ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Cарра Сатучина

Домашние шахматы

Рассказ

На окраине города, известной как Собачий хутор, где теснились частные дома, располагались знаменитые чувашские «ямы». Сюда стекались гонцы за сэмом^[1]. Поистине, эти бабки, которым мы уступали места в автобусах, возвели самогоноварение в наследственное ремесло и главный смысл жизни. В конце девяностых у всех вместо имен были кликухи и пьющие отцы. У Чипы отец был еще и зэком, но позитивным: тихо пил, курил на лавочке, воровал у соседей, ни на кого не нападая с ножом. Когда мы обнаружили кражу водяного насоса из колодца и вызвали милицию, приехали двое в форме, с гаванской болонкой. Собачка быстро взяла след в сторону забора, разделявшего огороды наших семей. Однако мнение четвероногого сыщика не сыграло решающей роли — дело отправилось в архив нераскрытых преступ­лений. Через этот же забор Чипа с братишкой перелезали, чтобы объедать нас клубникой. На мое предложение дружить она круто отсалютовала двумя пальцами из-под голубой кепки. Мы находились в подростковом возрасте, легко вливаясь в уличный беспредел. И как-то в это всё вмешались шахматы. Полив грядки, мы стояли с Чипой у границы забора, каждая на своей территории, и накидывали планы на завтра.

— В шахматный клуб пришел вызов на соревнования по республике, — начала она. — Мужская команда полностью сформирована, а девочек ни одной. Вчера дядя Саша на велике всю Заводскую и строительный ДОК объехал в поисках шахматисток. Я сказала, что попробую тебя завлечь.

Услышав, что я начала отнекиваться, она применила козырь:

— Там тренируется Вася Татьков. Ты бы видела, какой он красивый!

В то, что в башкирском шахматном клубе есть красивые парни, верилось с трудом, но сама тема «зашла», и я согласилась. Дяде Саше, видимо, удалось уговорить дочек соседей, которых собралось пять штук, тогда как в командный состав требовалось четыре. Самой старшей было шестнадцать. Она с молчаливым высокомерием сильного игрока наблюдала за партиями студента техникума Василия, проходя мимо в вязаной розовой жилетке. Другое дело — Чипа, она болтала с ним так же непринужденно, как с ребятами со двора. Трудно было поверить, что перворазрядник влюбится в девчонку, которая продула всем даже в шашки. Тем не менее голубые глаза и светлые волосы приковали взгляд Василия именно к ней. Это заметили все шахматистки, сделав предметом мысленного разбора вместо сицилианской защиты. Василий относился к тем игрокам, на внешности которых отражался выбранный вид спорта. Аккуратная модельная стрижка с боковым пробором подчеркивала его собранность и опрятность, без запаха пота и прыщей. По заданию тренера ему предстояло раскусить мой уровень игры. Результат был неважен: Чипа уже добилась того, что он пойдет провожать нас до дома. Когда меня вызвали в кабинет к директору клуба, я даже не поняла, что случилось. Группа тренеров, окружив стол директора, захотела узнать, каким образом у меня получилось сыграть вничью с КМС.

— Какой у вас разряд? Где вы учились играть?

— Нет у меня разряда. Отец учил.

Так и отвечала, не вдаваясь в подробности. Отец как-то зимой вернулся с работы, держа шахматную доску в руках. Первое, что я сделала, — разыграла черными пешками рассказ Артура Конан Дойля «Десять негритят». У отца время было только после работы; поужинав, он усаживался за просмотр вечерних новостей. Биографий легендарных шахматистов он не знал, про сборники с лучшими партиями века и говорить нечего. Лото, домино, карты, шашки, шахматы — всё это было обычным досугом в любой советской семье. Первым моим соперником стал сосед дядя Володя. Когда мамы не было дома, Володя, с гематомой под глазом, зашел занять денег на опохмел.

— Шурик, дай взаймы чирик, — так соседи называли моего отца — вместо Шакур.

— Ну сказал же — нету, ну что опять пристал?

— Ну, давай выпьем, пока жены дома нет.

— Вон, с дочкой сыграй в шахматы; выиграешь — дам на бутылку.

Володя зажегся азартом, сел на диван, пододвинул доску на табуретке. Мне же было удобнее стоять на коленках по другую сторону. Для меня дяди Володи не существовало в момент игры; единственными живыми существами были фигуры. Мои офицеры-милиционеры выгоняли его дружков со двора, добиваясь тюремного заключения главаря. Когда плешивая голова дяди Володи склонилась над доской перед фактом неизбежного мата, отец засмеялся из своего диванного угла. Настолько комичным выглядел Володька.

— А ну-ка, давай еще раз, — пошел он на реванш.

Он не уходил от нас несколько часов. Именно дядя Володя открыл меня как шахматиста другим соседским мужикам, прикуривая у них сигарету во дворе. Как-то отец лежал на диване, страдая от похмелья, после того как они с Володькой все-таки напились. Услышав за спиной стук шахматных фигур, которыми я играла сама с собой на паласе, он завернул меня в шарф, укутал в шубку и, прихватив шахматную доску, выдвинулся к дяде Мише. Вид ребенка и шахмат сбил с толку жену соседа. Дядя Миша тоже увидел что-то жалостливое в моем взгляде, поэтому не стал ссылаться на занятость. Отец, не снимая дубленки, дождался денежного приза, всегда словоохотливый в таком состоянии. Потом подождал, пока меня накормят спагетти с соусом «Анкл Бенс», явно желая забрать половину на закуску. Так иногда мы ходили в гости, чтобы сыграть в шахматы на деньги. Хозяюшки этой игре были не обучены, а мужики все без исключения знали правила, даже самые редкие — например, когда игрок проигрывает после трех одинаковых ходов подряд от безысходности. Трезвея, отец боялся стучаться в чужую дверь. И характера матери боялся, говорил, что деньги на выпивку занимал. Но подружки донесли, как дочка отцу на водку зарабатывает, и шахматы полетели в печь.

Конечно, тренерам это было необязательно знать. Из шахматного клуба я выходила в предвкушении поездки на соревнования. Осенью Василия забрали в армию, что стало концом их с Чипой отношений. А наша дружба с ней завершилась в выпускном девятом классе — в духе времени. Она сошлась с авторитетом школы и пошла в гору, заодно заимев влиятельное знакомство со старшеклассницей, встречавшейся с сыном директора молочного комбината. На одной из перемен мне передали записку от Чипы: «Что так косо посмотрела? Думаешь, крутая, что ли? В тебе крутого, как в птице помёта! Приходи после уроков за школу…» За школой меня окружили ее одноклассницы. Благодаря сарафанному радио они слетелись на кипеж, испортив отношения между двумя классами.

Помимо уличных разборок меня периодически звали на шахматные соревнования, проходившие в самых убогих местах республики. Лишь в Стерлитамаке удавалось поиграть в приличном зале. В остальных городах турниры устраивались в подвальных помещениях и промерзлых школах. От нашего тренера в неизменном пиджаке табачного цвета с красным значком на вороте всегда плохо пахло, поэтому от его подсказок старались увертываться. Тогда он уходил играть с тренерами других команд на наши суточные, закрываясь в дешевых номерах обшарпанной гостиницы.

Провалив экзамены в вуз, я устроилась работать на частную автомойку. Время было такое бесправное, что если водила, недовольный обслуживанием, лупил тряпкой по лицу, то свидетели смотрели молча, а дома никто об этом не знал. Так было до тех пор, пока на смену работавшим здесь пропитым старухам не пришли пацанки. Все четверо — с короткими стрижками и мужскими замашками в приветствии. Главной была Вета, она протянула мне приглашение на рэп-концерт их группы в ДК «Строитель». Там я появилась в голубой рубашке из секонд-хенда, успев вдобавок оболваниться в парикмахерской. За ДК снова пришлось подраться: новый имидж кто-то в толпе не заценил. Одобрив мой несломленный дух, Вета наказала в следующий раз ссылаться на нее, чтобы боялись.

С началом лета наш коллектив автомойщиц выдвинулся на заработки в Уфу. Жизнь в столице «самогонного края» тратилась на море пива рок-фестивалей и балдеж. На телах и лицах подруг сказались гормональные нарушения, но ни одна не готова была терпеть рядом с собой придурка. Из всех мужчин Вета любила только спившегося отца, из жалости, помня, каким он был до…

Следующим городом стал Питер. Мы привыкали к новому уровню автомоек, водителей и чаевых. Открылся простор для дальнейшего прожигания жизни, но теперь уже без надежды на изменение будущего. «Весь мир — бардак, все парни — <…> и солнце — гребаный фонарь!» — девиз Веты остался в прошлой жизни, как и дружба с ней. Время пролетало в работе горничной в отелях, изучении английского языка и в невозможности скатиться в семейную рутину из-за противоположного модуса личности. О том, что время изменилось, стало понятно, когда меня зачислили на первый курс философского факультета Санкт-Петербургского государственного университета.

Высокообразованная дама отвоевала наш кабинет клуба любителей шахмат при кафедре русской философии, чтобы проводить занятия с помощью проектора. Мужчины всегда выглядят интеллигентнее, когда стоят с шахматной доской под мышкой, вынужденные уступать более убедительному оппоненту с яркой помадой на обезвоженном лице. Мой отец так же стоял у двери, когда мать выгоняла его из дома.

От безысходности доцент завел нас в рабочий кабинет, расставив две доски за единственным столом. Каждого заглядывавшего в дверь студента мужского пола он пытался привлечь в клуб, явно скучая в компании двух девушек и вахтера пропускного режима, который покинул свое рабочее место на первом этаже.

— Просмотрел на днях «оперную» партию Морфи тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, сыгранную в антракте «Севильского цирюльника», — завел беседу пожилой вахтер за чашкой кофе. — До сих пор удивляет, как в прошлые столетия умели эффектно жертвовать ферзем для незаметного мата.

— Страсть к жертвам — отличительная особенность индивидуальности игрока, — согласился доцент.

— А сейчас, — продолжал компанейский старик, — лишь бы позиции быстрее отвоевать и выиграть. Для них главное — темп не терять, чтобы фигура не провисла. Смотришь на доску — и будто ничего не происходит, только темпуют…

— Вы из какого направления? — вахтер подвинул фигуру на моей доске.

— Философии религии.

— Интересно. А знаете, откуда произошла фамилия Алёхин? — ожила память вахтера с мутной биографией, в которой он когда-то не смог получить признание талантов. — «Алёхи, Алёхи, льмоно шьбактони?»^[2] Непонятно? Вы какой язык знаете? Вы же из Башкортостана? Коранский арабский знаете? О, арабский язык и шахматы — это как математика! Если сразу не схватить, потом тяжело будет. Еврейский Алёхин — это почти как арабский Аллахин… А зачем вы так пошли? Я могу сходить конем так и сделать вилку так, ваша ладья под бой пошла.

Разыграв партии между собой, мы сложили головы королей перед вахтером, а я еще и перед грудастой первокурсницей в обтягивающей водолазке, которая то и дело раздражающе откидывала длинные волосы от плеч.

— Не расстраивайтесь, — вахтер помогал мне возле гардероба надевать пальто. — Если человек умеет играть в шахматы, это еще не значит, что он умный.

— Неприятно проигрывать.

— А что об этом говорит восточная философия?

— Чем больше мы несем потерь в материальном мире, идя к конечному выигрышу, тем больше мы одерживаем победы в духовном продвижении.

Каждый год университет устраивал турнир в честь знаменитого выпускника Анатолия Карпова, который по понятным причинам толком-то и не учился там. «Турнир Карпова» проходил в мае — месяце его рождения. Чтобы подготовиться, я стала посещать шахматные клубы других университетов. В Высшей школе экономики из открытия нового сезона разыграли целое представление. Молодые тренеры по очереди выходили под музыку, заставляющую радоваться происходящему. Первые два выпускника похвастали достижениями в шахматах, третий сделал вывод: если присутствующие — студенты ВШЭ, это уже говорит о том, что они лучшие! От четвертого повеяло знакомой вербальностью; он мог бы и не носить блейзер цвета своей небесной ауры. Чтобы случайно не попасть в группу к Родиону, я записала его имя в блокнот и стала ждать расписания.

Первый тренер проводил занятия в корпусе, где учились экономисты и юристы. Мы довели до автоматизма проход пешки до края доски, где она становится ферзем, и больше я не хотела сидеть с ним за одним столом. У него было испорченное дыхание, вызванное плохими пищевыми привычками. Второй встречал в самом отдаленном корпусе с неприбранным двором. Это был типичный отличник вуза, где все бьются за высокие позиции в таблице рейтинга личностных достижений. Самой излюбленной темой его разговоров было обсуждение соперников из IT-института. Якобы айтишники обещали ему личную чирлидершу, если он перейдет играть за них. Заказав доставку пиццы, он уселся сыграть партию и захотел узнать мой возраст. Свое первое высшее образование я получала далеко за тридцать. Ответ его устроил, как и уверенность моей игры, но группу он набрать не смог. Третий сам забил на нас из-за разъездной деятельности. Занятия часто отменялись или перекладывались на помощницу. Оставался четвертый.

Родион — аспирант с лицом ребенка, чьи родители пытались вложить в чадо как можно больше ресурсов, не понимая его настоящих потребностей. Шахматным стратегиям он учился у платного тренера — немца; английскому — у личного репетитора. К сдаче ЕГЭ его готовил золотой медалист. Разыгрываемые партии он комментировал на английском, манерничая. Когда студенты разбивались на пары, мне никто не доставался. Новенькие как-то быстро сходились, у меня же не получалось объединиться даже с собственным отражением в зеркале. Родион проделывал рокировки в зале, поднимая кого-то с места и сажая напротив моей шахматной доски. Чаще подсаживался сам.

— На какую тему пишешь диссертацию?

— «Античный нарциссизм юношей ВШЭ», — острила я.

— Пха-х, а почему именно ВШЭ? — его усмешка заинтересовалась фарсом, а рука зависла над фигурой.

— У меня есть теория под рабочим названием «Проклятье графа Юсупова». Известно, что в «вышке» учатся в основном платники и дети мажоров, имеющие качественный уровень жизни, какой раньше был только у Юсуповых и им подобных. С детства наслаждаясь эстетическим комфортом в меблированных комнатах, гастрономическим изобилием вкусов, помноженных на произведения искусства, они бессознательно месят культурную почву для возникновения нарциссизма. Из выстраиваемой полноты позитива удаляется даже намек на гуманизирующую боль, онтологически включенную в религиозное сознание. Атрофия религиозно-этического чувства ведет к расчеловечиванию. Извращение идет из дворцовых комнат, пороги которых не освящены от телесной порчи. Вот почему мы имеем партию «нарцисс Юсупов — целитель Распутин».

— Только Распутин ту партию проиграл.

— Однако он не был лишен своей экзистенции.

Родион был гением шахмат с универсальной циркуляцией жизненной энергии. Лидером избранной компании, собиравшейся по выходным за игрой в тематическом кафе. В этом обществе, в которое он меня позвал, я была старше всех, завидуя их благополучной студенческой жизни. В какой-то момент я подумала, что шахматы уже не сыграют роли в моей жизни, будто всё это попытки вернуть украденную нищетой жизнь.

Десять претендентов на сеанс одновременной игры с Карповым выбирали с помощью рандомайзера. Меня электронная лотерея продинамила. Купив дешевую шахматную доску, утром я уже была в здании Двенадцати коллегий родного университета. Один из сотрудников вуза подсадил своего ребенка за стол одиннадцатым игроком — для семейного фотоархива. Перед началом турнира Анатолий Евгеньевич в костюме ярко-синего цвета выступил с речью, поделившись воспоминаниями об отце, относящимися к периоду их жизни в Златоусте. В шахматной традиции, когда поражение неизбежно, игрок символически укладывает своего короля. Но отец щадил детские чувства, позволяя сыну оставлять короля стоять. Следуя примеру отца, Анатолий Евгеньевич так же поступает с менее опытными игроками.

На первой доске был сделан ход. Пока Карпов переходил от одного игрока к другому, я — двенадцатая по счету — расставляла на краю стола принесенные шахматы, ожидая, что сейчас подойдет кто-то из организаторов и сметет всё к чертям. Дойдя до меня, чемпион мира стал «сканировать», пытаясь понять, с кем имеет дело. Игру должны были открыть черные; следовало нажать на кнопку часов, которых у меня не было.

— Я из казанского шахматного клуба имени Нежметдинова.

Мне приходилось бывать в Казани на соревнованиях, и я надеялась, что Карпов не откажет в партии в честь памяти Рашида Гибятовича, одного из уважаемых тренеров сборной СССР. Легенда шахмат обернулся по сторонам, и судья с болтающимся на ленте бейджиком поднес запасные часы. Мне хотели принести еще и стул, но стоя лучше просматривалось поле действия. Не было разницы, покойный алкаш дядя Володя это или двенадцатый чемпион мира: я снова была маленькой девочкой за доской. Фигуры оживают, мы обмениваемся мыслями, маскируя их под неожиданные ходы. Карпов подпирает щеку указательным пальцем, когда задумывается. Соперник уже просчитал будущее, в котором я заранее признала поражение. Из зала он уходит в сопровождении взрослой дочери, одетой в голубое платье с белыми пятнами ирисов, а я — с его автографом на внутренней стороне шахматной доски, где смешались короли и пешки.

— Какого года автограф? — выясняет питерский антиквар и, когда узнаёт, закругляется. Подписи шахматистов ценятся только советского периода. В новое время дорого можно продать автограф президента, футболиста или бойца UFC. Мне приходит в голову подарить доску с росчерком Карпова башкирскому клубу «Дебют».

Таксист, который везет меня и двух мужиков с железнодорожного вокзала Уфы, интересуется погодой в Петербурге. Всех попутчиков достойно встречают у ворот дома. Меня довозят последней — как жителя отдаленного хутора за парком наркоманов.

— М-да, было время, когда мы в этом ДК дискотеки устраивали, — таксист проезжал мимо разрушенного кирпичного здания. — Сначала рок-концерты проводили, потом брейк-данс в моду вошел. Рэперши не хуже выступали, тоже в Питер подались, там и пропали. А на соседней улице с тобой Чипа жила — может, знаешь такую? Сейчас ее дом пустует, мужа посадили, батя у ней угорел, саму ее с мамкой и тремя детьми выселили в деревню за долги. Она и там не пропадет — умеет по жизни вертеться.

— Знаю, в одной школе учились. Подруга у нее была, которая с сыном директора молочного завода встречалась.

— Так этот папенькин сынок давно откинулся от передоза, а подруга за его батю-директора замуж пошла. А мать у нее знаешь кто?

— Специалист народного образования.

— То-то и оно! Я в сауну этому «Веселому молочнику» баб возил, даже за молчание, гад, не платил.

Таксист, привыкший видеть теплые встречи тех, кого он привозит с вокзалов, заметил, что у нас в доме не горит свет.

— А я твоего отца знаю. Сам в этом районе дом строю. Он мне забор на совесть сколотил. Ты на отца не обижайся; у других отцы не пьют, а дочки вырастают — один стыд. А ты вон с самого Петербурга едешь, небось в университете учишься, культурная по виду…

Отец в запое, целый день не встает с дивана и смотрит новости по телевизору. Со стороны это похоже на один из видов скрытой депрессии. В зале видны следы недавнего прихода сестры с детьми: на полу разбросаны шахматные фигуры среди поломанных конструкторов.

На следующий день беру с собой племянниц в шахматный клуб. Усадив девочек за стол, начинаю объяснять правила и вскоре понимаю, что занятие их усыпляет, они просятся в парк на батут. Мы идем гулять, шахматы с автографом Карпова по-прежнему со мной, подарить их некому. В клубе нет музея, а племянницы изрисуют доску фломастерами. На стене двухэтажного здания висит объявление «Скупка старинных вещей, часов, монет». В разговоре местный антиквар просит доказательства подлинности автографа. Доказательство есть — фотография с турнира. Когда показываю, он удивляется, что кто-то из Собачьего хутора играл в шахматы с самим Анатолием Карповым.

— Сколько хотите?

— Чирик. Есть юбилейная десятка СССР?

Мужчина, загоревший во время сбора земляники в горах, пошел копаться в коллекции. В его музее уже были представлены автографы современных киноактеров, певцов, деревенские самовары, чугунные статуэтки Салавата Юлаева и даже мейсенский фарфор — старик и девушка в национальных костюмах играют в шашки за низким столиком. Старик в восточном халате размышляет над следующим ходом, поглаживая одной рукой белую бороду, а второй придерживает голубую пиалу с чаем. Девушка сидит на полу и играет черными; у нее на одну шашку больше, чем у старика, поэтому она не переживает. Импровизированный столик с расчерченной черно-белой доской на самом деле служит оригинальной чернильницей: крышка поднимается, позволяя обмакивать перо.

— Сколько это сто`ит?

— Эта чернильница тысяча девятьсот тридцатых годов, Ленинградского фарфорового завода. Автор умерла в эвакуации. Лучшее мое приобретение! Повезло, одна женщина бабушкин сервант распродавала. Цена — сто тысяч рублей.

— Беру.

Для антиквара сегодня был день удивлений и вопросов.

— Отцу в благодарность, — объясняю ему. — Словами у нас в семье не принято пускаться в сантименты, народ сдержанных чувств — и всё такое. Поставлю в сервант возле телевизора, пусть стоит.

1. Самогон (жарг.).

2. Слова Иисуса, сказанные на кресте: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27: 46; Мк. 15: 34). Старый сирийский: «Алёхи, Алёхи! льмоно шьбактони?» (арамейский: «Elohi, Elohi! lama šabaqtani?»; иврит: «Элои, Элои! (Или, Или!) ламма (лама) савахфани?»).

Правильный вариант, на котором настаивал сам шахматист, — Алехин (через «е»). Дворянская фамилия рода Алехиных образована от крестильного (древнегреческого) имени Алексей. Примеч. ред.