К 90-летию ИГОРЯ БАБАНОВА

ИГОРЬ БАБАНОВ

 

Труды и дни

Материалы к работе о «Пиковой даме»,
лекция по библеистике, воспоминания друзей

 

В октябре этого года Игорю Евгеньевичу Бабанову (1936—1994) исполнилось бы 90 лет. К юбилею подготовлена большая книга в духе «Пестрых рассказов» Элиана, знакомящая с малоизвестными сторонами его жизни и творчества. В настоящей публикации представлены только неопубликованные части этого собрания — две работы автора и воспоминания его друзей. Надеюсь, что и эти фрагменты откроют читателям новые грани личности И. Е. Бабанова. ^[1]

Биографическую и частично библиографическую справки о Бабанове можно найти в энциклопедическом словаре «Литераторы Санкт-Петербурга. XX век» (СПб., 2015). С того времени изданы и переизданы многие труды автора. В том числе главный труд его жизни «Судьба мифа. Энциклопедический словарь» ^[2] и сборник ранних переводов и прозы «Бедняга Ланцелот» ^[3] (рассказ «Бедняга Ланцелот» стал жизненной программой Игоря Бабанова).

Мои связующие комментарии к текстам даны курсивом.

 

 

 

Из воспоминаний Алексея Георгиевича Иванова^[4]

Он был легкий, жизнерадостный человек, знакомством и близостью с ним могли бы похвастать многие люди. Но дружбой — нет. Друзей было немного. И я горжусь, что могу себя считать себя среди них, этих немногих…

Невозможно рассказать людям, не знавшим его, что это был за человек. Блистательный, энциклопедически образованный, знаток многих и многих языков…

Я помню, как в гости к нам, жившим молодой и веселой жизнью в Веселом Поселке, приехал граф П., большой петербургский оригинал, потомок одного из знатнейших родов России, воспитывавшийся, кстати, в Париже, в иезуитском колледже вместе с <…> и вернувшийся в Россию, чтобы воевать против фашистов. В ту пору, пору нашей молодости, он казался невероятно старым и невероятным оригиналом, каковым, впрочем, он и остался, несмотря на свои <…> лет.

Граф прибыл к нам в гости уже чуть подшофе, а потому, остановившись в дверях нашей убогой квартирки, неожиданно проговорил несколько фраз по-французски, а затем принялся декламировать что-то по-латыни. К счастью, продолжалось это недолго — старик, не иначе, подзабыл римского классика, но не смутился, а, напротив, победно смотрел на нас, неучей. Каково, мол?

Из комнаты сына вышел тем временем невероятно худой, изящный, улыбающийся Бабанов и с легчайшим, может быть, чуть наигранным армянским акцентом произнес: «Энеида»? — и продолжил читать на память по-латыни. И лишь закончив первый стих, спросил изрядно изумленного графа: «Но почему у вас такой французский акцент?»

Тот чуть не рухнул на колени от изумления: «Голубчик, я же всю эту галиматью учил в иезуитском колледже!»

Таков был Игорь Евгеньевич — неожиданный, непредсказуемый, поражающий невероятной эрудицией и невероятной памятью.

Он, кстати, почему-то обижался, когда люди говорили о его памяти. «Как они не могут понять, — по-восточному горячился он, — я это не помню — я это знаю!»

…Невозможно передать его блистательные, остроумные рассказы — то ли жизнь, расцвеченная литературой, то ли литература, еще не успевшая остыть от жизни. Быстрый, чуть с акцентом говорок, сияющие черные глаза, изящные, какой-то особой девической грации и легкости движения и невероятный — брызжущий темперамент.

 

Далее приводится одна из историй, рассказанных мемуаристу И. Е. Бабановым. В начале 1970-х, после работы в Ленинградском историческом архиве, И. Б. перешел в проектные организации — занимался программированием. В его трудовой книжке есть запись: «Начальник бригады программистов», а в домашнем архиве сохранилось техническое задание на разработку базы данных по геологоразведке, выполненное на очень высоком уровне. Это еще одна грань таланта И. Б.:

 

«Я тогда работал в одном НИИ, заведовал отделом программирования. Солидный институт, прекрасные сотрудники, масса красивых женщин, платили по тем временам бешеные деньги, рублей триста, что ли. И так все хорошо идет, что чувствую — не иначе, это быстро должно закончиться. Так хорошо долго не бывает.

А тут один знакомый мне рассказал, что в Пушкинском Доме лежит архив Орбели. Свален в комнате и не разобран. А главное, не могут человека найти, который хотя бы подступился к нему. Вообще-то, для этого целый институт нужен — старик оставил после себя работы на долгие годы, но начинать-то нужно с чего-то. А там рукописи на древнегрузинском, древнеармянском, латыни, греческом, фарси, десятке живых языков европейских и восточных, мертвых — словом, работы непочатый край.

Я упросил знакомого познакомить меня с заведующим отделом. Он мне назначил встречу, прихожу — добропорядочный, интеллигентный человек. Поговорили с ним об Орбели, и он так деликатно спрашивает:

— А вы знаете, что там есть рукописи на древнеармянском?

— Да, — говорю, — я работал в Матенадаране, и мне пришлось изучить древнеармянский.

— И на древнегрузинском.

— Я и Библию изучал по-древнегрузински.

— Но там и латынь и современный итальянский? — И так хитренько на меня смотрит.

Я головой киваю:

— На бытовом уровне, — говорю, — я все это прочту…

Как-то неудобно говорить о себе… Тем более что знакомец мой все ему, конечно, рассказал. Тут он протягивает руку назад и не глядя — интеллигентский шик — достает с полки Библию на древнегрузинском и открывает прямо на Нагорной проповеди. И говорит:

— Извините ради бога, Игорь Евгеньевич, но… так сказать, положение обязывает. Не могли бы вы… — и протягивает мне Библию.

Я говорю:

— С удовольствием! — и начинаю читать на память по-древнегрузински. Вижу, что он даже по тексту следить не может… — Извините, — говорю, — вы не очень удачное место выбрали, я с Нагорной проповеди начинал учить, могу с любой страницы читать на память…

Он страшно обрадовался:

— Игорь Евгеньевич, я в восторге. Поверьте, мы уже десять лет бьемся — не можем найти человека, чтобы хоть первоначальную разборку сделать… А вы, кстати, с архивным делом знакомы?

Я говорю:

— Я в Архиве древних актов работал с… — и называю ему знаменитейшего ученого.

Он говорит:

— Игорь Евгеньевич, как я рад. Это такая удача! Пойдемте, я вас с сотрудниками должен познакомить…

Потом чуть потускнел лицом и говорит:

— Правда у нас ведь здесь маленькие ставки… — и смотрит на меня. — Вы ведь знаете?

Я говорю:

— Конечно, знаю. Но сто двадцать рублей меня бы на какой-то срок устроили…

Он зарделся слегка и говорит:

— Видите ли, у нас сейчас есть только ставка библиотекаря, шестьдесят рублей…

Ну что мне делать? Я думаю, ладно, попадет мне от жены, но не отступать же… и так бодро говорю:

— Ну шестьдесят, это, конечно, немного, но в конце концов не в этом же дело, — а я уже тогда над Винкельманом работал, переводом „Истории искусства древности“, ничего, думаю, потерпим… — Немного, — говорю, но по-гусарски, — для меня это сейчас не самое главное — я буду приходить раза три в неделю по вечерам…

Вижу, у него что-то с лицом происходит — как будто он плавает из стороны в сторону, и на меня ни один глаз не смотрит:

— Видите ли, у нас сейчас такая строгая дисциплина…

Я сдуру:

— Ну ладно, можно с утра, но если не очень рано, — шучу.

А он вдруг строго так, по-начальнически:

— У нас, Игорь Евгеньевич, неприсутственных дней нет! С девяти до шести. Каждый день.

Я говорю:

— Помилуйте, вы же мне шестьдесят рублей платить собираетесь и определяете в библиотекари…

— Вот-вот, — подхватывает он, — у вас библиотечного дня, как у научных работников, и не будет!

Я поблагодарил, встал, откланиваюсь:

— Извините, говорю, что отнял время, но на таких условиях… — Раз уж, мол, деньги не платите, хоть дайте работать в моем режиме…

— Что вы, — говорит, — у нас такие строгости, академик (М<ихаил> А<лексеев>) принялся порядок наводить… Позвольте, я вас провожу. — И выходит со мной в коридор.

„Интеллигентный все ж таки человек!“ — расслабляюсь я.

А он мне:

— Вы же сейчас заведуете отделом в институте? — И мой НИИ называет.

Я говорю:

— Да, — с изумлением, — а что?

— Видите ли, — он меня так доверительно под локоток взял, — моя жена, она моложе меня много, она сейчас заканчивает институт, она тоже, как и вы, программист, не могли бы вы ее к себе взять, ну хотя бы… рублей на сто двадцать для начала.

Как вам, Алеша, это нравится?!»

И он хохотал, запрокидывая чуть лысеющую голову и делая рукой, держащей сигарету, какое-то изящное винтообразное движение. Непонятно почему, но именно это легкое артистическое движение ставило точку в его рассказе. Потом уже я заметил, что часто оперные певцы заканчивают похожим движением руки сложную, но особо удавшуюся партию.

В последние годы, когда он занялся литературным трудом, ему удалось сделать невероятно много…

 

 

 

Из воспоминаний Николая Прохоровча Крыщука^[5]

С Игорем меня познакомил Самуил Лурье. Случилось это в журнале «Нева», на Невском, 3. Вероятно, в начале семидесятых. Кабинет Самуила Ароновича время от времени превращался в летучий клуб, куда ближе к вечеру заглядывали лучшие писатели Ленинграда.

Игорь Бабанов и в этом обществе выделялся стремительностью и остротой реакции, точностью реплик, не лишенных иногда сарказма, и искренней доброжелательностью, так непохожей на этикетную вежливость. Удивительно было то, что его страстная речь свидетельствовала не только о вовлеченности в мировую культуру, но и об интересе к событиям сегодняшним. Он всегда был в курсе и меньше всего походил на выпавшего из реальности ученого.

Мы нередко встречались в той же «Неве», на писательских тусовках и в различных домашних компаниях. Помню курьез на одной из таких вечеринок. Один из гостей, незнакомый, видимо, с Игорем, произнес с философской значительностью какую-то полувопросительную фразу о масонах. Игорь отреагировал с быстротой ко всему готового лектора. Лекция о масонах была великолепной. Водка нагревалась, курица остывала, но прервать эту лекцию не было ни возможности, ни желания. Самоуверенный философ, думаю, не раз пожалел о своем легкомыслии.

После одной из таких встреч мы с Самуилом Лурье разговорились о феномене Бабанова. Разговор шел о том, что вряд ли у Игоря дойдут когда-нибудь руки до сочинения романа. ^[6] Поле культуры, которое он стремится обработать, не обещает досуга. А жаль! Какой прекрасный рассказчик! И после паузы: а может быть, энциклопедисту и не следует сочинять романов? Совершенное знание не оставляет простора для фантазии.

В этих рассуждениях был, мне кажется, момент прекраснодушия. Интеллектуальное подвижничество и материальная состоятельность никогда в России не шли рука об руку. Игорь Бабанов казался человеком, мужественно и с продуманной легкостью принимавшим эту судьбу.

 

К сожалению, нет возможности привести здесь воспоминания С. А. Лурье, впрочем, они были опубликованы в свое время, заинтересованный читатель сможет их найти относительно легко. Поэтому ограничусь короткой цитатой:

 

«Но жизнь Игоря Бабанова не пропала зря. Эта, например, книга ^[7] проживет долго — а рано или поздно будут и другие. Энциклопедический был человек — и рукописи остались. Комментарий к „Фаусту“, скажем…» ^[8]

 

Пропустив несколько десятилетий, через общих знакомых и гениев мест мы подошли к «Пиковой даме».

Тема рока — случайного выбора, неожиданного поворота судьбы — привлекала И. Б. Во многих его работах прослеживается к ней обращение. Но, будучи христианином, убежденным католиком, И. Б. считал, что рок компенсируется Божьим провидением, а также многое зависит от человека и его веры. Здесь, возможно, хорошей иллюстрацией будет обращение к «Мыслям» Блеза Паскаля — книге, к которой И. Б. создал научный комментарий: «Взвесим выигрыш и проигрыш, ставя на то, что Бог есть. Возьмем два случая: если выиграете, вы выиграете все; если проиграете, то не потеряете ничего. Поэтому, не колеблясь, ставьте на то, что Он есть». Ну и знаменитая цитата, которой нет в «Мыслях» в том виде, в котором все привыкли ее слышать: «Бог, который нас создал без нас, не может спасти нас без нас», — но которая вполне отражает подход как Паскаля, так и И. Б.

Впрочем, Паскаль занимался еще и математической стороной игры — задача о «разделе выигрыша» в карты положила начало современной теории вероятности. И. Б. также изучал этот вопрос, но несколько с иной точки зрения. А как практик знал множество карточных игр и пасьянсов, отлично разбирался в комбинаторике и теории вероятности, так что мне играть с ним в карты было трудно — но он, чтобы не расстраивать ребенка, временами поддавался…

Нижепубликуемая статья — сохранившийся в домашнем архиве материал к большой работе, которая, к сожалению, не была закончена. Публикатор позволил себе лишь расставить абзацы в процессе оцифровки рукописи и добавить ссылки. По возможности сохранено авторское форматирование текста и т. п. В журнальном варианте печатается с некоторыми сокращениями и упрощениями структуры. Подчеркивания заменены курсивом.

 

«ПИКОВАЯ ДАМА»,

или

Размышления о Пушкине Александре Сергеевиче

в 1833 году,

об Эрнсте Теодоре Амадее Гофмане,

о Гёте и Наполеоне,

о романтизме и революции,

о декабристах (особенно же

о Павле Ивановиче Пестеле),

о сказке волшебной и фантастической,

о похищении чиновничьей шинели

и о покупке мертвых душ,

о судьбе маленького человека

в русской литературе,

о романах Стендаля и Бальзака,

о некоем курортном городке в Германии,

об игре в фараон и в рулетку

и о различных превратностях судьбы

 

 

Фараон

Германн стоял у стола, готовясь один понтировать противу бледного, но все улыбающегося Чекалинского. Каждый распечатал колоду карт. Чекалинский стасовал. Германн снял и поставил свою карту, покрыв ее кипой банковских билетов. Это похоже было на поединок. Глубокое молчание царствовало кругом. Чекалинский стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама, налево туз.

Пушкин. Пиковая дама. 6

 

Это похоже было на поединок хотя бы потому, что обычно в фараоне против банкомета понтируют четыре игрока. Распечатываются две колоды карт в пятьдесят два листа; одну банкомет оставляет себе, другую поровну сдает понтерам, понтер волен ставить на любую из сданных ему тринадцати карт — на одну или на несколько: можно покрыть карту деньгами, как это сделал Германн; можно, загнув у карты угол, написать сумму ставки мелом на сукне. Игра состоит в том, что банкомет снимает из своей колоды две карты и выкладывает их — первую направо, вторую налево. Если карта, на которую ставили, легла направо, выигрывает банкомет, если же налево — понтер. Вся игра, называемая талией, длится, следовательно, двадцать шесть ходов. Ход, то есть выкладывание двух карт, называется прокидкой.

Есть несколько терминов, встречающихся у Пушкина и потому нуждающихся в пояснениях.

Мирандоль — небольшая ставка на две карты.

Загнуть пароли — удвоить ставку.

Пароли-пе — учетверить ставку.

Руте — ставка подряд на одну и ту же карту на протяжении нескольких (хотя бы и всех) талий. Когда понтеру везет постоянно на эту карту, к нему порой присоединяются другие; это и называется «ставить на руте». <…>

Сонника — с первой же карты сорвать банк.

Семпель — ставить только на одну из своих тринадцати карт.

Атанде: предложение банкомета по какой-либо причине прекратить игру (понтер обязан ли согласиться? или нет?). <…>

(Посмотреть комментарий к брокгаузовскому изданию — и к Лермонтову вообще все комментарии по поводу игры; история карт тоже.)

Игра эта, получившая свое название от одной из карт французской колоды ^[9], на которой имелось изображение фараона, игра несложная и даже примитивная, захватила в XVIII веке всю Европу. В фараон проигрывали состояния; порою за карточным столом рушились судьбы. Трудно даже представить, какие теории безошибочной, беспроигрышной игры создавались по поводу фараона.

Книга шевалье дю Со, упоминаемая в «Мемуарах» Гольдони (посвящена азартным играм), вызвала в 1776 году королевский эдикт о запрещении этих игр, и в частности фараона, — но, кажется, безрезультатно.

А все дело состояло в том, чтобы карта легла налево.

 

 

 

Гофман

— Туз выиграл! — сказал Германн и открыл свою карту. — Дама ваша убита, — сказал ласково Чекалинский. Германн вздрогнул: в самом деле, вместо туза у него стояла дама. Он не верил своим глазам, не понимая, как мог он обдернуться. В эту минуту ему показалось, что пиковая дама прищурилась и усмехнулась. Необыкновенное сходство поразило его… — Старуха! — закричал он в ужасе.

Пушкин. Пиковая дама. 6

 

Этот мотив: человеческое лицо, хорошо знакомое, на игральной карте, отнюдь не выдумка Пушкина и вообще он не нов. В немецкой литературе он, насколько мне известно, впервые встречается в романе полузабытого ныне, но когда-то довольно популярного автора Карла Гроссе (1768—1847); роман называется «Гений. Из бумаг маркиза фон Г.», вышел он в 1791—<17>94 гг. в четырех томах в Галле. Герой романа в минуту драматическую по обстоятельствам и душевным переживаниям играет в фараон и вместо королей, дам и валетов видит на картах лишь одно лицо, мучающее его воображение.

Зимой 1795 года роман попал в руки кенигсбергского студента Эрнста Теодора Вильгельма Гофмана, восторженного юноши девятнадцати лет, изучавшего в местном университете право и мучимого сомнениями в том, избрать ли ему стезю живописца, композитора или писателя. Все мы этим страдаем в юности, но Гофман всеми дарованиями в этих сферах, как выяснилось позже, действительно обладал. Роман Гроссе восхитил его; весной того же года Гофман написал в подражание ему трехтомный роман (тома в нашем понимании — части!) под названием «Корнаро. Мемуары графа Юлиуса фон С.», послал его в одно из берлинских издательств, но получил отказ; рукопись затерялась.

Спустя двадцать лет капельмейстер Эрнст Теодор Амадей Гофман, уже успевший к тому времени выпустить «Фантастические повести в манере Калло», вновь решился сесть за роман. Замысел пришел в голову Гофмана (план и идея) 4. 3. 1814, на следующий день он принялся писать и к 23 апреля написал первый том; переписка закончена была 5. 5. 1814, кажется (все это неважно, вся страница — в сноски или за кадром!), второй том писался год — между летом 1814 и летом 1815 (бурные события того времени — как в судьбе Германии, так и самого Гофмана); осенью 1815 года первый том вышел у Дункера и Хумблота в Берлине, второй же — на пасху следующего года. Роман назывался «Эликсиры сатаны. Посмертные записки брата Медарда, капуцина. Изданы автором „Фантастических пьес в манере Калло“».

Прошу прощения за длинную цитату, она из «Эликсиров»:

«Герцог подозвал меня и заставил понтировать, причем сам выбирал для меня карты, объяснив в немногих словах действительно очень простой механизм игры. Самому герцогу, очевидно, не везло, да и я тоже, следуя в точности его советам, все время оказывался в проигрыше, очень чувствительном для меня, так как на карту нельзя было ставить менее дуката. И без того уже мои капиталы были на исходе, так что я часто подумывал, к каким мерам прибегнуть, когда я израсходую последний дукат. При таких обстоятельствах игра, которая могла сразу лишить меня последних денег, была для меня далеко не шуточной. Мне захотелось во что бы то ни стало отыграться. При первой же новой сдаче я обратился к герцогу с просьбой предоставить меня собственным силам, так как я, очевидно, такой несчастливый игрок, что ввожу самого герцога в проигрыш. Герцог, улыбаясь, возразил, что я, вероятно, мог бы еще отыграться, следуя советам такого опытного игрока, как он, но что ему лично во всяком случае очень интересно посмотреть на самостоятельную мою игру. Я выдернул, не глядя, из своих карт одну, оказавшуюся дамой червей. Могут найти, пожалуй, это смешным, но в ее бледном, безжизненном лице я нашел сходство с Аврелией. Глаза мои не могли оторваться от этой карты, и я с трудом скрывал охватившее меня волнение, вопрос банкомета, намерен ли я что-нибудь ставить, вывел меня из оцепенения. Машинально опустив руку в карман, я вынул оттуда последние свои пять луидоров и поставил их на даму червей. Она выиграла, и я продолжал ставить на нее каждый раз всю сумму имевшихся у меня денег, вместе с выигрышем. Таким образом, ставка моя быстро возрастала. Каждый раз, когда я объявлял, что ставлю на даму червей, остальные игроки восклицали:

— Ну вот, теперь она непременно вам изменит!

Вместо того, однако, их карты оказывались битыми, а моя дама каждый раз выигрывала.

— Это неслыханное чудо! — кричали со всех сторон, между тем как я, совершенно углубившись в мысли об Аврелии, молчал и почти не удостаивал взглядом кучи золота, которые мне каждый раз придвигал банкомет. В продолжение четырех последних сдач дама червей все время выигрывала, и карманы у меня по окончании игры были полны золота. Эта счастливая карта принесла мне около двух тысяч луидоров. Я совершенно избавился от денежных затруднений, но вместе с тем испытывал в глубине души какой-то ужас. Мне представлялось, что непременно существует таинственная связь между удачным выстрелом, которым я, не целясь, убил на лету двух вальдшнепов, и загадочным моим счастьем в игре. Мне стало ясно, что столь необычайные события вызываются не мною самим, а чуждой таинственной силой, которая в меня вселилась. Я сознавал себя простым орудием, которым сила эта воспользовалась для неизвестных мне целей. Сознание такой раздвоенности в моем существе вызывало у меня непонятное чувство страха, но в то же время приносило с собой и некоторое утешение в виде надежды на то, что во мне возродится мощь собственной моей личности, которая, окрепнув с течением времени, окажется в силах противостоять врагу и одержать над ним победу. То обстоятельство, что, даже не глядя на карту, я видел перед собой черты Аврелии, являлось, без сомнения, злодейской попыткой искусителя побудить меня к чему-нибудь преступному. Именно это наглое злоупотребление дорогим для меня образом милой, благочестивой девушки наполняло мою душу ужасом и отвращением. <…>

Светлейший герцог принялся развивать теорию счастливой карты, излагая остроумные правила, каким именно образом надлежит пользоваться удачным случаем, и в заключение заметил, что я, без сомнения, буду теперь усердно пользоваться своим счастьем в игре. Я совершенно чистосердечно возразил на это, что твердо решил никогда в жизни не дотрагиваться больше до карт. Герцог с изумлением взглянул на меня.

— Именно вчерашнее странное для меня счастье, — продолжал я, — вызвало у меня такое решение. Это диковинное счастье совершенно подтверждает все, слышанное мною об опасных и пагубных увлечениях азартной игрой.

Я оцепенел от ужаса, когда, вытащив наобум карту, почувствовал, что она пробуждает во мне раздирающие душу воспоминания. Я был охвачен какой-то неведомой силой, бросавшей раз за разом мне в руки выигрыш, и сила эта как будто исходила из глубины моего собственного „я“. Мне казалось, что, думая о существе, образ которого сиял передо мною в таких ярких красках из безжизненной карты, я мог повелевать случаем и предугадывать самые таинственные комбинации.

— Понимаю вас, — прервал меня герцог. — В дело у вас замешалась несчастная любовь, вид карты вызвал у вас в душе образ утраченной возлюбленной, хотя позволю себе заметить, что это кажется мне довольно странным, когда я припоминаю широкую, бледную, комическую физиономию дамы червей у вас в руке. Я, право, не понимаю, что нашли вы во всем этом ужасного? Скорее вам следовало бы радоваться такому очевидному благоволению фортуны. Впрочем, если загадочная связь между воспоминанием о возлюбленной и счастьем в картах представляется вам такой ужасной, то это обусловлено, очевидно, не игрой, а вашим собственным душевным настроением. <…>

— Может быть, и так, — ответил я, — но тем не менее я слишком живо чувствую, что пагубность этой игры лежит не столько в опасности поставить себя в безвыходное положение, сколько в дерзости вызвать на бой таинственную стихийную силу. Выступая перед нами из мрака, сила эта облекается в лживый соблазнительный обряд и заманивает нас в бездну, а там насмешливо впускает в нас когти и разрывает нас на куски. Борьба с этой таинственной силой увлекает нас благодаря сопряженному с нею риску. Человек в ребяческой самонадеянности охотно ее предпринимает, а затем уже не может от нее отступиться и даже в последнюю, предсмертную минуту все еще надеется на победу. Этим обусловливается, как я думаю, и безумная страстность игроков в банк, которая вызывает у них душевное расстройство настолько сильное, что нельзя объяснить влиянием одного проигрыша. Рано или поздно душевное расстройство приводит их к окончательной гибели. Впрочем, даже и в менее опасном случае, когда дело идет о челове-
ке, еще не охваченном страстью азартной игры и, следовательно, не попавшем еще в когти таинственной враждебной силы, этот человек может оказаться вследствие проигрыша в крайнем неприятном и даже бедственном положении, хотя его заставила играть только сила обстоятельств. Считаю долгом сознаться вашему высочеству, что я сам вчера чуть не проиграл все деньги, взятые мною в дорогу. <…>

Для обладания Аврелией я решился поставить на карту все». ^[10]

 

 

 

«Счастье игрока»

Новелла Гофмана «Счастье игрока» была написана в начале 1819 года и опубликована осенью того же года.

Почему-то именно эта новелла показалась в России очень любопытной. Я сужу по переводам.

Первой была переведена «Девица Скудери» (1822), затем — «Дож и догаресса» (1823; заинтересовала Пушкина) и «Счастье игрока» (Вестник Европы. 1823, № 13—14, с. 97—140; перевод новеллы появился в «Санкт-Петербургском вестнике», 1831, т. 2, № 15—18 («О счастии игроков». Соч. Гофмана. Перевод Н. Ю.). Какой перевод читал Пушкин, неизвестно.

«То же самое повторилось в следующие вечера — проигрыш старика нарастал неудержимой лавиной: кто-то подсчитал к концу, что он выплатил банку около тридцати тысячи луидоров. Однажды он пришел, когда игра была в разгаре, бледный как смерть, с блуждающим взором и, став в отдалении, вперился неподвижными очами в новую колоду карт, которую распечатывал шевалье Менар. Когда же банкомет стасовал карты, снял и уже приготовился метать новую талию, его остановил пронзительный вопль: „Погодите!“ Все шарахнулись от старика, а он, протиснувшись вперед к банкомету, зашептал ему на ухо:

— Шевалье, мой дом на улице Сент-Оноре со всею мебелью, со всем моим имуществом в золоте, серебре и драгоценных камнях оценивается в восемьдесят тысяч франков — бьете вы мою карту или нет?

— Согласен, — холодно уронил шевалье и, даже не взглянув в его сторону, начал метать талию.

— Дама, — сказал старик, и в следующую же прокидку дама была бита».

 

 

 

Некоторые предварительные размышления о плане статьи и о ее содержании

1. Правила игры в фараон.

2. Реминисценции из «Эликсиров дьявола» (дама червей; рассуждения о демонической силе. Кстати, почему он сменил масть?).

3. Пушкин и Гофман. Русские переводы; французские издания Гофмана в библиотеке Пушкина; Лёве-Веймарс в СПб.; косвенно о Жуковском и о Погорельском; вообще состояние русской гофманианы в 1822—<18>33 годах: переводы, подражания, статьи; Пушкин и Гофман как индивидуальности литературные: особенно важен, вероятно, один формальный момент несходства — Гофман дает читателю возможность реального объяснения фантастического события (пример — толкование герцога, данное в ироническом ключе, но все же приемлемое), Пушкин же предоставляет читателю самому решать, являлась ли графиня к Германну, или же это плод его расстроенного воображения (мысль о том, что человек, который ни во что не верит, готов верить во что угодно, заимствованная, кстати, у какого-то французского автора XVIII в.). Лукавство, однако, общее для обоих авторов: ирония; очень важный момент — давнее обращение Пушкина к образам и темам Гофмана. «Догаресса», например. Но главное в пушкинской гофманиане — «Уединенный домик на Васильевском», это не экспромт, как наивно полагали слушатели; это разработка давнего плана, датируемого приблизительно 1821—<18>23 годами («Влюбленный бес»), но элемент импровизации был, конечно.

НО ИМЕННО ПОТОМУ, ЧТО ЭТО ЯВНЫЙ ГОФМАН, ОТКРОВЕННАЯ ИГРА В НЕГО, И К ТОМУ ЖЕ БЕСПЛОДНАЯ (ПУШКИН НАЩУПАЕТ КЛЮЧ К ПОДОБНОМУ ПОВЕСТВОВАНИЮ В «ГРОБОВЩИКЕ» И ОСОБЕННО В «ПИКОВОЙ ДАМЕ»), ПУШКИН ДАРИТ ЭТУ ВЕЩЬ ТИТОВУ.

План не реализуется.

3. (так! — В. Н.) «Пиковая дама» тоже выросла из плана.

Но что это за план?

Германн, влюбленный в Шарлотту так, как только немцы в наши дни любить умеют… Помилуйте, да ведь это же Вертер?!

Или, на худой конец, иронически-печальная повесть о любви, которую разрушила нужда. Или страсти, порожденной нуждой («Игрок»).

Что же получилось из плана?

Любви нет, но есть три злодейства, приписываемые человеку с профилем Наполеона и в конце концов совершенные им: он убьет графиню, он обманет Лизавету Ивановну, он будет играть наверняка. (Запомним число три; запомним тройку, семерку и туз, то есть цифры 1, 3, 7, и подумаем о магии чисел у того же Гофмана и у Сведенборга, которого иронически использует в эпиграфах Бальзак — но это не моя мысль.) Вертер? Нет, Наполеон, которому судьба не дала даже роты солдат и шанса взять Тулон.

4. Вот кто читал «Вертера» неоднократно и анализировал его в беседе с Гёте — Наполеон. Он даже в молодости, нищим поручиком, пробовал силы в изящной литературе и написал любовную повесть в подражание «Вертеру». Он распорядился взять книгу в Египет (в составе его библиотеки походной был, кстати, и Коран — в разделе «Политика»).

И о политике же Наполеон беседует в Эрфурте с Гёте. О «Вертере» он ему (так предполагает канцлер Мюллер) сказал, что зря к чисто любовной трагедии автор примешал и мотив социального конфликта мещанина Вертера с дворянством на высоких бюрократических постах. (И Тацит ему уже не нравился, императору, наследовавшему Великой революции.) О политике же он обронил гениальную фразу — говоря о трагедии рока, он презрительно заметил: «Рок? Политика — вот что такое рок в наши дни!» Политика и социабельность…

5. Вот тут мы уже вступаем в полосу неисследованную и мною до конца не продуманную.

А) Пушкин в эти годы усиленно размышляет об истории, ее законах и капризах.

Б) Ha его глазах разыгрались две грандиозные трагедии: 18 брюмера и 14 декабря. Современником первой он, конечно, не был и, как все его поколение, лишь ощущал неясные импульсы и пытался осмыслить происходящее. В 14 декабря он, к счастью, а может, и к несчастью, чуть не попал.

Запомним одно обстоятельство.

Наполеон не только поразил своих современников взлетом (муж рока — полагали они!), НО И ЗАСТАВИЛ ЗАДУМАТЬСЯ О ТЕХ, КОМУ СУДЬБА НЕ ДАЛА ВОЗМОЖНОСТИ ПОЛУЧИТЬ СВОЙ ШАНС, О ТЕХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ, КОТОРЫЕ ЭТОТ ШАНС ДАЮТ, — ОПЯТЬ-ТАКИ ИСТОРИЯ — И О ЛЮДЯХ, КОТОРЫМ ДАН И ПРОФИЛЬ, И ХАРАКТЕР, И ДАРОВАНИЯ НАПОЛЕОНА, НО КОТОРЫЕ ОСТАНУТСЯ — ОБРЕЧЕНЫ ОСТАТЬСЯ В ТЕНИ.

Несвершившиеся участи.

Стендаль с его Жюльеном Сорелем (Вертер + Наполеон). Термин рулетки: красное и черное. Шанс.

Германн играет в фараон.

На глазах Пушкина и Германна произошел перелом эпохи, четко обозначенный одной датой: 14 декабря.

На Сенатской площади пытались сорвать банк не представители третьего сословия, но было в этом бунте против судьбы нечто от грозы революции 1789 года. Социально здесь все сложно, индивидуально же — тут были люди, из которых — в том случае если бы карта легла налево — мог бы получиться Наполеон. Павел Иванович Пестель, кстати, тоже обладал и профилем, и характером Наполеона. Пушкин это ли не чувствовал? Для него это — индивидуальный бунт. Тут есть все — и дарования, и неутоленное честолюбие, и любовь к Отчизне, и романтический порыв. Но в трагедии Германна это все не играет. Просто — Наполеон. Однако в это же время он пишет и «Медного всадника», в те же дни. Это тоже бунт, тоже на Сенатской, тоже обреченный с самого начала, но уже бунт маленького человека.

Герои обоих произведений полярны и параллельны! И даже многие реалии здесь общие. Даже география (топография) — на том же клочке земли…

Так вот, на Сенатской карта легла направо.

И остается только одно — профиль Наполеона, нависающий над карточным столом; низкие страсти. Или бунт обреченного на погибель бунтаря, или проприетерство. Но — и это самое важное! — ощущая это, не видя иных сюжетов и движений, ПУШКИН В «ПИКОВОЙ ДАМЕ» ЧИТАЕТ ОТХОДНУЮ РОМАНТИЧЕСКОМУ ПОВЕСТВОВАНИЮ, ИРОНИЧЕСКУЮ И ТРАГИЧЕСКУЮ. Дело в том, что Германн — фигура комическая.

6. Кстати, почему Чичиков, который полностью герой нового времени: новый сюжет, отнюдь не романтический (романтическое повествование в те же годы — «Шинель», вот вам маленький человек, антитеза Германна: лишен всех стремлений), а современный, почему Чичиков наделен профилем Наполеона и почему же он Павел Иванович?

7. Огромный потенциал, заключавшийся в сюжете «Пиковой дамы», ощутил в полной мере один Достоевский.

Алексей Иванович в «Игроке» — это Вертер и Германн.

Великая любовь — можно и с Шлангенберга кинуться и за счастье это почесть — и борьба с роком; именно с роком, а с чем же еще? А. И. завершает игру. И эпоху. Он в известной мере — Постум; помимо того что он явление национальное (что он защищает весьма упорно и убедительно, но неверно!), он и родился-то после гибели эпохи, его породившей.

Он ведь стоит на той же позиции, что и многие мыслители прошлого века, которые предполагали, что Россия минет капиталистическую стадию (Михайловский! Линия, идущая от Гакстгаузена с его предположениями об общине!!!). На самом деле Россия в тот момент уже изо всех сил становилась капиталистической, просто Достоевский за национальным характером не углядел ту же основу. Мистер Астлей и Де-Грие — два обличья ненавистного капитализма: один трудолюбив, настойчив, благороден и, вероятно, в сахаре разбирается как инженер (вот вам один аспект), другой же человек деловой, но мерзавец, спекулянт, биржевик, вероятно, — игра другая, не с роком. А. И. с ними не по пути. Ему вообще ни с кем не по пути.

И в самом деле, что ему делать и кем стать?

И кем стать нам, которые… эт цетера, как писал Пушкин в своих набросках.

Вот, примерно, и все. Если не считать, что здесь выпущены крайне нужные, моменты <…>.

 

 

 

Некоторые попутные рассуждения

1. Германн — фигура скорее комическая (из плана и из повествования), но и трагическая (из повествования).

2. Его единственное размышление дано в стилистике совершенно гоголевской («…пожалуй, сделаться ее любовником…»). Это напоминает нам что-то — скорее Чичикова.

Он честолюбив, говорят нам, но как он честолюбив? Его идеал — покой и независимость. Честолюбец, жаждущий покоя?

Скорее «Два-с: умеренность и аккуратность».

Любопытно, что Пушкин понимает под словом «покой», — посмотреть словарь языка Пушкина.

Да и сидеть у игорного стола часами, не ставя на карту (если вы не вырабатываете систему — удел маньяка), тоже черта скорее комическая, немецкая.

Это не трагедия.

Но в этом есть что-то от заговорщика: годами не выдавать себя в надежде поставить когда-то все на карту.

3. И это, быть может, — если мы поверим, что у Пушкина могут быть — неудачи, — самое неудачное в повести: то, что комический персонаж ведет себя как трагический, в литературе — рано. Истории же это — в самый раз.

4. Вертер с профилем Наполеона.

Разговор Гёте с Наполеоном. Если бы император имел это в виду.

5. Комический и финал повести. Не ради же торжества добродетели (где она, кстати?) затеяно повествование? Наивно думать, что Пушкин затеял рассказывать эту историю для того, чтобы поморализировать — вот, дескать, как плохо лгать и играть наверняка и вот к чему приводит жажда наживы или неправильные устремления честолюбца и т. д. Это и не анекдот, рассказанный при случае (каким был «Уединенный домик на Васильевском»).

И все же, когда мы читаем финал повести — Германн сидит на постели и называет карты, Лизавета Ивановна вышла замуж, Томский тоже на ком-то женился, — нас не оставляет чувство, что шутят не только над традиционной манерой повествования («…они прожили долго…»), но и над нами, что нам рассказали нечто совсем не то, что видно на поверхности; лукавство Пушкина здесь порою прорывается наружу.

ОН ПРОЩАЕТСЯ С РОМАНТИЧЕСКИМ ЖАНРОМ И В СВОЕМ ТВОРЧЕСТВЕ И ВООБЩЕ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. ОТНЫНЕ ПОСЛЕДНИЕ ТРИ ГОДА ЕГО БУДУТ ОТДАНЫ ИСТОРИИ, ИСТОРИЧЕСКОМУ ПОВЕСТВОВАНИЮ («КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА»), TОМУ, ЧТО ВПОЛНЕ МОЖНО НАЗВАТЬ ВПОЛНЕ ПРИСТОЙНЫМ ИМЕНЕМ РЕАЛИЗМ.

6. Уже давно в сознание и произведения Пушкина властно вторгаются размышления об истории. Человек — современный человек — просто так, за здорово живешь историей не интересуется; размышления об истории всегда почти связаны с тем, что мы начинаем думать о себе, о своем времени (о себе и своем обществе), у Пушкина в это время (мысль С. Л<урье>) отчетливы два пласта — его время и XVIII век. И исторические изыскания, и размышления — все этим полно.

В «Пиковой даме», как это ни смешно, тоже есть эти два пласта; они неназойливы, но постоянны. Графиня (реальный прототип) и ее прошлое, вполне реальное (двор Людовика и даже не Шестнадцатого, граф Сен-Жермен).

И Германн — лицо нового времени. После декабрьского восстания он именно приходит на смену старому поколению. Здесь нет символа, но тайная мысль Пушкина, несомненно, присутствует.

7. Откуда эти эпиграфы?

Что он читал о Сведенборге?

Достоевский говорит о Германне как истинно петербургском типе; что он имеет в виду?

8. Нечто о роке.

Игра, что это такое в прямом смысле?

Игра с судьбой, с роком.

Карты возникают в Средние века, но темой для литературы, поводом для размышлений станут гораздо позднее.

Сама по себе игра есть некий символ.

Фараон — глупее игры не придумаешь (разве что «красное-черное»), и поэтому в чистом виде схема игры с роком. От понтера требуется лишь угадать судьбу. Эксперимент, что ли; и страсти. Великолепные сюжеты — бог мой, какие сюжеты роились вокруг игорного стола!

В XIV или в XV веке, когда карты начали свое шествие по Европе, о роке и речи быть не могло.

Начался Ренессанс; люди начали свободнее обращаться с предопределением (кстати, нужно уточнить различие между католической доктриной и лютеровским учением о предопределении).

Тем более весь Ренессанс — человек полагается не на Бога, а на собственные силы. Тут уже воля решает все, а не какой-то там рок. Макиавелли нанес последний удар в гуманистическом духе, показав, что и политика есть дело рук человека (может быть ею), а не Бога или судьбы. Пушкин сочувственно вспоминает Макиавелли.

Так вот, в эпоху Ренессанса игра — просто игра, не более. Человек развлекается, иногда доходит до крайностей, но о демонических силах и тем более каком-то роке он не помышляет.

Однако после Сакко ди Рома (1527) страшнейший, глубочайший духовный кризис разразился в Европе; плюс Лютер плюс Крестьянская война в Германии плюс Нидерландская революция и так далее и тому подобное. Церковь в конце концов выкрутилась — спасибо братцу Лойоле; религия, правда, умерла, но о ней никто не успел посожалеть — не сообразили. Но разочарования охватили всех — и тех, кто, разуверившись в Боге ранее, поверил в грядущее царство разума и порядка; и тех, кто утратил Бога именно в этот момент. Человек вдруг ощутил свою беспомощность. Отсюда — соображения о роке. XVIII век унаследовал у эпохи барокко разные приятные вещи, и в том числе понятие рока, неоднократно осмысливаемое романтиками.

Тем более идет осмысление игры: вызов судьбе, борьба с роком, удары судьбы и все прочее, что можно без труда отыскать даже в плохоньком фразеологическом словаре. Единственный (во всяком случае, чистый) романтизм был в Германии: поколение, впервые осознавшее не только общую для романтиков мысль о том, что человек принужден бороться не только с обстоятельствами жизни, не только с внешним миром, но и с самим собой («Ах, две души живут во мне»), но и более печальную истину: что идеализм (субъективный индивидуализм), единственно действенный метод создания мира и культуры, дал течь. Абсолютно. Впервые ощутили полное бессилие (Фихте начал с того, что установил суверенность человеческого «Я», а потом чем кончил?). Тут получилось вот что: сверстники Шлегелей французы делали революцию, а потом завоевывали Европу, немцы же все это лишь осмысливали. Два кризиса: во Франции вышедший наружу, во всех же германских областях направленный внутрь.

Еще одно, последнее отступление: тяга романтиков к прошлому есть тоска по иерархии, порядку, ценностям. Если в эпоху Просвещения еще пытаются заглянуть вперед на сотни лет (Веррас, например, или Мерсье понтируют с историей — 1789 год и далее). Романтики понимают, что из этой игры с историей ни хрена порядочного не выйдет, да и в современности ничего отрадного не увидишь. Отсюда — тяга к прошлому, идеализация его, переоценки культурно-исторические (например, новая оценка готического искусства); обычный кризис истории (если сейчас никаких проблем, т<о> е<сть> снятие всех полностью философских проблем подменяется изложением их истории, — история философии; тогда же снятие проблем разрешалось созданием последних великих философских универсальных систем — Гегель, Шеллинг). К 1830 году культура (европейская) кончилась.

Флобер же писал, что в истории есть всего три эпохи — язычество, христианство и хамство; христианство, по его мнению, кончилось на его памяти. Самое смешное, что все повторяется: на рубеже XIX и XX веков тоже полагали, что будущее светло (техника! наука! о, Жюль Верн!), — произошло сараевское убийство, потом пошли разные Дахау и Треблинки — и фантасты используют наивысшие достижения науки и техники, чтобы перенести своих героев в уютный, комфортный XIX век. Тяга к бидермайеру…

Первое предостережение прозвучало, между прочим, из уст романтиков: ФРАНКЕНШТЕЙН!

Но вернемся к гуманисту Макиавелли. Человек, считающий, что в политике можно добиться всего собственными усилиями («Рок? — иронически говорит Наполеон о трагедиях, которые пишутся в то время. — Политика — вот что такое рок в наши дни»).

И это тоже влияет на понтеров («А вдруг?») — на тех, кто составлял знаменитую энциклопедию и писал «Общественный договор», на тех, кто брал Бастилию и разгонял Совет пятисот в Сен-Клу 18 брюмера, — и на тех, кто, выйдя на Сенатскую площадь 14 декабря 1825 года, поставил сам и заставил поставить солдат на пиковую конституцию.

РОМАНТИКИ, КОТОРЫЕ НЕ ПОНИМАЮТ, ЧТО У НИХ НИ ХРЕНА НЕ ВЫЙДЕТ.

Пора, впрочем, вернуться к чистой филологии.

9. Вот что любопытно, между прочим: в наброске «Влюбленный бес», который, кажется, многим обязан не только Гофману, но и Одоевскому — нет, Погорельскому (неважно все это, впрочем) — и из которого вырос «Уединенный домик на Васильевском», — так вот, в этом наброске появляется любопытный мотив: игра в карты на ду´ши; в это же время приблизительно, с интервалом в десяток лет, мотив этот, совершенно фольклорный, вероятно, появляется в «Пропавшей грамоте» Гоголя. Пушкин этот мотив не использует прямо в «Пиковой даме» (посмотрим, впрочем, нет ли тут символического использования мотива?); Гоголь возвращается к нему в «Мертвых душах», один раз — в эпизоде с Ноздревым. Но ведь это, в сущности, просто закономерно, в эпоху романтическую, предкапиталистическую, если угодно, ду´ши (и в том числе свою) проигрывают в карты или просто закладывают дьяволу; после 1830 года — закупают.

Пушкин ощущает себя живущим в коммерческом веке.

Он остался в пустоте, в вакууме после 14 декабря, именно тогда его и начинают посещать мысли об истории, возле него нет никого, да и эпоха, которая вскормила его, кончилась, друзья ушли в небытие, новое поколение («любомудры») его не приняло, да и он чувствовал, что с ними ему не по пути. Он был более чем одинок — он чувствовал себя во враждебном, чужом мире, в котором места ему просто не было.

«Пиковая дама» — это и его прощание с прошлым.

В какой степени она — извините — автобиографична? (Заметим — это в сторону, — что Гофман, который в юности вдруг поддался соблазну и начал играть; затем, убоявшись того, что было испытано им, дал зарок не подходить к карточному столу и сдержал слово; немец, он и романтик хотя, но немец. Пушкин, кажется, таких слов не говорил, а играл — фигура цельная (это не Лев Толстой, который все время воевал с собой, — себя исправить не удалось, и он принялся за человечество. Так вот, у Гофмана масса карточных сюжетов; у Пушкина — один; зато в переписке!)

Несвершенное постоянно ощущается; свершенное иногда вспоминается.

10. Кое-что о Павле Ивановиче Пестеле и Павле Ивановиче Чичикове, о Германне и путях развития русской изящной словесности после 1833 года.

Все это — звенья одной цепи: они как бы вехи развития русского общества на протяжении полувека. Я бы сказал — от романтизма к капитализму. У Германна общего с декабристами одно: он заговорщик. Он не хочет обнаруживать себя до того момента, когда его мания обретет рациональное обоснование. Он сперва узнает три верные карты, а потом только пойдет к столу. Пестель из того же материала (немец же!) — он будет выжидать. Сила воли, упорство, нежелание себя скомпрометировать ранее времени; та же игра с судьбой. И тот же, извините, профиль.

Но вот канули в прошлое романтические мечты о карте, которая ляжет налево — на плацу ли вокруг бездарной конной статуи императора, на зеленом ли сукне ломберного стола; осталась действительность, пустынная, как отечественная история, осталось одиночество. Побеждает, как это ни смешно, индивидуализм, но иного типа: приобретательского. Германн — не в этой эпохе: он одинок, так же как Пушкин. Действие повести совершенно точно датировано тридцатыми годами; декабрист после декабря! Но это не образ лишнего человека, как пишут в школьных учебниках, Печорин тоже играет в карты, да и вообще у Лермонтова карточная игра возбуждает повышенный интерес (чисто в гофмановском плане: «Штос»); тоже, знаете ли, постромантизм, но с Лермонтовым все кончилось, об этом — ниже. Сейчас о другом. Пушкин как прозаик: три линии: 1) анекдот, который можно рассказать после обеда («Метель»), 2) романтическое, драматическое повествование («Дубровский») и 3) историческое, реалистическое повествование. Анекдот у Пушкина может иметь элемент фантастический. («Гробовщик» — все совершенно по Гофману, — две возможности истолкования, но тут есть и нечто иное). «Пиковая дама» не входит ни в одну из этих — весьма условно обозначаемых — групп.

Пушкин не только прощается с романтическим повествованием (занятия историей, его собственная жизнь, течение истории и литературы — тут все сплелось) в собственном творчестве, он как бы предопределяет и развитие русской словесности.

С р-р-романтическим героем Марлинского все было ясно и все кончено; все эти лейтенанты Белозоры (от Миловзора и Милона…) ушли в небытие, места им не было. Новый век. Человеку третьего сословия, или, точнее, человеку в самом низу лестницы, дворянину, впрочем (ниже отсчета не велось), что оставалось делать? Служить? Или приобретать? Но как приобретать? Ум растрачивается на желчные наблюдения и мелкие пакости, которые могут, впрочем, перерасти в крупные («Княжна Мери»); у Лермонтова романтический герой находит себя; это — Манфред, Лара в российской армейско-чиновничьей структуре. Но мы увидим у Лермонтова и «Княгиню Лиговскую» — повествование, которое закончено быть не могло, потому что Лермонтов эту среду не знал, а сюжет не выстраивался. С Печориным все было ясно. И тут романтизм иссяк. А что с реалистическим повествованием? Оно и нашло путь — к маленькому человеку.

Русская литература очень быстро проходит романтический этап, но он был хорошей школой, открывшей путь к реалистическому повествованию. От «Бедной Лизы», сентиментализма, мы очень скоро подошли к романтизму и преодолели и его. Но романтизм — немецкого, а не французского типа — был чувствителен к реалистическим деталям и фону; в готическом романе и французском романтическом романе фон — театральная декорация; у немецких романтиков — живая жизнь. Как в готических соборах с их ирреальным тяготением ввысь прекрасно уживались и живые забавные сценки, выхваченные из жизни — дролери, — так и в повестях второго поколения романтиков фон был живой. Я все это неясно излагаю, но Саша^[11] и история, надеюсь, простят мне.

В русской литературе фон еще не был освоен; нужны были декорации: Кавказ, например. Туда и уводит Лермонтов вслед за Марлинским своего героя — но какая разница между ними, какая бездна! Там — выдуманные страсти, выспренные слова, изыски; здесь — разговор вполголоса, реалистическое обоснование, точные психологические мотивировки, да и сами типы. И все же здесь был тупик. Историю делали в Петербурге.

 

 

 

Отступления — из тетради, которую нужно выбросить

1. Пушкинской прозе присущи стремительность, емкость и ироничность.

2. «Пиковая дама» более, чем любая другая вещь Пушкина, напоминает нам конспект большого повествования, которое Пушкин не разворачивает за недостатком времени.

3. Человек, профиль которого прямо схож с профилем Германна, безраздельно властвует над сознанием современников и продолжает волновать воображение потомков.

Два типа романтизма. В Германии он кончился, в сущности, в 1815 году; во Франции начался в это время, в Германии романтизм имел привкус несбывшихся надежд и осознания того, что в надеждах этих толку-то и не было; во Франции он был реакцией разочарованных и уставших людей. И там и здесь — третье сословие.

В России все это корней не имело (социальных); точнее — корни были совершенно иные, а потому романтизм был явлением скорее умственным, скорее попыткой осмыслить мир и воспроизвести его; но и тяга (смутная) к каким-то идеалам; таковых не было, отсюда и поза разочарования, ибо позитивных-то идей, не нашедших воплощения, не было и в помине. Третье сословие себя не выражало, да и выразить-то не могло. За него говорили. Сперва попробовали на Сенатской площади, потом — в литературе (маленький человек в «Шинели», из которой мы все выросли; она сейчас уже не по плечу, но тогда была абсолютно впору; ее социальный — очень точный — подтекст был сразу схвачен всеми).

Итак, вот какое было распутье: романтическое повествование, сильные страсти — или быт, реалистическое повествование. И то и другое обязательно (это — Россия, и это — бурные переломные годы) носило осознанный или неосознанный социальный характер. Возможно ли было — во‑первых, в подцензурной литературе (изучая нашу отечественную литературу, мы порой выпускаем из виду, что перед нами дерево, которое выращивалось на китайский манер; дело ведь не в выпусках или искажениях, запрещениях и т. д. — дело в том, что многому с самого начала было отказано в праве на жизнь), во‑вторых, в пустынной действительности, в бедной, скупой, однообразной и пронумерованной реальности — найти тему, сюжет, идею? А русская литература тяготела к защите маленького, обиженного человека (христианский, простите, элемент).

Поиски сюжета и темы — дело не простое. Действительность иногда слишком уж бедна…

Пушкин с иронией использует романтический антураж для реалистического, философского повествования; Лермонтов — приспосабливает иную грань романтизма для реалистических, индивидуальных целей. И тот и другой подходят к тупику; первый осознаёт это — гибель первого героя Германна иронична; второй не осознаёт.

После обеих книг ничего более в этом жанре не удастся создать.

«Шинель». Тем более что ход истории (Павел Иванович Пестель-то ушел в небытие!) не за романтического героя. Тут уж скорее простор для другого (Павла Ивановича Чичикова).

(Все это бессвязно, но кое-какие зерна имеются.)

 

МОТИВ СКРЕЩЕННЫХ РУК; МОТИВ ВОЛШЕБНОЙ СКАЗКИ (три раза бросают невод; три карты).

Так вот, о скрещенных руках, это — поза Наполеона; и эта поза двух героев Пушкина, созданных его воображением в один и тот же месяц: Германн и Евгений. Остановимся на втором.

За кулисами — да и на сцене — двух этих произведений действуют две великие фигуры: Петр Великий и Наполеон Великий. Главные же герои обоих произведений — люди мелкие, ничтожные по своим положениям. Евгению не хватает ума и денег, да и стремления его самые ничтожные. Характерно, какие изменения претерпел его образ — от обитателя роскошного кабинета до чердака! И в плане «Пиковой дамы» тоже есть изменения, но не те, не того плана. Что же здесь? А дело в том, что Германн есть двойник Наполеона (грубо говоря), Евгений же антипод Петра, но и там и здесь есть героиня — История.

Петр? Но он кажется Пушкину симпатичным, привлекательным, к его образу он обращается постоянно, хотя наиболее углубленно — как раз в эти годы. Видимо, сама проблема генезиса русской культуры волновала Пушкина, волновала судьба России — так, как она повернулась благодаря Петру. Сам Пушкин ведь — порождение этой могучей воли не только духовно — собственно, он в полной мере прямой наследник Петра как создатель целой эпохи русской культуры, — но он и физически порождение Петра: едва ли Ганнибал в другую эпоху мог бы стать тем, чем он стал, да и едва ли потомок его смог бы жениться или выйти замуж за потомка бояр Пушкиных, не так ли? Пушкин это сознает лучше остальных. Но Петр ли в «Медном всаднике»? Кумир на бронзовом коне? Кумир — идол, нечто отвергаемое (как в Библии, которую Пушкин воспринимал иначе, чем мы, — да и недаром цензура государя это слово не пропустила). Так вот, самодержавие здесь? Символ власти? Символ истории? У Брюсова кое-что там есть, да и о перекличке с Мицкевичем там есть. Вспомним, что среди великих потрясений (происшедших на глазах Пушкина), два особенно важны: бунт на Сенатской площади и Польское восстание, при мысли о котором вспоминался разговор с Мицкевичем на той же площади. Власть! Государство! И — стихия. И — рок. Предопределение.

 

БОЛДИНО, октябрь—ноябрь 1833 года.

Пушкин вернулся 1 октября из дальнего путешествия, связанного с разысканиями по истории Пугачевского бунта (Москва—Нижний Новгород—Казань—Симбирск—Оренбург и так далее; в Болдино он прибыл через Саратов и Пензу, не заезжая в Петербург; из Москвы он выехал в конце августа, так что все это путешествие заняло немногим более месяца). Стало быть, в Болдине он с 1 октября до начала ноября, в Москве он был где-то между 10 и 15 ноября. Немногим более месяца. Что же он сделал за это время?

Во-первых, он приводил в порядок собранные материалы к «Истории Пугачева» и заканчивал работу над книгой; 2 ноября Пушкин написал предисловие к своему труду и, таким образом, завершил его.

Во-вторых, он, по-видимому, закончил или же почти закончил «Капитанскую дочку» — или же писал ее в это время, бог знает.

В‑третьих, — и это любопытно, — он закончил 27 октября поэму «Анджело»; это Шекспир, и тоже, знаете ли, история и философия.

В‑четвертых, — и это не только любопытно, но крайне важно, — он, видимо, оставляет «Езерского» ради «Медного всадника», каковой и был написан между 9 и 31 октября. (Любопытно сравнить параллельно оба плана и произведения.)

В‑пятых, — и это любопытно и, может быть, тоже важно, — 14 октября Пушкин написал «Сказку о рыбаке и рыбке» (по братьям Гримм), а 4 ноября (по-видимому, еще в Болдине) «Сказку о мертвой царевне».

И НАКОНЕЦ, В-ШЕСТЫХ, ОН, ВЕРОЯТНО, В ЭТИ ЖЕ ДНИ НАПИСАЛ «ПИКОВУЮ ДАМУ».

 

Пушкин, «Фауст»:

 

— Что козырь? — Черви. — Мне ходить.

— Я бью. — Нельзя ли погодить?

— Беру. — Кругом нас обыграла!

— Эй, смерть! Ты, право, сплутовала.

— Молчи! ты глуп и молоденек.

Уж не тебе меня ловить.

Ведь мы играем не из денег,

А только б вечность проводить!

                                                  (1825)

 

Пушкин, «Марино Фальери» (условное название):

 

Ночь тиха, в небесном поле

Светит Веспер золотой.

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой.

 

Вариант:

 

В голубом эфира поле

Ходит месяц золотой.

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой.

         (датируются 1827—<18>36)

 

На русском языке повесть Гофмана была напечатана уже в 1823 году (второй перевод вообще): «Библиотека для чтения. Литературные прибавления к „Сыну Отечества“, 1823, кн. 12, стр. 49—138. „Дож и догаресса. Повесть соч. Гофмана“».

 

 

 

Комическое отступление

Модест Чайковский, либретто «Пиковой дамы»:

«Герман: Идет еще?

Чекалинский: Нет, получи! Сам черт с тобой играет заодно!

(Чекалинский кладет проигрыш на стол.)

Герман: А если бы и так, что за беда? Кому угодно? Вот это все на карту? А?

Князь (выступая вперед): Мне!

Хор: Князь что с тобой? Перестань, ведь это не игра, не игра — безумие!

Князь: Я знаю, что я делаю! У нас с ним счеты!

Герман: (смущен): Вам, вам угодно?

Князь: Мне, мечите Чекалинский!

(Чекалинский мечет.)

Герман (открывая карту): Мой туз!

Князь: Нет! Ваша дама бита!

Герман: Какая дама?

Князь: Та, что у вас в руках — дама пик!

(Показывается призрак графини. Все отступают от Германа.)

Герман (в ужасе): Старуха! Ты! Ты здесь! Чего смеешься? Ты меня с ума свела. Проклятая! Что? Что надобно тебе? Жизнь, жизнь моя? Возьми ее, возьми ее!

(Закалывается. Привидение исчезает. Несколько человек бросается к упавшему Герману.)

Хор: Несчастный! Как ужасно, покончил он с собой! Он жив, он жив еще!»

 

 

 

Набросок к «Пиковой даме»

«Теперь позвольте мне покороче познакомить вас с Charlotte.

В одной из etc.

Отец ее был некогда купцом второй гильдии, потом аптекарем, потом директором пансиона, наконец корректором в типографии, и умер, оставя жене кое-какие долги и довольно полное собрание бабочек и насекомых. Он был человек добрый и имел много основательных сведений, которые ни к чему хорошему его не привели. Вдова его, продав лавочнику рукописи, расплатилась с табачной лавочкою и стала кормиться с Шарлотою трудом своих рук. Герман жил на одном дворе с его вдовою, познакомился с Шарлотой, и скоро они полюбили друг друга, как только немцы могут еще любить в наше время.

Но в сей день или справедливее etc.

И когда милая немочка отдернула белую занавеску окна, Герман не явился у своего васисдаса и не приветствовал ее обычной улыбкою.

Отец его, обрусевший немец, оставил ему после себя маленький капитал, Герман оставил его в ломбарде, не касаясь и процентов, а жил одним жалованием.

Герман был твердо etc.».

Но вообще есть ли у Пушкина планы и наброски, которые действительно ложатся в основу произведения?

 

 

 

К истории «Пиковой дамы»

Стало быть, Наталья Петровна Голицына (17. 1. 1741—20. 12. 1837), фрейлина при пяти императрицах, пережившая человека, который ее, так сказать, обессмертил — или, точнее, определил в совершенно чуждую ей сферу, литературную.

Возраст ее примерно точно дан в повести, так же как и дата происходящих событий.

Говорится, что восьмидесятилетняя (так! — В. Н.) Анна Федотовна шестьдесят лет тому назад жила в Париже; что за нею волочился Ришелье (Арман Р., 1696—1788, как уверяет комментарий; это вполне возможно, что семидесятилетний Ришелье волочился за московской Венерой, он и позже имел романы, но не другой ли это Ришелье? Комментарий врет и в другом: бабушка Томского не могла проиграть тому герцогу Орлеанскому, который указан в комментарии: Филиппу, регенту Франции в 1715—1723 годах, он умер задолго до рождения Анны Федотовны). Упоминается в тексте Сен-Жермен, названный там старым чудаком; Сен-Жермен умер в 1784 году; тут даты сходятся. Во второй главе дана еще более точная датировка: графиня «строго следовала модам семидесятых годов и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад». Таким образом, ясно, что восьмидесятисемилетняя старуха (Гер-
манн называет ее точный возраст) блистала в Париже в семидесятых годах и было это шестьдесят лет тому назад; действие происходит в СПб. в тридцатых, следовательно, если мы будем исходить из абсолютно реального подсчета (1741 + 87 = 1828), то получим примерно те же даты.

Пушкин допускает одну неточность: Германн видит у графини ее портрет (портрет молодой красавицы), писанный мадам Лебрен. Действительно, Мари-Луиз Элизабет Виже-Лебрен, любимая художница Марии Антуанетты, была популярной портретисткой, особенно женской, но родилась-то она в 1755 году, лет на пятнадцать позже московской Венеры… это, впрочем, пустяки.

 

 

 

Наполеон, «муж рока»

Гёте вспоминает о разговоре с императором (2 октября 1808, Эрфурт, Дарю только что лестно отозвался о драматургических опытах Гёте и о его переводах с французского — в частности, «Магомета» Вольтера):

«Император отрезал: „Это неважная пьеса“ — и весьма обстоятельно изложил неприличие того, что повелитель мира дает сам себе столь неблагоприятную характеристику. Затем он перевел разговор на „Вертера“, которого он изучил досконально. После нескольких совершенно справедливых высказываний он указал мне на одно место в романе и сказал: „Зачем вы это сделали? Это неестественно“, — и разъяснил свою мысль при помощи долгих и обстоятельных суждений. Я слушал его с улыбкой и ответил, смеясь, что хотя и не помню, чтобы кто-то еще делал мне подобный упрек, однако я нахожу его совершенно справедливым и сознаю, что в этом месте есть нечто неправдоподобное. Однако, добавил я, возможно, что поэту простительно прибегать к определенному художественному приему, для того чтобы произвести то впечатление, которого он не может достичь простым, естественным путем.

Император, казалось, остался удовлетворенным, снова вернулся к драме и сделал ряд значительных замечаний в таком духе, как если бы он в качестве судьи по уголовным делам исследовал развитие трагедии и очень глубоко переживал отход французского театра от природы и правды. Так, он отозвался с неодобрением о трагедии рока. Она, по его мнению, целиком принадлежит мрачным временам. „Что может значить в наши дни рок? — сказал он. — Политика — вот что такое рок“».

 

Пропустив еще несколько десятилетий, обратимся еще к одной стороне таланта И. Б. — его преподавательской работе. Она не прекращалась на протяжении всей его жизни — с окончания педагогического института. Но, пожалуй, квинтэссенцией этого труда было преподавание в гимназии при Русском музее — там совпали и замечательный преподаватель, и благодарные ученики.

К сожалению, более-менее полно рассказать историю этой деятельности не позволяет объем журнальной публикации, поэтому попробую осветить только ключевые моменты.

Последняя запись в трудовой книжке И. Б.: «Преподаватель мифологии». И. Б. задумал и предложил большой курс, охватывающий и античную и библейскую мифологию. К сожалению, прочитать ему удалось не так много, как было задумано. А письменных и аудиоматериалов сохранилось еще меньше. Он так говорил об этой части своей работы (расшифровка диктофонной записи):

 

«Как-то раз Дмитрию Сергеевичу Лихачеву задали вопрос:

— Как вы относитесь к тому, что люди, которые вообще ничего не читают, собирают замечательные библиотеки… и даже…

— Не открывают книги.

— Да, не открывают эти книги.

(Хорошую книгу действительно тогда было достать трудно. Выпускали их очень мало.) Дмитрий Сергеевич сказал:

— Положительно отношусь. Ну, он не прочитает, тот, кто купил. Но у него же в семье дети растут, они прочитают.

А чего я пошел, простите, в гимназию, у меня что, дел своих недостаточно?»

 

В гимназию при ГРМ И. Б. пригласил Алексей Григорьевич Бойко, искусствовед, ученый, преподаватель. Вот фрагмент из его воспоминаний (расшифровка диктофонной записи), живо освещающий лекционный стиль И. Б.:

 

«…он присаживался на край учительского стола, начиная с ходу, не раскачиваясь… свой разговор.

И потом, соскочив с этого края стола, он ходил между рядами парт. Это было такое зрелище для человека невовлеченного, потому что головы поворачивались за ним, его движениями, поскольку всем было важно уловить, что он говорит и как он говорит, потому что вот это „как“ изумляло по-своему».

 

Ниже приводится расшифровка диктофонной записи одной из лекций. Удалены некоторые речевые повторы. Начало лекции не записано.

 

 

 

Урок библеистики в гимназии при Русском музее. Тема — истории Иакова и Иосифа. 1992

…[Собрался Иаков] вместе с женами и со всем тем, что он приобрел за те двадцать лет, что он жил у тестя, переселиться на юг в родные места. Ну, разумеется, ему хотелось быть самостоятельным, ведь двадцать лет он провел как бы на службе хоть и у близкого родственника, но в общем чужого человека. Чужого по психологическому складу, и, как видно, у них были и некоторые другие конфликты.

Жены поддержали его, и он пустился в путь. Конечно, его влекло в родные места.

Он знал, что отец его еще жив, естественно, какие-то сведения доходили. Они быстро добрались до родных мест. С Исавом, которого он так плутовски обошел при споре за первородство, они довольно быстро примирились. Правда, он, видимо, был человеком хотя и вспыльчивым и достаточно темпераментным, но добродушным.

И, таким образом, Иаков снова обосновался в Ханаане. Мы еще будем говорить о нем, поскольку у нас он будет фигурировать до самого конца первой книги Пятикнижия Моисея, до конца Книги Бытия.

Здесь только один сюжет, который вам необходимо будет прочитать прямо по тексту. Вот что было: когда они возвращались — шли от Лавана в Ханаан, — произошла встреча, которую весьма трудно объяснить и пересказать более-менее точно, во всяком случае текст вам надо будет найти, а все остальные комментарии мы с вами впоследствии посмотрим.

Дело вот в чем: караван был, конечно, большим. Естественно, у нашего героя было за это время довольно много набрано скота, много работников, и в это время караван двигался довольно долго, Иаков во главе его, как вождь, указывал место и переходы через реки.

И вот происходит следующее: они добрались до реки Гедар.

«И встал в ту ночь, и, взяв двух жен своих и двух рабынь своих, и одиннадцать сынов своих, перешел через Иавок вброд; и, взяв их, перевел через поток, и перевел все, что у него было. И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари; и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. И сказал [ему], отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков. И сказал [ему]: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом и человеков одолевать будешь. Спросил и Иаков, говоря: скажи [мне] имя Твое. И Он сказал: на что ты спрашиваешь об имени Моем? [оно чудно.] И благословил его там».

Это место действительно вызывало довольно часто затруднение у комментаторов.

Еще Отцы Церкви выдвинули предположение, что эта встреча с неназванным по имени соперником Иакова — это встреча с ангелом, которого Бог посылает для того, чтобы испытать мужество и силу Иакова. Недаром здесь дается новое имя, а новое имя может дать только Бог. Во всяком случае, повествователь рассказал эту историю так, как он ее знает, и никак не прокомментировал.

Понятно совершенно, что встреча эта была как бы предопределена, и она дает некий новый поворот истории Иакова-Израиля. Кстати говоря, как вы уже заметили, здесь окончание. Значит, если имя (пишет на доске. — В. Н.), это суффикс «э» — Бог. Имя новое означает «сражался Бог». Исраэль. Исроэл. Ну, как мы уже говорили, все окончания нынешних наших имен — Даниил, Михаил. Это, значит, суффикс, означающий Бог. Но в нашей транскрипции тем не менее это имя произносится не Исроэл, а Израэль, Израиль. Есть разные толкования этой встречи, но ограничимся самим ветхозаветным рассказом.

Факт тот, что библейский повествователь показывает, что благоволение Бога на Иакове, и здесь, как то подтверждается, все то же предсказание встречи в Вефиле о том, что потомство Иакова достигнет успеха и всяческого преуспеяния. Ну и еще мы знаем об Иакове, что при возвращении в Ханаан, в том самом месте, где он видел этот пророческий сон, когда он бежал из родных мест, в Вефиле, в этом месте, он поставил жертвенник.

Простимся на время с Иаковом-Израилем. Сейчас наше внимание переключается к его потомству. И сейчас мы с вами начинаем историю, которую многие столетия рассказывали люди друг к другу. Рассказывали в разных вариантах, с разными версиями. Рассказывали по ночам у костров, ее рассказывали в Египте и на Переднем Востоке, рассказывали в Месопотамии. И даже после того, как она была записана в Ветхом Завете, она продолжает существовать в литературе самых разных народов. Эта история восхищала людей. Это история возвышения и падения человека. Это история долгой жизни. История человека, который в конце концов достиг такого успеха, о котором он не мог и мечтать в юности.

Это история Иосифа Прекрасного, сына Иакова. История эта долгая, но начнем все по порядку. Мы с вами говорили о том, что у Иакова-Израиля были две жены. Старшая, Лия, и младшая, любимая, Рахиль. Здесь, в этом рассказе о переправе через реку и борьбе, говорится уже об одиннадцати сыновьях. Откуда же эти одиннадцать сыновей? У старшей, у Лии, дети начали рождаться сразу же после заключения брака. Старшим был мальчик, которого счастливые родители назвали Реубен — «смотрите, сын!». Отсюда и английское, и испанское, и армянское имя Рубен. А в русской транскрипции это Рувим, это старший, первенец. Затем родилось еще пятеро сыновей. И все от Лии. Дальше, когда Лия вдруг почувствовала, что она перестанет рожать, она по давнему обычаю взяла рабыню в шатер к мужу, и та родила еще двоих сыновей. Итого восемь сыновей. Рахиль же остается бесплодной. И это ужасно беспокоит, волнует и мучает супруга.

Рахиль тоже вводит служанку в шатер к мужу, с тем чтобы родившиеся дети были бы ее. И та рожает еще двоих сыновей. Итого десять. Рахиль остается бесплодной. Наконец происходит то, чего они так долго ждали. Рождается первенец, сын. Его называют Иосиф.

Иосиф по-еврейски означает «он прибавит», «он умножит», «он приумножит». Или «растущий», можно по-разному истолковать это имя. Здесь выражается надежда на то, что дальше будут еще сыновья. Однако на Иосифе пока, до возвращения в Ханаан, все успокаивается, но, когда они прибывают в родные места, Рахиль снова понесла, родила мальчика и умерла.

Младшего сына Иаков назвал Беньямин. Беньямин, или «сын правой руки». Это означало, что он как бы выделяет сына правой руки, то есть как бы
самый близкий. Этого ребенка он как бы выделяет из всех остальных и как бы в первую очередь ему предназначает особую роль среди своего потомства. Но Беньямин был еще мал, и основная любовь Иакова оказалась обращенной к старшему сыну от Рахили — Иосифу.

Старшие, видимо, были уже достаточно взрослыми людьми, достаточно большими, они уже работали. Естественно, у каждого были свои стада, каждый занимался своим делом. Между тем Иосиф рос при отце, но, видимо, он не был идеальным героем, как мы бы сказали.

Давайте послушаем, как рассказывает об этом повествователь.

«Иаков жил в земле странствования отца своего [Исаака], в земле Ханаанской. Вот житие Иакова. Иосиф, семнадцати лет, пас скот [отца своего] вместе с братьями своими, будучи отроком, с сыновьями Валлы и с сыновьями Зелфы, жен отца своего. И доводил Иосиф худые о них слухи до [Израиля] отца их. Израиль любил Иосифа более всех сыновей своих, потому что он был сын старости его, — и сделал ему разноцветную одежду. И увидели братья его, что отец любит его более всех братьев его; и возненавидели его и не могли говорить с ним дружелюбно. И видел Иосиф сон, и рассказал [его] братьям своим: и они возненавидели его еще более. Он сказал им: выслушайте сон, который я видел: вот, мы вяжем снопы посреди поля; и вот, мой сноп встал и стал прямо; и вот, ваши снопы стали кругом и поклонились моему снопу. И сказали ему братья его: неужели ты будешь царствовать над нами? неужели будешь владеть нами? И возненавидели его еще более за сны его и за слова его».

Ну, как мы бы сказали, юноша, видимо, наушничал на братьев, чего не полагается делать ни при каких обстоятельствах, и, как мы бы еще сказали, заносился. Я думаю, что здесь речь идет, конечно, не о каком-то злобном умысле и не о злобе. Нет, вся дальнейшая история Иосифа об этом не говорит. Наоборот, о том, что человек достаточно мягкий, достаточно добрый. Но, видимо, то, что он воспитывался как любимчик, определенная атмосфера, возникшая возле него, какая-то инфантильность, некоторый недостаток взрослости.

Во-вторых, юноши быстро росли, естественно. Вся жизнь, все места, кочевки, выбор места, выбор воды, маршруты — всё это, конечно, заставляло людей очень рано становиться взрослыми и самостоятельными. Иосиф, видимо, больше жил при отце, и отец, кстати, занимался его образованием.

Мы, например, точно знаем о том, что он очень рано выучил и языки и научился читать и писать. Да, конечно, в роду Авраама это не было чем-то особым, единичным. Все они умели читать и писать и говорили не только на своем диалекте, но и на общем арамейском языке, на том, на котором говорил весь Передний Восток, поэтому им было легко общаться с купцами, которые появлялись в тех местах.

И все же вот эта некоторая невзрослость, какая-то наивность, видимо, были оправданием <нрзб.>. А кроме того, сны. Мы говорили о том, что сны воспринимались в то время как некий знак свыше, о том, что человеку открывается некая истина. И вот когда Иосиф видит сон о том, что ему поклоняются снопы его братьев, он явно видит здесь некоторое свое преимущество перед ними.

Более того, он видит затем сон о том, как и солнце, и луна, и звезды поклоняются его звезде. Иными словами, он как бы претендует на некую довольно высокую власть, и это особенно раздражает братьев. Ну, кроме того, разноцветная одежда. Это тоже, знаете, довольно-таки интересная деталь, которую приводит рассказчик.

Видите ли, когда в семье много жен, много сыновей, отец семейства, патриарх просто обязан быть абсолютно одинаково справедливым ко всем.

Он не может, он не должен выделять одного сына за счет других. Если, допустим, куплена какая-то разноцветная одежда — а в данном случае речь идет об одежде из дорогой материи, потому что, видимо, речь идет о раскрашенной материи, — а они, пастухи, ходили, естественно, в довольно простых одеждах. Видимо, вот этот момент особого выделения несправедлив, даже не просто по-человечески, а здесь происходит как бы некоторое нарушение закона.

Отец сознательно делает это, и, более того, Иосиф красуется в этой одежде перед братьями. Это была, наверное, все-таки скорее некоторая наивность, может быть, некоторое ощущение того, что как будто бы вот все можно. Но кончилось это весьма печально.

«Братья его досадовали на него, а отец его заметил это слово». (Речь идет о сне.) «Братья его пошли пасти скот отца своего в Сихем». (Это город <нрзб.>. к юго-западу.) «И сказал Израиль Иосифу: братья твои не пасут ли в Сихеме? пойди, я пошлю тебя к ним. Он отвечал ему: вот я. [Израиль] сказал ему: пойди, посмотри, здоровы ли братья твои и цел ли скот, и принеси мне ответ. И послал его из долины Хевронской; и он пришел в Сихем. И нашел его некто, блуждающий в поле, и спросил его тот человек, говоря: чего ты ищешь? Он сказал: я ищу братьев моих; скажи мне, где они пасут?»

Опять Некто. Опять рассказчик приводит какую-то встречу, никак не объясняя ее, но встреча эта очень важна, потому что этот человек указывает ему путь.

«И сказал тот человек: они ушли отсюда, ибо я слышал, как они говорили: пойдем в Дофан. И пошел Иосиф за братьями своими и нашел их в Дофане. И увидели они его издали, и прежде нежели он приблизился к ним, стали умышлять против него, чтобы убить его. И сказали друг другу: вот, идет сновидец; пойдем теперь, и убьем его, и бросим его в какой-нибудь ров, и скажем, что хищный зверь съел его; и увидим, что будет из его снов. И услышал сие Рувим и избавил его от рук их, сказав: не убьем его. И сказал им Рувим: не проливайте крови; бросьте его в ров, который в пустыне, а руки не налагайте на него».

Значит, ситуация свидетельствует о том, что Рувим уговаривает братьев не убивать младшего. «Сие говорил он [с тем намерением], чтобы избавить его от рук их и возвратить его к отцу его».

Как видите, казалось бы, довольно-таки пустячный конфликт. Но в условиях кочевья, условиях такой среды он превратился в нечто трагическое. Рувим вообще здесь выглядит как чрезвычайно честный, порядочный и отзывчивый человек. Он сам, наверное, имел немало поводов злиться на наушничество младшего, но тем не менее он понимал, что убивать нельзя. И действительно он рассчитывал спасти Иосифа, хотя это ему и не удалось.

«Когда Иосиф пришел к братьям своим, они сняли с Иосифа одежду его, одежду разноцветную, которая была на нем, и взяли его и бросили его в ров; ров же был тот пуст; воды в нем не было. И сели они есть хлеб, и, взглянув, увидели, вот, идет из Галаада караван из Измаильтян…»

Измаильтяне — вы помните, это потомки Измаила, старшего сына Авраама.

«…и верблюды их несут стираксу, бальзам и ладан: идут они отвезти это в Египет. И сказал Иуда братьям своим…»

Иуда — это четвертый сын. Мы потом о нем будем говорить, поскольку с ним связаны еще довольно-таки интересные новеллы и он будет в истории Иосифа играть в дальнейшем роль.

«И сказал Иуда братьям своим: что пользы, если мы убьем брата нашего и скроем кровь его? Пойдем, продадим его Измаильтянам, а руки наши да не будут на нем, ибо он брат наш, плоть наша. Братья его послушались и, когда проходили купцы Мадиамские, вытащили Иосифа изо рва и продали Иосифа Измаильтянам за двадцать сребреников; а они отвели Иосифа в Египет. Рувим же пришел опять ко рву; и вот, нет Иосифа во рве. И разодрал он одежды свои…»

Видимо, Рувим хотел спасти брата и отделился от остальных. Но, видимо, в этот момент как раз и произошла эта встреча. Иосиф, таким образом, был продан в рабство. Братья привезли разорванную одежду к отцу Иосифа, омыли ее в крови ягненка и сказали, что вот, нашли эту одежду. Иаков, естественно, понял, что сын его погиб, и погрузился в глубокую скорбь. А Иосиф тем временем в качестве раба, которого должны продать, двигался с караваном. Казалось бы, странно, ведь он мог сказать своим новым хозяевам, кто он, сказать им о том, что отец его даст любой выкуп за него, поскольку Иаков был действительно достаточно богат. И для Измаильтян это была бы гораздо более выгодная сделка, потому что, ну, что им могли дать за семнадцатилетнего юношу, который, в общем-то, мало что умеет делать, кроме как пасти скот. Какова была его цена на египетском рынке рабов? Иаков, конечно же, мог дать гораздо больший выкуп за своего любимого сына. Но он этого не сказал.

Он молча принял то, что выпало на его долю, и, по-видимому, с ним в этот момент произошло перерождение. Я говорил уже о том, что он, видимо, не вполне даже осознавал, что он делает. Он рос в некотором не вполне ясном понимании того, что можно, что нельзя. И тут вдруг он увидел, что он совершил ошибки и за эти ошибки полагается расплата.

Вы скажете, что здесь вина и наказание неадекватны. Да, действительно, возможно, что и так. Но Иосиф действительно чувствует в этот момент раскаяние и вину перед братьями. И он не чувствует злобы, мы потом это увидим. Он не думает о том, что они поступили жестоко, несправедливо. Нет. Он думает как полагается настоящему человеку. Он думает прежде всего о своей вине. Вот это самое главное в этой истории, и мы увидим в дальнейшем, как его поведение сообразуется с тем, что он принял внутри себя. Он понял очень важную вещь. Вы знаете, очень часто бывает так, что какое-то неосторожное наше слово, какая-то фраза, какой-то нюанс в отношениях между людьми вдруг вызывает очень серьезную обиду. Иногда довольно <нрзб.>. Вот именно это и перебирал Иосиф — все отношения с братьями, также он, видимо, думал о своей душе. Это признак высокой души, когда человек не обвиняет в происшедшем окружающих, а думает о своем, о том, что же сделал он, почему же это произошло.

Я тут ничего не домысливаю, мы это сейчас увидим сами. Итак, Иосиф в Египте. Он был продан, по счастью, крупному вельможе, царедворцу фараона, начальнику телохранителей Потифару.

Потифар — это, по-видимому, египетское имя Петепра, то есть бог солнца Ра, — «Бог дарует», «Бог милостив».

«И был Господь с Иосифом: он был успешен в делах и жил в доме господина своего, Египтянина. И увидел господин его, что Господь с ним и что всему, что он делает, Господь в руках его дает успех. И снискал Иосиф благоволение в очах его и служил ему. И он поставил его над домом своим, и все, что имел, отдал на руки его».

Между прочим, в этом рассказе есть одна очень важная деталь. Когда мы говорим о том, что человек добился успеха, мы обычно говорим: человек достиг этого каким-то счастливым совпадением, благодаря своим собственным личным достоинствам и еще что-то, еще что-то. Но когда человек добивается чего-то, как бы возникают два совпадения — небесная милость, воля небес и вместе с этим, конечно же, личные достоинства. И вот эта удачливость, она как бы ведет к смерти, не только самого человека — вот это восприятие. И поэтому, когда человек действительно видит, что кому-то везет, он начинает размышлять о том, что благоволение Божественное на нем и что речь идет даже не только о каких-то личных достоинствах, но и еще о какой-то милости свыше.

Нас удивляет, например, то, что до нас дошли очень многие древнегреческие стихотворения, прославляющие победителей на Олимпийских играх. Например, один из крупнейших греческих поэтов, Пиндар, оставил сорок гимнов в честь олимпийских победителей. Кто-то выиграл состязание на колесницах, кто-то в кулачном бою, кто-то в борьбе, кто-то еще что-то такое совершил. Казалось бы, странно, ну в чем дело? Понятно, физические упражнения. Понятно, что греки чрезвычайно уважали победителей в спортивных играх. Хорошо, но стоит ли писать гимны в таких высокопарных выражениях и упоминать милость богов? Оказывается, да. Потому что считалось, что победить может не только тот, кто хорошо тренировался, хотя этому тоже придается особое значение. И мы знаем, допустим, о специальной диете, на которой сидели борцы, или о каких-то специальных зданиях, которые строили для борцов, чтобы они могли полноценно тренироваться. Да, но вместе с этим считалось, что боги каким-то образом дают благоволение человеку, причем человеку этого заслуживающему. И что он не просто силен и прекрасно тренируется, а он еще и богобоязнен, добродетелен и обладает еще каким-то дарами свыше. Вот это, видимо, и происходит — и если Потифар замечает, что одному из его рабов необычайно везет, что он удачлив, то это действительно могло послужить поводом для возвышения раба и для доверия к нему.

Но здесь происходит второе падение Иосифа — и достаточно трагическое. Оказалось, что Иосиф становится как бы первым лицом в доме Потифара, а это довольно-таки высокий пост. Ведь Иосиф попадает, в сущности, из степей, из кочевий в совершенно другую цивилизацию. Ведь это грандиозный город. Он жил во дворце, при котором была огромная усадьба, здесь была бы масса дел. И человек, который мог управиться со всем этими, был действительно не только удачливым, но, кроме того, и достаточно практичным.

«И с того времени, как он поставил его над домом своим и над всем, что имел, Господь благословил дом Египтянина ради Иосифа, и было благословение Господне на всем, что он имел в доме и в поле [его]. И оставил он все, что имел, в руках Иосифа и не знал при нем ничего, кроме хлеба, который он ел. Иосиф же был красив станом и красив лицем. И обратила взоры на Иосифа жена господина его…»

Здесь начинаются искушения.

Женщина, по-видимому, молодая, влюбляется в красивого, умного и талантливого раба. По-видимому, она полагала, что если она скажет ему об этом, то он выполнит ее желание, но здесь она натыкается на отказ. Он говорит: нет, я не могу, я должен быть чист перед Господом своим, я должен быть чист перед своим господином. И вот происходит постоянный спор — поединок. Женщина постоянно встречается с юношей, постоянно говорит ему о своей любви, говорит о страсти, а он деликатно отклоняет ее. Но, как бывает в таких случаях, любовь довольно быстро превратилась в ненависть. И в один прекрасный день жена Потифара обвинила раба в том, что он пытался насильно овладеть ею.

Естественно, наказание могло быть ужасным. Но вполне возможно, что Потифар кое-что все-таки замечал, что делается в его доме. И поэтому наказание было не слишком тяжелое.

«…И взял Иосифа господин его и отдал его в темницу, где заключены узники царя. И был он там в темнице. И Господь был с Иосифом, и простер к нему милость, и даровал ему благоволение в очах начальника темницы. И отдал начальник темницы в руки Иосифу всех узников, находившихся в темнице, и во всем, что они там ни делали, он был распорядителем. Начальник темницы и не смотрел ни за чем, что было у него в руках, потому что Господь был с Иосифом, и во всем, что он делал, Господь давал успех».

Ну, наверное, если бы мы рассказывали о современном персонаже, мы бы сказали, что Иосиф, по-видимому, обладал еще и значительным обаянием. Он, видимо, умел располагать к себе, и даже в таком печальном месте, в государственной тюрьме, где было множество узников, по-видимому, начальник тюрьмы как-то расположился к нему. И надо отдать должное самому начальнику тюрьмы — из прибывшей партии он выделил молодого человека и понял, что можно ему доверять. Кроме того, по-видимому, тот опыт, который Иосиф приобрел, управляя домом Потифара, пригодился и в тюрьме. Знаете, всякое учреждение, и дом, и тюрьма, они все несколько схожие.

Тем не менее ничего хорошего во всем этом нет. Иосиф в тюрьме, в темнице. Конечно, ему повезло, он мог быть отправлен в каменоломни, но в тюрьме он обречен быть до двадцати его лет. Естественно, в каком бы положении он ни был, тюрьма есть тюрьма. Но, как во всякой фантастической истории — фантастической не потому, что она вымышлена, по всей видимости, она все-таки достаточно реальна, а потому, что взлеты и падения сменяют друг друга, происходит неожиданное количество коллизий, — в судьбе Иосифа происходит следующий перелом.

«После сего виночерпий царя Египетского и хлебодар провинились перед господином своим, царем Египетским».

Виночерпий и хлебодар — это, естественно, не тот, кто действительно наливает кубок фараону, и не тот, кто приносит ему хлеб и разрезает его на столе. Это, так сказать, церемониальные должности — ну, как, допустим, главный стольник при императоре, спальничий или же главный конюший, — это ведь не обязательно человек, который действительно запрягает лошадь императора, это начальник конюшенного ведомства, а вместе с этим просто почетный титул, означающий близость человека к императору или к королю и означающий, что они допущены в совет.

Ну, так или иначе, вот имеются такие почетные титулы, и происходит нечто странное. Эти двое царедворцев оказались в тюрьме.

«И прогневался фараон на двух царедворцев своих, на главного виночерпия и на главного хлебодара, и отдал их под стражу в дом начальника телохранителей, в темницу, в место, где заключен был Иосиф. Начальник телохранителей приставил к ним Иосифа, и он служил им. И пробыли они под стражею несколько времени».

Начальника тюрьмы понять можно. Двое вельмож попадают в тюрьму, они, как бы мы сейчас сказали, находятся под следствием. Не вполне ясно, что с ними будет. Может быть, действительно они будут казнены, а может быть, они снова займут прежнее место при дворе. На всякий случай надо быть с ними аккуратным и осторожным — и наиболее обходительного, наиболее светского и, по-видимому, все-таки достаточно доброго молодого человека приставляют к ним, чтобы он служил и как-то облегчал бремя тюремного заключения. Ну и, естественно, люди эти переживают, поскольку падение их было куда более страшным и трагическим, чем падение Иосифа, тем более что и о своей судьбе они пока еще ничего не знают.

«Однажды виночерпию и хлебодару царя Египетского, заключенным в темнице, виделись сны, каждому свой сон, обоим в одну ночь, каждому сон особенного значения. И пришел к ним Иосиф поутру, и увидел их, и вот, они в смущении. И спросил он царедворцев фараоновых, находившихся с ним в доме господина его под стражею, говоря: отчего у вас сегодня печальные лица? Они сказали ему: нам виделись сны; а истолковать их некому…»

Надо сказать, что истолкование снов в Египте, как и в других странах, было определенной специальностью: была даже каста жрецов, которые разгадывали сны, — профессионалы, и даже были специальные трактаты, правда, не египетские, а греческие, например книга Артемидорова ^{[12] «Онейрокритика» — изложение, толкование сновидений.}

(Звонок.)

 

 

 

Вместо заключения

«Пойди он утрамбованным путем научной номенклатуры — занял бы высокое положение в науке, сидел бы в президиумах, был бы благополучен. Он мог быть превосходным профессором, примером настоящей образованности для своих учеников, мог быть известным ученым, издателем-гуманитарием высочайшего класса. <…> И все же смысл жизни Игоря Бабанова не в его печатных трудах. Таких людей, как он, иногда (нечасто) вбрасывает в человеческое общество рука Сеятеля, чтобы общество не погрузилось в духовный и интеллектуальный мрак, чтобы поддерживался в нем хоть и слабый, но все же огонь бескорыстного познания и чуткой совестливости. В этом, скорее всего, и состоит смысл труда жизни, который совершил Игорь Бабанов». ^[13]

 

Публикация, вступительная заметка и примечания В. И. Никольского
(Л. Д. Бабанова)

 

 

---

1. «Личность» следует рассматривать в терминах, изложенных в диалоге Платона «Алкивиад I».

2. М.—СПб., 2025.

3. М.—СПб., 2025.

4. Иванов А. Г. Заметка на 60-летие И. Бабанова (1996). Публикуется впервые, в отрывках.

5. Письмо Н. П. Крыщука к В. И. Никольскому (Л. Д. Бабанову), июнь 2026. Домашний архив.

6. Да, действительно, у И. Б. так и не дошли руки до написания романов — остались черновики трилогии «Собор. Заложник. Пленники»; сейчас бы их отнесли к жанру исторического фэнтези. Начало романа об Э. Т. А. Гофмане частично опубликовано в сб. «Бедняга Ланцелот».

7. Винкельман И. И. История искусства древности. Малые сочинения / Пер. с нем., коммент., очерк жизни и творчества И. Е. Бабанова. СПб., 2000.

8. Лурье С. Тень предмета стремлений // Час пик (Санкт-Петербург). 2001. № 4 (158). 24—30 января. С. 15.

9. Были и другие колоды — например, итальянская, с иными мастями (см. у Гоцци!). После Тридцатилетней войны французская колода побеждает во всей почти Европе. Тогда ведь и шахматы были французские и итальянские. Примеч. И. Б.

10. Перевод этот старый, хотя и чуть-чуть подправленный при перепечатке, никуда не годен. Нужен новый. Примеч. И. Б.

11. Самуил Аронович Лурье.

12. Артемидор Далдианский (кон. II в.) в своей книге о сновидениях утверждает, что он пользовался обширной литературой, скупая все сонники, попадавшиеся ему под руку.

13. Михайловский С. Неизвестный Бабанов // Вечерний Петербург. 1996. 24 октября.