотыкается на влажных, поросших мхом валунах. Потом, махнув рукой, уходит подальше, к лесу.

Через три километра поворот. Река разливается вширь, кругом мели, журчит вода. Выбираю струю помощнее и пытаюсь проскочить в ней широкий галечный барьер. Стоп! Дно заскрежетало по гальке. Первая высадка. Поднимаю голенища болотных сапог и спрыгиваю в воду. Лодка, подхваченная течением, устремляется вперед. Веду за веревку, как лошадь под уздцы. За мелью глубина — надо успеть сразу вскочить в лодку, чтобы не обмакнуться по пояс... Снова мель. Опять схожу в воду.

Наконец русло сужается. Около километра катимся вместе с Лешей, осматривая береговые обрывы. Затем снова входим в каменный лабиринт. Леша идет по берегу и вслух высчитывает, какая доля воды осталась в реке по сравнению с нашим первым переходом. Придя к неутешительному итогу, окончательно бросает надежду воспользоваться флотом и уходит вперед.

Медленно продвигаемся, Миша возвышается над водой и, всем телом налегая и отталкиваясь, водит лодку между камней — то вдоль одного берега, то вдоль другого. Я сижу низко, дна не вижу — ориентируюсь только по поверхности воды, по струйкам и завихрениям. Каждый отдельный камень угадывается хорошо, но в стратегии приходится целиком полагаться на Мишу. Несмотря на всю осторожность, и он и я несколько раз проезжаем брюхом по камням.

Десять километров — пять часов. Вечереет. Впереди еще двадцать. Чай и каша, оставшиеся с утра, вливают новые силы. Оплываем петлю длиной в шесть километров. Руки, плечи, спина работают экономно, исправно, как механизмы. Теперь уже никаких лишних движений, гребки плавные, размеренные. Спина затекла — развернулся, поплыл кормой вперед, переменными гребками...

Солнце снижается и уходит за гору. Середина ночи. Спина гудит, ноют плечи, ладони горят. Осталось километров шесть-семь, но мы так давно гребем! Может, все же, три осталось? Утешаю и Мишу и себя. Леше тоже несладко — теперь он притулился на Мишиной лодке, но холод и сырость пронимают насквозь.

Снова светает. Теперь уже действительно осталось три километра. Начинается длинный поворот, а за поворотом полтора километра до намеченного лагеря. Вода сбивается в струю у внешнего берега речной дуги. Прокатились, выходим из поворота в последний перекат. Мелей нет. Может быть, воды стало больше? Не зря же десятка два устьев прошли за сегодняшний переход — ручьи и речки добавили воды в русло Котуйкана.

Сухая высокая терраса с кучкой живописных лиственниц, ниже — галечная коса. Что может быть лучше для пятидневного лагеря? Долго, с точностью до сантиметра (надо учесть возможный подъем воды после дождя) выбираем место для палатки. Начинает пригревать солнце.

Хотя Миша и не ходил в маршруты, он был занят по горло заботами по лагерю — готовил еду, был мореходом (при переездах из лагеря в лагерь искусно проводил через все мели и пороги свой дырявый клиппербот). При этом он с прежней бестактностью внушал Леше, что мыть посуду только его обязанность, всеми способами показывал ему свое пренебрежение. И наконец наступил взрыв, которого давно следовало ожидать.

Они стояли на речной косе друг против друга, голые по пояс (было теплое утро), выкрикивая длинные ругательства, и грозили размозжить друг другу головы. Брызжущие слюной искаженные лица разделяли лишь сантиметры. Рядом, весь сжавшись от напряжения, стоял я, готовый в любую минуту броситься в середину и, кажется, задушить обоих, если начнется драка. Однако ни машущие руки, ни набычившиеся головы так и не коснулись друг друга. Но примирение не состоялось, и на многие дни в лагере повисло напряжение.

В первые дни после ссоры Леша находил отдых нервам в том, что точил о камни кухонный нож, пока не наточил его до остроты бритвы. Не знаю, таилась ли в его занятии сознательная угроза (в лагере было оружие и пострашнее — армейский карабин и охотничья двустволка), но ни я, ни Миша не подали вида, что замечаем его странное занятие. Я, как обычно, крутился вокруг приборов и отобранных образцов, Миша — возле хозяйственной палатки. Потом и Леша вернулся к своим обычным делам — помогал в измерениях, упаковывал образцы, возился с хозяйством. Но разговаривал он теперь мало и к рассказам о своей жизни вернулся нескоро.

Прошло пять жарких солнечных дней. Удивительно, что всего месяц назад начинался ледоход. Сейчас зима далека, солнце печет, и наши спины быстро буреют. Переход. По прямой — девять километров. Но на реке это двадцать пять. Впереди почти замкнутая петля, а за петлей русло идет крутыми зигзагами.

Решили плыть, работая. Ждать больше нельзя. Река сохнет на глазах, а обходить пешком извилистые берега — меньше чем за два дня не управиться. Начинаем как на параде. Аккуратно закутанный в брезенты груз щетинится стволами ружей, удочками, лопатой, складной антенной, шестами, топорами и т. п. Голые тела капитанов (то есть наши), свеженамазанные от комаров диметилом, лоснятся. Суда подклеены и крепко надуты. Воды в реке мало. Каждый перекат проходим с максимальной осторожностью. Всё решают секунды. При подходе поднимаемся во весь рост и высматриваем, откуда заходить на спуск. Надо выбрать весь путь до конца переката, заметить опасные камни — на перекате думать и оглядываться уже некогда, все внимание поглощают ближайшие препятствия. Над перекатом вода, как правило, сбивается треугольником к одному из берегов. Но потом струя отражается от них, и в то время, как верховое течение несет лодку вдоль берега, основная масса воды уже уходит на середину. Стоит прозевать момент — и глубокая струя оборачивается мелью.

Уже на втором перекате выходим из лодок и пропихиваем их вперед.

Миша ушел далеко, но вскоре я его догоняю; вода разлилась широким веером и равномерно просачивается сквозь каменистую гряду. Начинаем разбирать проход в каменных глыбах. Миша — экс-чемпион военного округа по штанге, но по растаскиванию камней он наверняка чемпион СССР. Мы с Лешей идем за ним как за бульдозером, раскидывая булыжники, посильные всего лишь обычным гиревикам. Всё же иногда приходится соединять все силы вместе. Первой в образовавшийся проход протаскиваем мою лодку. Приподнимая изо всех сил, осторожно проволакиваем вперед. В конце под напором воды лодка вырывается на глубину — едва успеваю вскочить на корму. Мишин клиппербот, рванувшись вперед, увлекает его вместе с Лешей за собой, и оба оказываются по горло в воде. Сейчас это не страшно. Тела горячие, как печки. После первого купания Леша аккуратно выжимает портянки и штаны. Из сапог с шумом выливается обратно в реку вода.

До ночи разбираем русло еще раз. Идем петлей, почти сплошной спуск, но за камнями порой не видно воды. Примерно полночь. Пьем чай с утренней кашей. Припоминаем прошлые годы, другие реки и дружно соглашаемся: пока плывем хорошо. Десять километров, а всего два раза разбирали русло — грех жаловаться! Если бы и дальше так! Но дальше не так. На протяжении следующих полутора километров разбираем русло еще два раза. Поднимается солнце. Несколько раз повторяется цикл: два километра спокойной гребли по подпруженному участку реки, перекат, в конце снова разбираем русло. Кончается петля, но каждый прямой участок и дальше сделан по тому же стандарту: немного гребли; перекат — разбираем русло. Время от времени карабкаемся на берег отбирать образцы для последующих измерений. Леша смотрит неодобрительно. Нельзя ли сегодня обойтись без образцов? Но в глубине души и он понимает, что в образцах смысл всего нашего путешествия. Бо`льшую часть я оставляю на стоянках после измерений плотности и магнитных свойств. Но самые интересные и представительные мы пакуем для отправки в Ленинград, где с ними будут выполняться детальные и разносторонние исследования.

Последний поворот. Высокая сухая коса. Разгружаемся, варим кашу и крепкий-крепкий чай. В палатке жарко. Купаемся (вода все-таки холодна!) и, замуровавшись от комаров в палатке, голышом, обливаясь потом, пьем чай. Спать, спать, спать... Четыре часа дня. Я залезаю в палатку первый, а Миша и Леша какое-то время еще сидят у костра. Засыпая, слышу их мирную беседу о трудностях маршрутов и переходов. Отчасти они винят в этом меня («молодой, многого хочет»). Но для меня главное — то, что в нашем небольшом коллективе восстановилось равновесие.

После бурного клева в начале лета хариусов из реки становится добыть все труднее. И тут судьба посылает нам на счастье оленя.

Молодой олень переходит вброд мелеющую реку метрах в двухстах от лагеря. Я хватаюсь за карабин, мушка скачет у меня от волнения вверх-вниз, и я промахиваюсь. «Лазаревич, дай мне!» — говорит стоящий рядом и дрожащий от нетерпения Миша. С первого же выстрела олень убит. Готовим шикарный мясной обед, выкапываем яму до еще не оттаявшего грунта и прячем там тушу, предоставляющую нам пищу по крайней мере на неделю.

Обычно самое задушевное время бывает в палатке перед сном после тяжелого маршрута. Все тело еще ломит от перенесенного напряжения; после сытного ужина глаза слипаются. Но хочется еще продлить блаженство сознательного отдыха. Включаем рацию, ловим далекую с хрипотцой прорывающуюся музыку, слушаем… Леша роняет: «Это Левко поет, только ее можно по голосу с Обуховой спутать». В другой раз так же коротко: «Кажется, концерт Мендельсона». Мои музыкальные познания не позволяют однозначно определить композитора. Обычно авторов музыки и исполнителей объявляли у нас только перед исполнением — и никогда после. Но в этом исключительном случае объявили: «Мы передавали концерт Мендельсона».

Работа в разгаре. Ходим в длинные и тяжелые маршруты, по тридцать и больше километров. К середине пути набираются полные рюкзаки камней; идем то по тундре, утопая резиновыми сапогами по щиколотку в мягком мху, то по многокилометровым каменистым развалам, перескакивая с одной глыбы на другую. По развалам Леше идти тяжелее, чем мне. Он меньше ростом — и прыгать ему труднее. На ходу мы обычно немногословны, да и во время остановок за работой о многом не поговоришь. А где-то после двадцатого километра Леша целиком уходит в себя. От усталости скулы натягиваются, глаза прячутся еще глубже, голова опускается. Идем, идем, идем. Шаг за шагом.

Из всех нелегких маршрутов один запоминается особенно. Было это уже ближе к концу лета. Надо было закрыть один из углов на карте, где мы должны были найти еще не изученные породы, и, как я ни прикидывал, меньше 42 км не получалось. Вышли утром, пораньше. После многокилометрового подъема выходим на каменистый водораздел и затем переваливаем в долину другого ручья. С рюкзаком, к вечеру полным камней, вышагиваем километры, вниз по ручью, на запад, прямо навстречу низкому северному солнцу. Усталость уже и в ногах, и в плечах, и в спине, но впереди еще слишком много, чтобы предчувствовать грядущее облегчение. Идем по поляне, закрытой от ветров, где растут редкие лиственницы. Леша уже давно отключился: идет в 15—20 метрах позади; рот сжат, голова опущена. Помимо усталости я чувствую какую-то неловкость, словно виноват перед ним в чем-то. Затем и я как бы отключаюсь. Только автоматический счетчик шагов работает в голове, отсчитывая тройками шагов расстояние от последней остановки: тысяча один, тысяча два… Тысяча троек шагов — два километра прошли, идем третий. И в этот момент позади слышится сначала негромкая, а затем все более энергичная и разнообразная, с элементами нецензурной лексики речь. Я прислоняюсь рюкзаком к дереву и оборачиваюсь:

— Что там еще?

— Алексей, ты посмотри, <…> лиственница! — Леша показывает вперед. Впереди, на фоне призрачного, какое бывает только на севере, освещенного солнцем неба стоит необычайно стройная для этих мест красавица лиственница, и золотистый свет как бы стекает с ее веток…

Положение критическое. Впереди прямой, как стрела, тридцатикилометровый участок реки. Горы становятся выше. Теснее сходятся к реке и в конце пути образуют трехкилометровое ущелье — «трубу». Ущелья всегда трудны и опасны, а при такой низкой воде сможем ли мы пройти его вообще?

Пока спали, вода у косы упала на восемь сантиметров. Решаем работать без перерыва, пока не закончим. Шестнадцать часов в маршруте, двенадцать часов сна. И снова отплываем...

Первые километры все идет отлично. Подпруженные участки кончаются добропорядочными узкими перекатами. Кое-где удается проплыть, даже не вылезая из лодок... Поднимается встречный ветер, волна. Лодки парусят. Ну что же, двигаемся медленно, зато уверенно. Определяюсь по солнцу и компасу — одиннадцать часов вечера. Проплыли одиннадцать километров. Миша вылезает на берег на перекур и, неловко оттолкнув лодку, плюхается в воду. Разжигаем костер. Весело приплясываем у костра: если так дальше пойдет, мы эту «трубу» проскочим и не заметим! Решаем до чая и ухи плыть. И зря: когда остановились через два часа на перекате, с трудом выловили трех хариусов — на каждого по рыбке. Рыбные места остались выше.

Горы подходят ближе, в русле появляются двухметровые валуны. Лабиринты на перекатах становятся всё запутаннее. После горячего чая привычное место в лодке обдает холодом, но десяток минут гребли согревает. За спиной шум нового переката. Разворачиваюсь: Мишка, почесав затылок, энергично наваливается на шест и обходит первое препятствие — и сразу же второе, третье... Устремляюсь за ним. Вода сбивается между глыбами и затягивает лодку. Пытаюсь управлять; отчаянно гребя, обхожу один валун и сажусь носом на другой. На веслах здесь не проплыть...

Подняв голенища, спрыгиваю в воду. Сталкиваю лодку и обвожу вокруг огромного гладкого камня. Ноги скользят под водой по мшистым валунам. Прыгаю с глыбы на глыбу, ведя и толкая лодку перед собой. Наконец проваливаюсь в глубокую щель; теперь уже лодка плывет, а я вишу сзади, вцепившись в обводную веревку. Течение тащит в сторону; ногами, как якорем, начинаю цепляться за дно и восстанавливаю свое господство над лодкой. Мокрый весь, терять нечего — да и выбирать не приходится: это единственно возможный способ продвижения. Леша приходит на помощь. Вдвоем, за нос и за корму, водим клиппербот по лабиринту глыб, временами с трудом протискивая в узкий мелкий проход, а временами проваливаясь в глубокие ямы; и тогда уже лодка обретает свободу, а мы вдвоем, вцепившись в веревку, дрыгаем в воде ногами, стараясь зацепиться за что-нибудь. Впереди, в нескольких десятках метров от нас, торчит из воды Мишина голова.

Вышли на свободную воду. Отжав одежду на последнем валуне, сажусь за весла. Полкилометра на веслах — и, оглядев следующий перекат, я сразу вижу, что в лодке мне не усидеть, и слезаю в воду...

Семь часов утра. Мишиному кораблю необходим ремонт: сбоку булькают крупные пузыри выходящего воздуха. Останавливаемся, разгружаем его лодку и, пока он «наводит пластырь», завариваем те же уху и чай. Горячая еда и пригревающее солнце размаривают и клонят ко сну. Но останавливаться негде — кругом нагромождение валунов! — и незачем. Натягиваем подсох­шие костюмы: «Весла на воду!»

Больше километра плывем на веслах, сижу спокойно, спиной вперед. Каждый проплытый метр воспринимается как подарок. Но вот за спиной шум. Оглядываюсь — впереди сплошной спуск. Между пятиметровыми валунами извилистыми путями пробиваются струи воды. Это начинается «труба». Мишин «костюм» — трусы и сапоги. Я следую его примеру. Способ передвижения в принципе не отличается от того, как мы шли перед этим. Только камни крупнее и вода хитроумнее петляет между ними.

Непрерывный спуск тянется полтора километра. Теряем ощущение времени. Камни и водяные струи в различных комбинациях заслоняют весь мир. Шаг за шагом вперед, вперед, вперед... К концу спуска от холода начинает бить дрожь. Температура тела приближается к температуре воды, как у земноводных. Вода, правда, теплая, но явно не тридцати шести градусов.

Небольшой перерыв — и снова спуск, на этот раз покороче. Затем еще один — и самый маленький, как бы довесок, в конце. «Труба» позади. Последний двухкилометровый широкий разлив. Снова встречный ветер и волна. Я гребу механически, не чувствуя усталости; Миша движется с надрывом, стиснув зубы. Выбираем на берегу стоянку для лагеря. Это наша предпоследняя.

Проходят десять сухих и жарких дней. С каждым днем камни напротив нашего лагеря всё выше вылезают из воды. Теперь уже без дождя не двинуться с места. Но — по местному календарю — сухой сезон уже кончился, и дожди должны вот-вот зарядить. Наконец, в один из вечеров небо заволакивают грозовые тучи. Гремит со всех сторон, но дождь продолжается минут пятнадцать. Тучи уходят в верховья, и мы тешим себя надеждой, что там они прольют побольше воды. За сутки дождички пробегают еще несколько раз, но пересохшая почва неохотно отдает влагу реке. Вода поднялась всего на три сантиметра.

Во время дождей рация работает лучше, и в наш распорядок входят ежевечерние концерты классической музыки, которую удается поймать перед сном. И тут я обнаруживаю, что к нам присоединяется еще один слушатель. Выйдя из палатки, вижу сидящего всего в нескольких метрах от нее зайца. Сидит спокойно, навострив уши, как образцовый слушатель классического концерта. У меня срабатывает охотничий инстинкт — ведь это мясо! Говорю негромко: «Миша, дай ружье, заяц». Миша просовывает ружье под дверью палатки. Заяц отбегает метров на десять и останавливается. Прицеливаюсь, но останавливаюсь и я.

— Миша, может, не стоит нам с ним возиться?

— Да, конечно, — говорит Миша, вылезший тем временем из палатки и дружелюбно оглядевший зайца. — Мяса-то в нем с гулькин нос.

На том и решаем. А заяц приходит слушать музыку и в следующие вечера, вплоть до нашего отбытия на конечную стоянку.

Перед этим делаем налегке рекогносцировочный маршрут с выходом на Котуйкан ниже по течению. На реке находим место, в двадцати двух километрах ниже нашего лагеря, где русло раздваивается, обтекая галечный остров в виде ромба, длиной метров пятьсот и шириной метров триста. Галька крупновата, но ничего лучшего нет. Здесь будет наш аэродром! Грозовые дожди набегают еще несколько раз и уходят. Небо синее, солнечное и прозрачное. Вода еще продолжает прибывать. Измеряем с точностью до миллиметра каждые полчаса. Достигнув шести сантиметров, подъем прекращается, и вот уже два-три миллиметра с таким трудом накопленной влаги безвозвратно стекают вниз. Решаем плыть и начинаем грузиться...

Разбираем русло чуть ли не на каждом шагу. Километром ниже стоянки дорогу прокладываем через настоящий водопад (изрядно высохший). И только мысль о том, что это последний переход, помогает не отчаиваться, глядя вперед на сплошные камни, несправедливо сейчас называемые «рекой»... До вечера проходим девять километров. Идем в опробованной уже униформе: резиновые сапоги, надетые на плотные суконные портянки, и трусы.

За вечерним чаем приходится приодеться. Ночи уже серые, осенние и холодные. Садимся за весла. Характер русла меняется. Река делает разворот на 120 градусов и устремляется на север. Крупных камней нет, а по гальке, даже на мелях, клипперботы протаскивать совсем нетрудно (ведь приехали уже!). Скорость превосходит все ожидания. Оставшиеся двенадцать километров проплываем за четыре часа. И вот, заведя клипперботы в последнюю в этой навигации гавань, еще раз осматриваем «аэродром». Расправляем косточки, «курим» (чисто символически, папирос с собой не брали); не торопясь, с особой тщательностью разбиваем последний лагерь...

Немало километров прошли мы с Лешей за то лето. Совсем другой человек к концу лета стал — посвежел, мускулы налились. Прямо хоть опять в танкисты. Да, видно, на роду ему другой путь был написан.

Чем ближе был конец лета, тем чаще все мы возвращались мыслями домой, в Ленинград. Миша подобрел, предчувствуя скорое возвращение к привычным радостям, да и Леша стал разговорчивее.

«Как бы мне здесь при взлете хвост не оторвало», — говорит летчик, неодобрительно поддевая носком ботинка пару булыжников покрупнее. Это традиционная накачка — чтобы в следующий раз больше старались и строже выбирали посадочную площадку. Взлетаем гладко, как с бетона, и некоторое время летим над Котуйканом...

В Ленинграде Мишу через какое-то время перевели в другую группу, и я потерял его из виду. А Леша…

Почти не бывает случаев, чтобы люди, ездившие на лето рабочими, не пришли потом в институт — не показались, не рассказали о себе, не вспомнили. Леша не пришел. Думаю, что в городе его уже ждали.

Что принесла эта экспедиция мне, какой она осталась в памяти моих товарищей?

Кандидатскую диссертацию, в которой были представлены собранные в этой экспедиции материалы, я, как и предсказывал Миша, через несколько лет защитил. Хотя ключевую роль в диссертации сыграли не данные измерений на образцах, а разработанная мною новая методика обработки аэромагнитных данных, позволившая выявить магнитные аномалии, связанные с породами кристаллического фундамента на всем севере Сибири. Но гораздо более важным мне представляется, что работы на Анабарском щите этого и последующего 1966 года (сплав по реке Илье) нарисовали в моей голове картину, как формировалась земная кора на ранних стадиях ее развития около трех миллиардов лет назад, когда огненно-жидкая поверхность Земли была похожа на современную поверхность Венеры. И эту картину я потом описывал многим потокам студентов университета и Горного института, рассказывая об этом в лекциях как непосредственный свидетель происходившего. Мне кажется, что и Миша с Лешей чувствовали и понимали, что мы работаем для познания чего-то нового, и у них не осталось сожалений в воспоминаниях об этом очень нелегком полевом сезоне.

1. Десятилетием позже появились данные, что границы крутопадающих толщ земной коры имеют тенденцию выполаживаться на глубинах порядка 15—20 км.