ПОЭЗИЯ И ПРОЗА
Денис Хрусталёв
Квартира
Рассказ
Она сразу пошла за ним. Машинист вообще-то не имеет шансов завести роман с дежурной по станции. Они редко встречаются и даже смотрят в разные стороны. Она — на людей, он — на рельсы. Но так уж случилось. Это был вечер. Собрались разные из общежитий. Обсуждали сигареты. Оказалось, что к городским подземельям, где не курят, имеют отношение только они — Наташа и Михаил.
Она была из Саратова. Приехала уже давно. В институт не поступила. Пошла работать в метро. Туда оказалось проще всего. Хотя первый раз чуть не упала на эскалаторе. Потом привыкла. Сначала ночевала в комнате у подруги, но вскоре та вышла замуж. Пришлось перебраться к другой и делить диван с парой дружелюбных собак, Мухой и Миклухой. Мечтала о квартире с видом на реку. Как та, в которой жила мама с сестрой и бабушкой. Вечерами они смотрели на Волгу (напряжения в электросети не хватало для работы телевизора). Но она хотела смотреть на Неву. И вот встретила его.
Михаила примечали, хотя в депо женщин немного, а он как-то сторонился. У него были синие глаза с лучистыми ресницами. Холостой, не пьет, не курит, с запоминающимся взглядом. Одна даже поинтересовалась, не светятся ли его глаза в тоннеле, не мешают ли встречным поездам. Наклон головы был ответом.
Он собирался учиться в Горном, стать шахтером, как отец. В семье часто слушал сказки про сокровища подземелий, про случайные вагонетки и кровавые капли с потолка. Но ничего про метро. И, когда он впервые туда спустился, понял, что не хочет долбить руду, задыхаться в забое, стирать сажу с лица и постоянно покашливать, а хочет летать по глубинным галереям со скоростью электрического разряда, встречать мгновения мелькающих теней и беглые вспышки светофоров, всматриваться в загадочную тьму поворотов, поправлять форму с латунными лычками. Он окончил училище, и ему действительно нравилось водить поезда. Зарплата позволяла снимать комнату. Но Наташа хотела большего.
Раньше был он, только он — элемент, командир могучего механизма, властитель хтонических недр. Теперь его ждала женщина. Едва познакомившись, она сразу перебралась к нему. Даже не стала забирать вещи и прощаться с собаками. Попросила подругу дотащить ее чемодан до работы. Потом забрала. Ей казалось, что она нащупала выход. И вскоре забеременела.
— Теперь нас трое. Где будем жить? — спросила она.
— Снимем другую комнату.
— А когда у нас будет своя?
— После того, как я найду золото гномов.
— Я не шучу!
— Конечно, любимая.
Потом они два дня не виделись. Она ушла на смену пораньше. Села и не вставала весь день. Мимо проносились тысячи домовладельцев, а у нее была только маленькая будка из фанеры с плексигласом и муж, и маленькая зарплата. Болела голова. На второй день она пыталась сойти с ума, но очнулась от лязга дверей. Их открыл Михаил и подарил цветы — три сочные кровавые розы. Протянул их ровно к глазам. Она поняла, что победила.
Михаил стал работать больше, брал заказы по ремонту, ожидал вакансию ночного сторожа на автостоянке. Она начала изучать каталоги объектов недвижимости и статьи об ипотеке. Вскоре родилась Маша. Но на квартиру собрать не удалось.
Заботы о детях сжимают время и примиряют с обстоятельствами. Пронеслось три года. Наташа ездила в Саратов. Уверенно рассказывала маме о планах. Михаил старался. Уставал, спал и сразу уходил, как проснется. Маша любила леденцы и часто болела. Но Наташа таки вышла на работу сразу, как дочь смогли принять в садик. Дежурства были по сменам — некоторые дни она оставалась дома.
В тот день она смотрела в окно на трамваи, почти метро, только на земле. Потом стирала, потом готовила, потом затыкала уши, чтобы не слышать соседей, и спала. А потом позвонили из депо:
— У Миши случился инсульт на линии. Мы отправили его в больницу. В нашу. На Трамвайный. Вы не волнуйтесь. Там отличные специалисты. Все будет хорошо.
«Аневризма артерий головного мозга, — сказал врач. — Аневризма — это бомба, которая по природе своей стремится разорваться. Аневризма сосудов головного мозга — это бомба, которая находится в голове. Мы не можем предсказать будущее. Случается, что давление провоцирует. А случается и Божий промысел. Но я думаю, что он будет жить».
Его вернули в вегетативном состоянии с трубочкой во рту. Метрополитен оплатил покупку коляски, запас подгузников и специального питания. Социальная служба предоставила сиделку. Наташа продолжала ходить на работу. Куда-то смотрела через слезы. Денег хватало, чтоб не голодать. Но сбережений на квартиру уже точно не собрать. Подступала и перехватывала дыхание грусть. Забирая вечером дочь из садика, она вела ее к нему, от которого остались только синие глаза с лучистыми ресницами. Старалась не смотреть. Просто подставляла в держатель стакан и засовывала туда трубку, а потом к телевизору и — погромче про колесо чудес.
Зато она смогла стать в очередь на жилплощадь. Специальную — быструю — очередь для инвалидов. Метрополитен нажал, и дело покатилось. Через два месяца дошло до смотровых. Она даже засветилась, стала беспечной и суетной. На эскалаторе кому-то зажало пальто, а она и не заметила. Ей казалось, что она протирает стекла с видом на Неву. Очнулась, когда в будку уже стучали. Неловко вышло. Извинилась. В другой раз включила подъемник не в ту сторону. И так часы, дни. Разволновалась. Наконец позвонили из жилагентства и назначили просмотр.
По районам немало расселенных квартир, отошедших государству по тем или иным причинам. Впрочем, они редко пустуют. Кто по наглости, а кто и по понятиям занимает, если узнал. Обычно в курсе полиция и ЖЭК, но начинают действовать, только если заинтересуются сверху. Никому лишние склоки не нужны, а лишние деньги — всегда. Поэтому, когда дают смотровой, сначала звонят в ЖЭК и полицию, а время осмотра назначают спустя несколько дней. Бывает, что квартиры приходится вскрывать, изгонять оттуда бомжей, гастарбайтеров и неожиданных родственников. Для этого при осмотре присутствует специальный человек с болгаркой. Он срезает петли и выносит дверь. Затем в помещение заходит участковый, хотя на практике бывают разные ситуации.
На первый осмотр Наташа надела кашемировый свитер со звездным узором. Дочери заплела сложную кичку. Приехали заранее. Далекий район в низовьях Старо-Невского. Ее встретила Марина Анатольевна, начальник участка домоуправлений, женщина властная и авторитетная, с архетипичными грудью, прической и кругами под глазами:
— Здрасте! Я сёдня закачиваю раньше. До четырех. Идем. Вася догоняй. Алё! Арина? Аринка, ты на месте? Мы пока дверь вскроем. Хорошо? Ага!
Дверь была металлической. Петли долго сопротивлялись. Летали искры, гудели стены, волновались соседи. Наташа стойко терпела. Дочку отправила гулять на бетонированную площадку, а сама на лестнице, теребя шарфик. Марина Анатольевна смачно курила.
— Давно на очереди? По инвалидности? О! Ну да. Я двоих похоронила. Первый пил. Второго медведь загрыз. Я ведь из Читы. Ушел в тайгу, не вернулся. Пусть земля будет…
Она всхлипнула и затянулась. Наташа склонила голову.
— Готово! — крикнул Вася, поднимая очки и отводя болгарку.
— Ну, дык дергай! Я, чё ли, буду тягать? О какая, как у сейфа. Тащи!
Дверь отставили. Первым зашел участковый. Сначала в комнату, потом в кухню. Слышно было, как он крякнул и выругался. Вернулся с досадной ухмылкой.
— Чё? — брякнула Марина Анатольевна.
— Ничё! Отменяй смотр.
— Чё это?
— Ну, поди глянь.
Мягкие подошвы Марины Анатольевны зачмокали по паркету. Наташа поспешила за ней. Толкнулись за мутное стекло в кухонном проеме. На полу у окна лежал мумифицированный труп с оборванной петлей на шее. Открытая форточка надувала занавеску. На плите коченел чайник.
— Твою ж мать-то! О как! Убивец, — выдохнула Марина Анатольевна. — И записка есть…
— Где записка? — подбежал участковый.
— Вона, на столе. Чё там?
Он стряхнул с бумаги пыль и провел ладонью:
— Как обычно. «Я никому не нужен» и тэдэ.
— А ведь давно лежит… И соседи не унюхали… Чудеса. Вася, вызывай скорую.
Наташа замешкалась в коридоре. Ее вытолкал участковый. Шарфик она порвала, проковыряв дырку. Вышла к детской песочнице во дворе и долго плакала, пока Маша не одернула. Земля вибрировала от тревожной близости линии метрополитена. Тысячи душ, зажатых в железные капсулы, безразлично проносились на электрифицированных колесах под Наташиными ногами, ее плачем и бедой. Никто ее не слышал, не знал, не думал, не замечал. Дочь на горке поранилась о корявый гвоздь. Перебинтовали. Дорога домой была суетной и грустной.
Вернулись поздно. Михаил неподвижно сливался с креслом. Она отвернула его к стене. Уложила дочь. Глянула на улицу. Там искрил трамвай. Начинался дождь. Две слезы пересекли окно почти до нижнего края, потом были сбиты другими. Стихия нервно секла стекла влажными шрамами. Наташа вспомнила, что не покормила Михаила. Подошла. Он, казалось, спал. Погладила по голове. А потом опять прошел трамвай, и в игре огней пронеслись его открытые глаза. Вздрогнула, дернула руку, шлепнула щеку, зажала пульс. Сердце молчало. Она присела.
Засуетилось в голове, всполохи, нормы, порядок, жизнь, но главный ритм — сначала издалека, а потом прямо в темя — мысль: «Квартиры больше не будет. Саратов! Саратов! Саратов!» То есть даже не Саратов, как впоследствии выяснилось, а Нева — ее не будет: «Не будет Невы! Невы! Невы! Невского! Мечты! Не будет мечты. Конечно, мечты. Настоящего! Жизни! То, к чему она всегда стремилась… А теперь в Саратов! Навсегда! На все поколения назад. В неолит и мезолит. То есть — в могилу, в метрополитен. Хотя в Саратове нет метро — только могилы. Да. Значит, мне за ним. Уже. За что? За что?»
Она вскочила и резко отвернула кресло с мужем — в угол. Ее позвоночник стек по стене, собрав неровности. Больно скрутив руками колени, она заставила их окоченеть. Мигающие блики тюля бесновались волнами. Сон совпал для Наташи с обмороком.
Утром она не улыбалась. Была сосредоточенной и строгой. Разбудила дочь, одела, отвела в садик и позвонила Марине Анатольевне.
— Здравствуйте! Простите, что беспокою, а вы уже сдали акт с отказом от просмотра квартиры?
— Чё?
— Вы бумаги о вчерашнем просмотре квартиры уже сдали?
— Какие бумаги? Всё участковый забрал. А тебе зачем?
И Наташа поняла, что можно сказать все коротко и понятно:
— У меня муж при смерти. Если не получу в ближайшие дни квартиру, то и никогда не получу. Помогите, пожалуйста. Я готова на любую! И вас не забуду. Такое дело, сами понимаете.
— Да. Дело. Поняла. Не забудешь, значит?
— Я от души…
— Поняла. Перезвоню. Сиди, жди.
Наташа пыталась крикнуть «Сегодня?!», но гудки ее заглушили. Ждала. Отпросилась с работы, причесала Михаила, попыталась закрыть ему глаза и села рядом. До вечера никто не звонил. Она опять набрала. Там сбросили. Подумала, что, наверное, стоит обложить труп мужа льдом, чтобы дольше сохранился. Наполнила несколько полиэтиленовых пакетов водой и заткнула в холодильник. Тот трудолюбиво заурчал. Сполз магнитик с видом Костромы, поправила, вернулась к окну. Марина Анатольевна перезвонила поздно, когда стемнело:
— Тебе повезло. Есть квартира. Мутная. Но если тебе все равно…
— Да! Конечно! Спасибо!
— Не кипишуй. Не всё там просто. Запиши адрес и получи смотровой. Я девкам уже позвонила. Утром к ним. Как разберешься — ко мне. Всё поняла?
— Да, да…
— Жду!
В таких делах бывает, когда все складывается, а бывает наоборот. Придешь в присутственное место, а дверь закрыта или очередь в километр, или чиновник сегодня не в духе, у него запор или много дел. Чиновники — тоже люди, у них семья, дети, волнения, маленькая зарплата. Но иной раз — подходишь, а тебе улыбаются, понимают, помогают. Ведь чиновники — тоже люди… Обе ситуации не редкость, но непредсказуемы. Наташу несла волшебная сила. Сами собой открывались двери, ставились штампы и подписи. Уже через день она позвонила Марине Анатольевне.
— Бумаги должны быть уже в ГУЖА.
— Поняла. Перезвоню.
Она еще раз причесала мужа и сменила протекшие мешки льда. Заметила, что ногти у него подросли, и накрыла их одеялом. Дочь спросила, почему папа не будет смотреть телевизор. «Потому что никто не будет его смотреть!» Качнула головой и предложила почитать книжку. Под руку почему-то попались «Мертвые души», но она сменила на «Муху-Цокотуху». Дочери нравилось, а Наташе все равно.
Утром Марина Анатольевна назначила встречу.
— Квартира эта давно пустует. Но мы как-то не сильно ее продвигали. А тут вспомнили. Так что ты учти!
— Учту, Марина Анатольевна, конечно, учту!
Засвистела болгарка. Дверь — металлическая, как в прошлый раз, но с деревянной облицовкой из жженых реек, прикрывающих петли. Пришлось потрудиться. Вася пыхтел, орудуя попеременно фомкой, пилой и топором. Вспотел. В итоге нажал так, что дверь просто упала с грохотом, клубами пыли и стружки. Выбежали соседи.
— Ну чё вы?! Да, вселяемся! Не мешайте. Вот с новой соседкой знакомьтесь.
— Наташа, — представилась Наташа, сделав книксен.
Грузный старик из дверей напротив, не протягивая руки, хмыкнул «Здрасте!».
— Если хоть один гад зайдет, я выкинусь из окна! — раздалось из вскрытой квартиры. Участковый, который уже занес ногу над порогом, отступил.
— Ты дурак? Предъяви документы на жилплощадь или иди отсюда! Я, старший лейтенант Захаров, уполномочен произвести…
— Я предупредил!
— Не дури! Ты кто такой? Выйди!
Из квартиры никто не вышел. Прихожая выглядела прибранной. Полупрозрачная дверь в кухню чуть прикрыта. Лохматый половичок с Микки Маусом сообщал «Добро пожаловать», пахло старыми щами.
— И что делать? — спросила похолодевшая Наташа.
— Ща выгоним бомжа! — гаркнула Марина Анатольевна и шагнула в квартиру. — Слышь, залетный! Те ясно сказали — вали отсюда!
Она толкнула дверь. К ней срочно подбежал участковый, за которым прошли Наташа с Василием. Спиной к окну стоял мужчина в сером пиджаке. Он был почти седой. Брови домиком рифмовали скошенные веки с кроличьими глазами. Ровная щетина дисциплинировалась гигиеной. Руки как длинные червяки свисали до колен. В правой он держал горшок с кактусом, а в левой молоток.
— Ты, сумасшедший, иди отсюда! Твое место в подвале! Квартира чужая. Понял?
— Мне некуда идти, — выдавил мужчина.
— Это не наш вопрос! Ты занял чужую и должен! Таков закон, — укрепил голос участковый.
— Чего неясно? Влез — теперь пшел вон. Или отправят тебя в участок на баланду с тухлой жрачкой…
— Почему тухлой? — перебил участковый.
— Я не уйду, — отрезал мужчина.
— Чё?
И он бросил в Марину Анатольевну кактус. Та увернулась. За ней присел участковый. Горшок влетел в косяк и взорвался, обсыпав вокруг землей, какой-то шелухой, керамикой и иголками. Все шарахнулись.
В то же мгновение непрошенный жилец разбил окно и выпрыгнул, оставив кровавые подтеки на осколках. Наташа видела, как в раме мелькнули ноги в коричневых ботинках со старомодной платформой. Участковый, отряхнувшись, аккуратно выглянул.
— Да уж.
Еще раз постучав по кителю, скомандовал:
— Все на выход!
— Твою ж мать! — выдохнула Марина Анатольевна. — И записки не оставил. Подем, черная вдова…
Она подобрала Наташу, у которой едва заметно подергивались веки, и вывела на лестницу.
— Давно я в этом деле, но так чтоб подряд, как с тобой, не видала. Кажись, выздоровеет твой муж, коли не клеится с квартирой. Какой-то клуб самоубийц! У нас, конечно, бомжей в подвалах регулярно находят. Особенно зимой. Жмурики каждый месяц. Но из окна — да, редко. Первый раз вижу. Пятый этаж, однако. Убился точно. Подем, подем. Ну, не смотри. Просто подем.
Она свела Наташу по лестнице и оттащила к скамейке. Оттуда не было видно участка на асфальте, который рассматривали участковый с Василием. Было слышно прибытие неотложки. Мимо прошлепала мама с коляской, задорно болтая по телефону:
— Ну да! Я иду, а он как птица — и об асфальт. Фу, даже ограду задел. А там пионы были. У нас тут вообще много цветов. Деревья старые — от жары хорошо. Приезжай, конечно…
Два голубя искали зерно. Листья волновались ветром. Но Наташа чувствовала стук от близости подземки. Когда перестало припекать, она вытерла лицо и позвонила Марине Анатольевне:
— Марина Анатольевна, а разве я не могу занять эту квартиру?
— С ума сошла?! Это ж криминал. Труп. Всё опечатали.
— Труп-то на улице, а не в доме…
— Нет. Не выйдет. Ну ты спокойнее там! Не твой же муж. Бомжара какой-то. И документов-то не было. Сумасшедший, наверно. Квартиру, конечно, жалко. Другой нету. Хочешь, я спрошу у соседей. Но это будет дороже. Позвоню, короче. Езжай!
— Я бы всё вымыла! Не страшно! Может, с участковым?..
— Говори с кем хочешь! Уже всё сказала. Пока.
Дочка порвала колготки. Красивые люрексные с рисунком из цветов и насекомых, нежных, нелепых. Очень нравились Михаилу. Наташа должна была ее поругать. Не смогла. Та хныкала. Пока шли, сердобольные прохожие оглядывались. Наташе казалось, что рассматривают ее. По пути попался лоток с мороженым. Она вспомнила, что надо бы обложить Михаила льдом, и заторопилась.
Дочка устала, нарыдалась, поужинала и быстро уснула. А Наташа пила чай. Свет не включали: белые ночи. Слева буфет, справа сервант — и рядом спина Михаила в кресле. Она подошла и повернула его. Он был возмутительно спокоен.
В ту ночь ей приснилась мама. Разговор крутился вокруг каких-то мелочей, а потом Наташа спросила об отце. «Умер, — сказала та. — Я ведь совсем молодой была, глупой, деревенской, а он носил шляпу, плащ и брился до синевы. Первый раз мне показалось, что он светится, как архангел. Там была река. Он работал на реке. А я встречала и ждала. А потом не дождалась». Мама виделась нечетко, рябила, как на старой кинопленке. Наташе показалось, что она часто моргает: «У тебя тик?» — «Тик? Что это — тик? Тик-тик, доченька? Милая моя, конечно, тик-тик!»
Утром Наташа даже не позвонила на работу. Отвела дочку в садик и поехала к вчерашней квартире. Она осмотрела сломанную ограду и мокрый асфальт, обошла дом вокруг, потом еще раз, посидела на скамейке и вдруг быстро поднялась на этаж. Срезанная дверь, обмотанная полицейскими лентами, прикрывала вход. Отодвинула, вошла. В прихожей было чисто, но натоптано. А в комнате пыль; на шкафу — ровный толстый слой, а с люстры — клочьями. Чахоточный диван цвета больничных кальсон распространял аромат блохастой собаки — лишить его пыли было невозможно. Но Наташа попробовала. В туалете нашлись швабра и тряпка. Еще пошел в ход порванный шарфик и длинноватый шерстяной подол. Цветы на обоях оказались местами поправлены карандашом, но она не стала ничего стирать. За плинтусом протереть удалось только чуть. Шторы сняла постирать. Остальное тщательно вымыла. Пол, протерла косяки, собрала в углах паутину, расправила набухший местами линолеум. На кухне уложила битое стекло в подвернувшийся пакет, оттерла плиту. Смела мусор и присела.
Ей подумалось, что пятый этаж — это высоко и хорошо. Хотя, конечно, без вида на Неву. Напротив — такой же дом: пять парадных, пять этажей, кирпич, шестидесятых годов, с банным запахом из подвала и лопнувшей кожурой водоэмульсионки на потолке. Впрочем, там цветы — божественное чудо, недоступное в метро. Одно из окон подперто целым валиком из незабудок. А в соседнем пусто. Но вроде показалось, что кто-то там. Мелькнули две голубые точки…
— Ты что? — раздалось сзади. — Это ж опечатанная квартира!
Она схватилась, медленно повернулась. Это был участковый.
— Я?
— Ну а кто?! Мне соседи звонят и говорят «взлом»! Знаешь, что это значит?
— Нет… Но это моя квартира.
— Никакая не твоя! Теперь здесь следственные действия. Что ты тут делала?
— Прибиралась.
— Это же место преступления! То есть следствия! Подсудное! Тьфу! Ты вообще что-то понимаешь? А ну иди отсюда быстро!
— Это моя квартира.
— Нет у тебя квартиры! — рявкнул полицейский и осекся, увидев стеклянный взгляд Наташи. — Короче! Езжай домой, скоро тебе предложат другую, а эту — нельзя. Понимаешь?
— Почему нельзя?
— Потому! — Участковый обошел ее и прикрыл собой окно. — Пойдем, объясню.
— Я не хочу уходить. Это моя квартира!
— Тебе вечером должна позвонить Марина Анатольевна. Я точно знаю. Пойдем.
— Я никуда не пойду!
Он взял ее под руку и попытался тянуть — Наташа уперлась в косяк.
— Сдурела, что ли? А ну выходи!
Он рванул ее, подхватив за талию, и буквально вышвырнул из квартиры. На лестничной площадке стоял Василий со сварочным аппаратом.
— Ты чего тут? Ох, чудна́я. Да иди, подожди другой. Вам же положена — значит, выдадут. А тут жмурик — дело темное, милиция занимается…
— Это моя квартира! — орала Наташа, размахивая мокрой тряпкой. Участковый отклонился от брызг, но потом начал медленно наступать.
— Вася, приваривай быстрее дверь, пока я тут…
— Уйдите! Я еще кухню не вымыла…
— Поди отсюда! Или скорую выслать? В психушку тебе пора…
— Козел, — неожиданно спокойно сказала Наташа, развернулась и спустилась по лестнице.
— Ну и дура, — тихо проводил участковый.
На широколиственной аллее солнце жгло молодые листья. Наташа пошатывалась и ломала лодыжки, как первоклассница в маминых туфлях. Оборванный неровно подол собирал подозрительные взгляды. Она задержалась у пятна иссохшей земли у теплопровода.
— Козлы! Ау, под землей! Метро? Вы козлы! Червяки тошные! Не пущу вас в квартиру…
Она спешно заковыляла в сторону жилкомсервиса. Марина Анатольевна пила чай и тараторила по телефону:
— Ты сначала позвони, а потом привози. Понял? Так просто не вези! Понял? Я тебе сколько говорила? Ну понял — и слава богу. А? Перезвоню. Чего пришла?
— У меня квартиру отбирают.
— Какую?
— Которую вчера получила.
— Чего? Ты же ничего не получила! Сдурела?
— Там участковый заваривает дверь…
— Знаю я. А ты пока отдохни. Нету другой. Не поняла, чё ли? Ну беда такая. Потерпи. Я ж сказала — перезвоню-ю.
— Я хочу свою квартиру.
— Да поняла я!!! Иди домой. К мужу. Хватит мозг выносить. До свидания!
Марина Анатольевна вытолкнула ее в коридор, где два дворника в синих комбинезонах насаживали лопату на черенок.
— Идиоты! Поранитесь же! — крикнула Марина Анатольевна и забыла про Наташу.
На улице парило. Было опять много мигающих автомобилей. Все раздражало и било в голову. Наташа шла, прикрывая глаза, и наконец побежала. Но дома оказалось еще хуже. Михаил начал пахнуть. Она срочно поменяла мешки со льдом и даже прыснула дезодорантом.
— При такой жаре… у меня нет и дня… Миша! Зачем ты? Ты обещал! Наврал! Обманул! Гад!
Она ударила его в плечо — он выронил руку. Оказалось, что там отросли ногти. Она достала ножницы и подстригла. Сначала на руках, потом на ногах. Подровняла прическу. Хотела побрить, но не нашла станка. Укрыла покрывалом и прилегла рядом, на кушетке. Его колени уперлись ей в висок. Трупный запах нещадно пробирал нос. Зажмурилась.
Марина Анатольевна позвонила, кажется, утром:
— Приходи. Будет вариант.
Наташа надела лазоревое полупрозрачное платье с легкими бретельками и рюшами. Дышалось так легко, что она забыла лиф и босоножки. Чуть подлетая во время бега, добралась до указанного места, где стояла улыбающаяся управдомша.
— Ну вот и мечты сбываются! Я ж говорила! Идем. Классная квартира. Я и не знала. Тут Аминджон рассказал, что она, оказывается, пустует. Давно! И Захаров молчал. Жук!
Она еще что-то говорила, но Наташа не слушала. Дверь была опять мощной, как в старомодном архиве, с заклепками и скрытыми петлями. Василий долго пилил, вытирал лоб, хмурился. Участковый, перелистывая прессу, курил в сторонке. Раскаленный металлический прах жег лестничные поручни, задымляя парадную искрами. Через час дверь упала. Дом содрогнулся. Первой очнулась Наташа. Она глубоко вздохнула и шагнула за порог. За ней поспешила Марина Анатольевна. Участковый, сворачивая газету, отстал. Гуськом, чуть пригнувшись, на цыпочках они долго шли мимо темных кладовок и уборных. Кухню прикрывала белесая дверь с дребезжащей фанерой. За ней в глаза ударил свет. Его яркость пронизывала.
Спиной к ним сидел человек в синем форменном кителе с медными лычками. Он поежился, повел плечами, будто выправляя крылья. Медленно, солидно. Женщины затаили дыхание. Казалось, что они его отвлекают, не позволяют завершить важного, никак не совместимого с их интересом. Требовались ошибка, сбой, постановка на паузу, чтоб повернуться и понять, кто там пришел. Марина Анатольевна сжала косяк, хрустнув пальцами. Наташа пересекла границу реальности. Она хорошо знала эту ткань — официальную, синтетическую, грубую. Много раз держала в руках, даже стирала. И в этот раз сама потянулась потрогать. Послышалось будто где-то — ровно под этим домом и квартирой — лязгнул на подъеме подземный поезд. Человек в кителе тоже его услышал. Он вздохнул и оглянулся, подставив входящим поглощающее спокойствие знакомого лица. Наташа обмякла, перестав реагировать на шум. У него были пронзительно синие глаза с лучистыми ресницами. И она сразу пошла за ним.
