ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Яна Половинкина

 

 

 

О невыпившем море

 

Цыплят считают по осени, лучше малая выгода, чем большой прибыток, а живая собака лучше мертвого льва.

Знаешь ли ты, сынок, о мудреце Эзопе? Всё ему даровали боги: и зрячее сердце, и остроумную речь, и мудрость, чтоб отличать в мире доброе от худого. Не дали одного — свободы. Эзоп всю свою жизнь был рабом.

А что же такое раб? Как разъяснить тебе… Есть у тебя собака? Ты кормишь ее, она ест с твоей руки. Если ты добрый хозяин, то учишь ее вставать на задние лапы и лаять по твоему приказу; если нет — бьешь ее, ведь собака — не человек. Неровня тебе, но сосед и помощник.

Так вот, раб меньше собаки, хотя больше схож с людьми. Раб не вправе ни лечь, ни сесть, покуда не повелит хозяин. Хотя есть у раба язык, словам его веры нет. И совсем не рабу служит рабий разум.

Таким образом, раб — это некое существо, что не властно ни над своим умом, ни над плотью и духом. Оно внешне как человек, но нисколько не человек.

А ведь был Эзоп еще безобразен и нем.

 

Жук спросил муравья, зачем ты так тяжко трудишься, когда мир поет и вкушает?

— Потому что придет зима, и мне нечего будет вкушать.

 

Говорят, что у горбатого и кривого Эзопа был вздутый живот, вмятый нос и рот в пол-лица дугой — так, что нередко спрашивали раба: «Ты человек? А может быть, обезьяна?»

Эзоп им не отвечал.

Не отвечал и тогда, когда на него клеветали рабы в доме торговца Иеде­мона. Не возражал, когда самую тяжкую ношу взвалят ему на горб. Чем немой человек полезнее бессловесной скотины? Человек меньше ест. И не жаль его запороть.

 

Через ручей шел осел, нагруженный солью сверх всякой меры. Не удержался осел и упал в ручей. Вода унесла часть соли, ослу стало легче. В другой раз хозяин губкой набил мешки. Осел хотел облегчить себе груз и снова упал. Но губки впитали воду.

 

Отсюда вывод: Эзоп, учись у осла, учись! Не падай, но и не жди себе легкой доли.

Легенда гласит, что Эзоп был добр и душою чист. Доброе сердце рабу простить еще можно. Ум — никогда. Больше того, добродетель в рабе всегда бывает похвальна. Как уверяют философы, она — последнее у тех, кого размололи в жмых.

Однажды боги решили облегчить Эзопову ношу, но навьючили его больше, чем смертный способен нести.

К немому Эзопу явилась богиня.

— Помоги мне, — ласково попросила она.

Эзоп поднял от работы глаза и упал на колени. Никогда еще раб не видел такой красоты. Но Эзоп и подумать не смел о том, о чем помышляют мужчины.

— Кто ты? — спросила богиня, смутившись, как человек.

И неподвижный язык шевельнулся во рту Эзопа. Что-то просило себя рассказать, но пока рассказать не могло. Оно ожидало у сердца, обрастая смыслами, как листьями. Оно волновалось, как дерево у Эзопа над головой.

Богиня не торопила, давая вырасти урожаю, что ненароком оставила смертному существу.

Эзоп принес терпеливой богине воды и сушеных фиг, которые приберег с обеда.

А богиня запела на своем божественном языке. Ее песня была из слов непонятных, но смутно знакомых Эзопу с тех самых пор, когда он еще был несмышлен. Там, до первых слогов и смыслов, была свобода, даже от имени раб, как от прочих имен.

Эзоп задремал и нырнул в бессловесную Лету. Туда, где всякий, будь он господин или раб, чистый словно голыш.

— Кто ты?

— Сын женщины, как сын коровы — теленок.

— Откуда ты?

— Из утробы матери, как мы все.

Нет, не все. Где-то на грани запоминанья, между тем, что еще неявно, и тем, что случилось с ним, начался рассвет. И тогда Эзоп ясно увидел свой ум — так, будто ум его был снаружи. Ум лежал вокруг. В уме были реки и облака, острова и горы, Азия, Ливия, море. И Океан.

— Я, я, я? — запричитал Эзоп.

Ему стало страшно. Где заканчивался он сам и начинались другие? Другое? Это надо немедля остановить! Где окажутся боги и люди, птицы и звери, если все, что зовется мир, станет он, Эзоп?

Раб распахнул глаза. Но виде´ние не пропало. Рядом звенел ручей и росла смоква. Все было и быль и он, Эзопово и чужое.

Не было только богини.

Эзоп закричал.

Рот его разомкнулся с трудом, словно замок, который лет тридцать не открывали.

— Вернись! И… смилуйся надо мной!

Боги зажгли ему разум, отверзли сердце, но не дали свободы. Боги скупы на счастье, редко дарят его.

Чего стоит богине ослу дать язык человечий?

Но на что он Эзопу, пусть Эзоп человек?

 

Лежала змея в корнях дуба, увидел ее червяк, подивился: какая она большая. Лег рядом с ней и ну тужиться и пыхтеть. Пыхтел, пыхтел и в конце концов лопнул.

 

Это Ксанф, первый муж Самоса, наставник юношей и питомец афинских школ.

Вес: половина веса осла.

Ум: на обол — от сомнений Сократа, на две мины — от философов, на талант — от жены.

Это Клея — жена философа Ксанфа, и она повелела мужу купить в дом еще рабов.

Ксанф пришел на рынок вместе с учениками.

Осмотрел молодого раба, заглянул ему в рот. Как это делают с конями перед покупкой. И спросил:

— Что ты умеешь делать?

— Всё!

Ксанф огрел его плеткой. Не подходит философу раб, что не может терпеть. Испытав одного раба на стоическую добродетель, Ксанф приступил к другому рабу, покрепче на вид.

— Что ты умеешь делать?

— Всё, — отвечал верзила.

Ксанф снова проверил плеткой, крепко ли этот атлант стоит.

Ксанф обратился к ученикам:

— Философия есть двух видов: та, что служит усладой мужам, и простая, та, что скрыта во всем и везде. Посмотрите, каков хитрец наш торговец: между двух рабов, между тощим и крепышом, поместил такого нелепицу и урода, чтоб продать сразу двух!

Уродом и был Эзоп.

Ксанф к нему обратился в шутку:

— Ну, чего ты умеешь делать?

— Ничего!

— Как ничего? — удивился Ксанф.

— Эти двое умели всё, а что получили? Плеть.

Заулыбались ученики, сыновья мужей и людей свободных.

Ксанф поневоле насторожился:

— Ишь! А как я огрею тебя? Ты, ночная ваза? Да посмотрю: из какой глины ты состоишь?

Эзоп неожиданно засмеялся:

— Господин! Ты ведь не кусаешь бочку, чтобы понять, каково вино. В любом человеке то, чего он сто`ит, нельзя увидеть.

— Ах так!

Философ Ксанф слышал, как позади хихикают ученики:

— Экая тыква учителя осадил!

— Довольно! А ну как я нынче куплю тебя, раб, да со всем дерьмом? И то, что видимо всем, и то, что только тебе и видно?

— Изволь, — отвечал Эзоп. — Ты уже меня покупаешь, ведь если спросил совета раба, я тебя не могу неволить.

— Сколько? — воскликнул Ксанф, подзывая к себе торговца.

— Семьдесят пять денариев, — был ответ.

— Дороже, чем за осла? — возмутился премудрый философ.

Но торговец был впрямь далеко не глуп:

— Он может ответить вам, господин. Где еще вы найдете раба, способного говорить с мудрецами?

— Я покупаю себе не наставника, а раба! — возмутился Ксанф.

Эзоп не выдержал и опять засмеялся:

— Радуйся, господин: если невольник сто́ит осла, ты сто́ишь двух ослов.

Покатились со смеху ученики-мальчишки, работорговец позволил себе шакалий смешок. И даже рабы по правую и по левую руку Эзопа вдруг улыбнулись: вспомнили губы, каково это — не бояться и говорить.

И тогда зазвенели монеты. Быстро отсчитывал Ксанф семьдесят пять денариев, как за молодого осла, крепкого и привычного к тяжкой работе. Ведь нет ничего приятней глупцу, чем назначить цену тому, кто умней.

— Пойдем, — объявил Эзопу новый хозяин, — да поглядим, так ли ты скор на дело, как на слова. Сто́ишь ли ты хотя бы ослиной тени?

— Тень осла, — промычал Эзоп, — и той нет цены в жаркий день.

 

По реке плыли два кувшина: один — глиняный, другой — медный.

«Держись от меня подальше! — взмолился простой кувшин. — Ты меня разобьешь, и тебе за то ничего не будет».

 

— Что это? — запричитала Клея, увидев, какого раба привел ее муж. — Афродита, благая и милосердная, пощади мои очи! Ты что, хочешь, чтоб я, благородная женщина, каждый день смотрела на эту тварь? Убери ее от меня, или я рожу прежде срока!

Ксанф совсем оробел. Двух вещей он боялся в жизни: жены и женского крика.

— Горы ревут и тужатся в родах, а потом рожают смехотворную мышь, — улыбнулся Эзоп и поклонился, глядя в лицо хозяйке. — Госпожа, не печалься, хозяин купил меня для себя. Чтобы рядом со мной казаться тебе красивым.

Ксанфу понравился этот ответ. Философ даже забыл о том, что хотел всыпать уроду плетей.

— И во сколько он обошелся тебе? — вопросила Клея.

И, прежде чем Ксанф ответить успел, раб сказал:

— В половину от меры вашего мужа.

— Это как? — удивилась хозяйка и веер взяла, как плеть.

— Это когда покупают не сам орешек, а скорлупу или раковину от моллюска. Это когда продают цыпленка, когда он еще не оброс жирком, а корову — покуда она молодая телка.

— Так, пошел вон отсюда, — нахмурился Ксанф. — Только переступил порог, а уже меня учишь.

А когда Эзоп удалился, его хозяин сказал жене:

— И с такого пигмея есть свой прибыток. Кто бы подумать мог, что в доме философа Ксанфа подобная жаба заговорит.

Так и повелось: говорил Эзоп, а Ксанф и его ученые гости слушали и потешались. Не Ксанфа же слушать? В доме его приятно есть и пить. А за остроумным ответом иль меткой сказкой приходится звать Эзопа.

— Эй, Эзоп, почему, сколь ни пестуй ростки пшеницы, быстрей все равно растут сорняки?

— Эй, Эзоп, неужели простая трава крепче сосен?

И раб говорил, что сорняки для земли — ее кровные дети, а пища людская — приемные сыновья. Ибо что было раньше: искусное или дикое? Немудрое или же искушенное?

— Ха-ха-ха! — веселился Ксанф.

Плясало в кубке вино, а в сердце бродила горечь. Рабья премудрость — это капкан для господ. Сунешься, чтоб раскусить ее, — будет больно.

А еще говорил Эзоп, что высокое дерево скоро пустят под сруб. А трава останется шелестеть под солнцем.

Слушал хозяин, слушали гости, но никто не внимал рабу.

 

Однажды осел напялил львиную шкуру. И все поклонились ему, как царю зверей. Но едва лишь осел закричал: «Иа» — звериный народ убедился в обмане.

 

Лев познается по рыку. Осел — по ушам.

Все знают о том, как Эзоп подал Ксанфу язык и сказал, что нет вещи прекрасней на свете. А потом подал тот же язык как худшую вещь на земле.

Но не внял наставлению Ксанф и, опившись, объевшись, повел с философом Антипатом такой разговор:

— Человек может всё! Зевс послал ему разум измерить горы. Исчислить у неба все облака. Дойти и умом и чувством до всякой меры.

— И все же есть то, что принадлежит богам, — насупился Антипат. — Человек не владеет своей судьбой. Один родится рабом, а другой свободным, а третий и вовсе навозным жуком…

— А если по воле богов жук возвысится до человека? — улыбнулся Эзоп. — Человек будет править жуком или наоборот?

— Сам ты жук! — разъярился Ксанф. — Убирайся отсюда! Человек может всё, а ты, жук, — ничего! Вот и я могу всё! Раздавить тебя или выпить море!

Злоба плескалась в Ксанфе, а кубок его был пуст. Кубок был пуст, а Ксанф уже переполнен.

Чтобы какой-то раб говорил так, так… Будто философ Ксанф лишь мальчишка, пришедший в гимнасий, будто Ксанфа можно пустым вопросом застать врасплох.

— У-би-рай-ся! — выкрикнул Ксанф и запустил в раба чашей. Вышел Эзоп, не согнувшись, чтобы ее поднять.

— Так ты говорил, — вопросил хозяина философ и улыбнулся, хотя до этого Антипат был скуп на шутку и на любовь, — ты говорил, достойный, что можешь выпить море?

— Конечно! — молвил хозяин. — Клянусь любым из богов.

— Боги владеют морем, а ты чем владеешь?

— Имением и ослом Эзопом.

— Этого мало. Владеешь ли ты собой? И словом своим?

— Так разве же я не муж?

Ксанф поднялся, ноги его дрожали так, будто одна нога тянула тело на запад, другая же — на восток.

— Солнце восходит и заходит. Но нерушимо слово мое.

— Готов ты поставить на это свое именье? — лукаво спросил Антипат.

— На что?

— На то, что выпьешь море досуха, как этот кубок?

— Выпью! — вымолвил Ксанф и поклялся в том.

Видели боги пустой опрокинутый кубок. Видели, как вышел Эзоп на пустынный двор. Был Эзоп раб, а совсем не философ. И не радовался тому, что владеют его судьбой.

 

Нашел человек змею, придавленную корягой. Спас змею и пригрел у себя на груди. А змея ужалила человека.

— За что? — подивился тот.

— Ты не видел, кому помогал?

 

Наутро после пирушки Ксанф ничего не помнил. Он умылся и к утренней трапезе вышел бодр.

Тут явился к нему ученик философа Антипата. В сопровождении свидетелей.

— Ну, почтенный, готов?

— К чему?

— К тому, что пришел черед смертному выпить море. В ином случае боги возьмут у тебя твое.

— Что ты мелешь? — обиделся Ксанф.

Но ему освежили память. Ведь ежели слово Ксанфа не стоит имений его, то почто же его зовут мудрецом Самоса? Разве Ксанф не хвалился с вечера: «Могу всё»? А выходит, заря взойдет — Ксанф ничего не может.

Выслушав эту речь, Эзоп покачал головой:

— Я говорил тебе, господин: тот, кто все может и все умеет, больше терпит ударов.

Хозяйка в крик:

— Я ухожу! Сей же час ухожу к отцу! И забираю приданое, покуда оно мое в этом доме. Чтоб тебе не остался в могилу даже обол! Предатель! Решил оставить меня без сандалий!

Ксанф попросил сдвинуть срок на три дня. А сам не пошел в святилище Зевса молить его о пощаде. И не помчался в Дельфы, где Феб говорит с людьми.

Вместо этого Ксанф побежал к Эзопу на кухню.

— Ты говори-и-ил! Ты всегда правду мне говорил. Спаси! Ведь на каждое слово найдется другое слово. И на каждую клятву богом — превыше бог.

Долго Эзоп молчал. Долго мудрость боролась с безмолвным сердцем. Раб не мог слышать крик «Спаси!». Он был как удар бича. Но в устах рабов «Спаси!» не имело смысла.

— Выпей море, Ксанф, — наконец произнес Эзоп.

Ксанф опешил:

— Ты это мне?! Тому, кто кормил тебя? Я же лопну!

— Лучше погибнуть, чтобы открыть невозможное людям, чем лгать им в глаза, будто можно всё на земле. Или ты вправду решил выпить море?

— Нет, нет, — ужаснулся Ксанф, — это вино говорило моим языком. Это лукавая глупость попутала речи.

— Хорошо, — с трудом улыбнулся Эзоп. — Я-то думал, что ты, господин, избрал себе путь морехлёба. А зачем? Чтоб кричали мальчики вслед: «Глядите! Вот Ксанф, он пьет и вино и деготь. А может всё».

Ксанф сильно смутился:

— Нет, нет!

— Я помогу тебе, — тихо сказал Эзоп, — если ты станешь слушать. И скажешь все так, как учил тебя я. И только одно попрошу. Нет, не море, не сушу, оно в твоей власти, Ксанф…

— Что?

— Освободи меня.

И Ксанф в том поклялся. Хоть море ему не испить, а слово его теперь стоило этого моря.

 

Однажды скульптора посетил Гермес. Он спросил, сколько стоит статуя Геры.

В ответ:

— Две мины.

Бог спросил, сколько стоит статуя Зевса:

— Аж восемь мин.

— Ну а это? — спросил Гермес, указав на свое изваянье.

— Эту, дружок, коли две возьмешь, тебе даром отдам.

 

Подошел обещанный срок. Антипат и Ксанф снова встретились на побережье. В окружении домочадцев, свидетелей, учеников и слуг. Поглядеть, чем окончится спор, едва ль не сошелся весь Самос.

— Ну, — возгласил Антипат, — ты готов выпить море, Ксанф?

— Разумеется! — Ксанф преспокойно прочистил горло. — Боги и люди! В свидетели вас беру. Я давал только слово испить все море, ни каплей больше?

— Да, — оскалился Антипат, — но чем это поможет тебе?

— Как я и говорил, — продолжал неторопко Ксанф, поднимая любимую чашу, тяжесть которой не понаслышке знавал Эзоп, — для исполненья желания нужны место и время…

— А ты его тянешь, — заметил философ.

— …условия или труд. А раз уж я клялся выпить море, и только море, пусть мой соперник закроет все реки и родники. Чтобы из них ни капли мне в рот не попало.

— Ты, ты… я вижу, сосуд для соленой воды! — возопил Антипат.

Но никто его больше не слушал. Речь Ксанфа застала народ врасплох.

— Я говорил: могу всё! Но не сказал, на каком условии. Что же ты, Антипат? Проще спорить, чем реки назад повернуть?

Пришлось Антипату признать свое поражение. Судили: раз может один, а не может другой, победа всегда останется за могучим.

— Теперь ты можешь освободить меня, — прошептал Эзоп.

— Могу, — глухо молвил Ксанф, — но для этого не настало время. Я не сказал когда, на каком условии…

— Как будешь спасен.

Но Ксанф огляделся. Все славили его мудрость. Но откуда она пришла, ведал только Эзоп.

— Разве я погибал? Кто внушил тебе это? Я мудрец и свободный муж, я гибели не боюсь.

Ничего не ответил Эзоп. Был он раб и боялся жизни.

Слаще нет ничего глупцу, чем владеть мудрецом.

 

Онагр хвалился перед ослом:

— Жалкий раб, ты ешь из кормушки сухое сено, носишь ярмо и слушаешь свист бича. То ли дело я! Я пасусь на воле. Ем, когда пожелаю, иду, куда захочу.

Но едва лишь онагр отошел от ослиного стойла, как встретил его охотник и застрелил.

А осел стоял невредим у своей кормушки. И сказал он себе: «Там, где воля, там смерть».

 

Долгие годы провел Эзоп в доме Ксанфа. Готовил обеды, стирал белье, подносил хозяину после бани сандалии и хитон.

Ксанф почти не бранил раба, но и ласков не был. Все Эзоповы басни хозяин прилежно запоминал, чтобы в обществе мудрых мужей прихвастнуть остроумной притчей. И никто не знал, что устами хозяина говорил безобразный раб.

Со временем Ксанф поверил в свою премудрость. Целый базар льстецов перекричит любой ум.

В конце концов, кому, как не Ксанфу, послала судьба говорящую жабу? Правда, рычит она точно лев, а у Ксанфа не голос льва. Но порой от ослиного слуха выходит польза.

Где мужи совета устали спорить, там выйдет Ксанф. И поддержит сильного или того, кто выгоду обещает. Так у малой рыбешки растет цена.

А нашлись и те, кто в трудных делах полагались на мудрость Ксанфа. И в мирное время не было в том беды.

Но вот однажды судили боги совсем другое.

По великому случаю в театре собрался народ. Законохранитель вынес печать, книгу законов и объявил:

— Сограждане! Изберем того, кто сменит меня. Я стар и не в силах держать печать государства. Пусть тот, кто мудрее всех, сохранит закон, пусть тот, кто честнее всех, ведет за собой свободных.

Но не успели мужи начать о достойном спор, не успел даже Ксанф для внушенья рот разинуть, как слетел орел с высоты и похитил печать.

И покуда народ шептался, что это знаменье худое, разошлись по всему Самосу желающие ее найти. А нашли… у раба Эзопа под мышкой.

— Как ты, такой-сякой, упросил орла? — ругались самосцы, не в силах сдержать досады. Это как же? Знак власти свалился с неба рабу!

А иные шептались:

— Это дурное предзнаменованье. Вы посмотрите: огрызок — не человек!

Печать Самоса вернули на прежнее место. Принесли жертвы богам, созвали гадателей и жрецов. Но никто не смог разъяснить, чего же желают боги. Или же чем грозят.

Тогда-то раздался крик:

— Граждане Самоса! Для чего нам кормить толстопузых, тех, кто жиреют от приношений и лгут, что смирят божий гнев! Лучше мы обратимся к мудрости человечьей. Ведь и боги помнят о ней, когда говорят с людьми. Спросим совета у лучших граждан, среди которых Ксанф-морепивец, прославленный на весь свет.

Ксанф испугался, но прятаться было поздно. Разве не он доказал, что ум людской может всё? Как спорить теперь? Или же впрямь выпить море?

— Дайте мне сроку… три дня, — еле вымолвил Ксанф. — Не гадатель я, не обманщик, а муж ученый. Нужно время, чтоб истину распознать.

И согласился весь Самос с его словами. А Ксанф оттянул неизбежный позор. Может, и прав Эзоп: надо было хозяину выпить море. Лучше пасть от богов, чем от сладкоречивого языка.

Но страшнее всего было Ксанфу, что раб Эзоп мог бы дать совет. Но больше не даст совета. Хуже того: раб скорее уж Ксанфа изобличит. Тот, кто не видел жалости, жалости не проявит. Так неужто Эзопу кинжал вручить?

Размышляя так, Ксанф решил писать завещание. Но тут вспомнил, что Клея уж коли возьмет, так возьмет.

И как прошло два дня, Ксанф тихонько вышел из дома. Как стемнело, нашел местечко в саду. Выбрал сук покрепче, достал веревку…

— Погоди, господин! Не думай себя губить!

Приосанился Ксанф, увидев раба-урода. Хоть не в жизни, так в смерти возвысится над таким.

— Я философ и муж, не мне бояться удавки. Сократ выпил цикуту, а я…

Но прошел решительный миг. Ксанф заплакал, представив, как грузно будет болтаться, бить ногами, что муха, попавшая в суп.

— Э-э, — протянул Эзоп, — шел старик и молил о смерти. Тяжела была его ноша. Как смерть пришла, ветхий старец запел совершенно иначе: «Помоги-ка мне, смерть, донести дрова!» Разве есть нужда умирать, хозяин? Ты еще телом крепок и стóишь как два осла.

— А зачем мне жить, если имя мое погибнет? — тихо вымолвил Ксанф и поведал рабу про всё.

— И я не мастак толковать знаменья, мне тоже неведома воля богов, — произнес Эзоп и добавил тихо: — Но загадки отгадывать я люблю. В целом мире загадки нет без ответа. Коли ты боишься — то выйду я. Пусть смеются, что раб у тебя гадатель. Ты представь меня людям учеником. Философу и достойному мужу гадать — нет чести. Пусть тогда у фригийских ведьм поищут себе ума.

Обрадовался премудрый Ксанф, прославил Зевса и Геру, прославил Феба-Апотропея и всех богов.

Лучше уж откупиться рабом, чем сунуть голову в петлю. Пусть лучше сгинет язык, но сперва спасет.

 

Речная рыбка вещала:

— Я хороша, как наяда. И вовсе не ровня я тварям морским!

Но рыба морская ответила строго:

— Безумная! Невод у нас один.

 

В третий день Ксанф вывел Эзопа к народу. И объявил:

— Есть у меня гадатель, он будет вам отвечать. В доме моем всякий раб красноречью обучен. Я же не бабка-вещунья бросать бобы.

Одни говорили:

— А Ксанф далеко не глупый. Коли раб ошибется, ответит раб.

Другие же больше от зависти возмущались:

— Теперь этот вырод скажет: «Давайте-ка мне печать. Так боги своим знамением указали». И будет над нами раб, а над всеми — Ксанф.

А третьи, верно, что-то подозревая, давай насмехаться:

— Ксанф, а ты что-нибудь делаешь сам? Или ты только пьешь, хотя море не обмелело? А в совете и в спальне — везде отдувается он?

Ксанф стоял, как ветхая герма перед грядущей бурей.

Все сходились в одном:

— Убери его с глаз долой! Или ты привел к нам свою говорящую жабу, чтобы высмеять нас пред лицом богов?

И тогда-то вышел Эзоп и сказал с поклоном:

— Жители Самоса! Плохо ль, что я урод? Кому-то из вас досталось побольше даров Киприды. Но я же судиться не выхожу. А всё почему? Уродство — не значит лютость. Известно ли вам такое животное, как верблюд? Когда люди узрели его впервые, то испугались. Когда увидели снова — решили, верблюд не желает зла. Увидели в третий раз — надели узду, так он кроток.

Притих народ, иные послышались голоса. Все больше звучало в них удивление:

— Ай да советник у Ксанфа! Пускай говорит еще!

— Нет, мужи, — горько молвил Эзоп, — я могу объяснить знаменье. Но не советник я никому из вас. Где же видано, чтобы раб говорил, как свободный? Да к тому же в совете ученых мужей?

Закипела толпа и заволновалась.

Тут-то и понял Ксанф: раб обманул его.

— Он не глуп, он совсем не глуп, этот вырод, — говорили в народе. — Мы желаем слушать его! Отпусти его, Ксанф! Дай его языку свободу!

Ксанф молчал и пылал, точно киноварь.

— Отпусти его, Ксанф! — кричали премудрые седобороды.

— Отпусти, — молили юноши без пушка.

— Отпустить? — возмутился Ксанф. — О том не было уговора! Я за него отдал семьдесят пять денариев, как за осла!

Ксанф сказал, почем нынче мудрость, но никто не смеялся.

Все замолчали. Законохранитель изрек:

— Как пожелаешь, Ксанф, раба совет покупает. От имени государства да будет свободен Эзоп. Ты же, Ксанф, подойди, получишь ослиную цену.

Ксанф остался стоять. Стало страшно ему. Только шаг — и будет он не морепивец и не философ. А глупый Ксанф, что торгует волей богов.

— Не надо! — выкрикнул Ксанф. —Я дарю, я дарю Эзопа!

Но цены не осталось в его словах.

— Говори! — повелел Эзопу совет.

— Говори! — приказали юные и седые.

— Говори! — рёк хранитель закона.

Бывший раб вышел держать ответ:

— Сограждане! Что такое орел, как не знак царской власти? Некий царь готовится взять над нами верх. Скоро вольный покой сменится ярмом. Пленом — счастье. Вот что значит печать за пазухой у раба.

И еще не успел Эзоп окончить свое толкованье, как полетели выкрики:

— Ты брешешь, горбатый пес! Сладкая речь, а сердце — все то же, рабье! Не свободу тебе нужно дать, а плеть!

Тут явился посол от Лидийского царства. Плащ у посла был белым, что предвещало мир. Но совсем иное вестник принес посланье:

«Жителям Самоса Крез лидийский прислал привет. С этого дня господин и царь ожидает подать. Если откажетесь, знайте, рука его не щадит!»

 

Птицелов ловил голубей. Раскинул сети и привязал голубей домашних. Насыпал пшена. Прилетели дикие голуби и попались.

— Горе нам! — возгласили они. — Здесь беда! Так чего вы молчите, братья?

— Тс-с-с, — отвечали домашние, — нельзя господина гневить!

 

И пошел среди граждан спор уже не о том, кто будет владеть печатью. Нет, речь была о другом. Поклониться или же жить?

— Откупимся! — говорили народу мужи совета. — Много владений в Лидийском царстве. А чем шире спина, тем слабее гнет. Но если учиним войну, вся Лидия нас раздавит.

Эзоп покачал головой:

— Послушайте, что я скажу. Жители Самоса! Зевс указал человеку на две дороги. Одна была торной в начале, но сладкой в конце. Того, кто прошел ее, она приводила в поля и низины, где земля была тучной. Вот награда за труд. Другая дорога была вначале весьма удобна. И видом пригожа, щедра на цветы. Но со временем делалась глуше и нелюдимей, покуда не выводила в топи, откуда уже нет пути. Так я спрошу вас, самосцы: какую дорогу вы предпочтете?

— Первую! — закричали юноши и мужи. — Глуп тот, кто летит за ласковым обещаньем и не думает, куда оно приведет.

— Так я и знал! — произнес Эзоп. — Вы выбрали путь свободы. Он сначала опасен и труден, но благословен в конце. А другая дорога — дорога рабства. Поверьте рабу — с каждым годом она тяжелей.

И такие гнев и шум поднялись в театре, что услышали боги за кругами своих светил.

— Стало быть, вы царю хотите продать нас?! Чтоб сохранить богатство свое и жизнь? Да лучше мы ляжем в бою, как пристало людям, чем, как скотина, пойдем под ярмо.

Самосцы прогнали посла с насмешками, поношеньем, прогнали мужей совета и принялись за труд. Разослали вестников просить помощи у соседей. Каждый дротик на Самосе был теперь золотой.

А посол вернулся к царю и поведал ему все, что видел.

Крез задумался:

— Право, самосцы могли бы и заплатить. Как бы храбрости одного не хватило на всю ораву…

А советник сказал царю:

— Владыка! Чему же дивиться? Известно: тело падет, коли голову ты отрубишь. Стая рассеется, коль сразишь вожака. Прикажи, чтобы жители Самоса выдали нам Эзопа. Мол, тогда ты простишь им дань, не начнешь войну. Ты увидишь, как дешева им чужая доблесть.

И такой совет был по душе царю.

А меж тем оскорбленные вестники возвратились на Самос. Всем один ответ: «Знаем мы, на кого вы бросили клич. Кто дерется с сильным, пускай на себя пеняет!»

А за ними прибыл лидийский посол. Плащ у него был, как парус Тезея, черен. А речь принесла надежду:

— Выдайте нам раба, что смутил вас дерзостными речами! Что настроил вас против Креза-царя. Истинно, мой владыка горя вам не желает. Хочет вас взять под свое крыло. Лишь гордыни не терпит Крез. И того, кто нанес ему оскорбление. За обиду владыка не может не покарать.

— Значит, вот оно что, — произнес Эзоп, выходя пред собранием. — Отпустили на волю осла, а его кожевники ждут. Ваше право, жители Самоса, но всё же, всё же… Выслушайте, что я скажу.

Этот случай истории неизвестен. Было это давно, только боги еще древней. Воевали овцы с волками. Терпели одни поражения. Вдруг явились собаки и ринулись в бой на волков. Дела у овец пошли всё лучше и лучше. Тут испугались волки, как бы им не исчезнуть вконец. И явился к овцам посол от волчьего стана. Заговорил, как ритор:

«Бараны-мужи! Мы давно ищем повода к примиренью. Но зачем же вы укрываете наших врагов? Гнусных собак, этих выродков волчьего рода? Отдайте их нам на суд. И мир будет заключен».

Овцы послушались и отдали собак на расправу. Дня не прошло — и волки задрали овец. Что же вы, самосцы, львы на словах, а внимаете, как ягнята?

Тишина. И никто в народе не может решиться на крик. Был бы Эзоп рабом, так не было бы сомнений. Диво ли, если раб меняет господ? Но ведь Эзоп отныне свободен. Так выдать — не выдать?

Тут-то раздался вопль. Говорил морепивец Ксанф:

— Хорошо рабу прикрываться чужой отвагой! Звать других на подвиг, который не понесет. Много ль раб воевал? Что держал он, помимо мотыги? И вся храбрость Эзопа в одном его языке.

— Выпей море, Ксанф! — прокричал Эзоп. — За твоей спиной не ищу приюта! Но тебе, словно мужу, копья не вручу.

Тут Эзоп повернулся к послу лидийского Креза:

— Я иду, почтенный. Пока вольный люд не надел на меня узду, уж лучше я сам поклонюсь царю. Пусть те, кто мне дали свободу, не станут торговцами. Я иду…

 

Рыбак вытянул невод. Много в нем было рыбы и всяких гадов. Но самая мелочь спаслась из сети. Что сильному невозможно, возможно малым.

 

Когда привели Эзопа к царю, Крез спросил:

— Ты — Эзоп?

— Я, — отвечал человек уродливый и тщедушный.

— Как же ты, такой немощный, призывал сражаться других?

— Царь, — произнес Эзоп, — не смотри на худое тело. Когда Зевс сотворил людей, он во всех вложил одинаково ум. Ибо хороший гончар любит все творенья. Но кто-то от роду был широк, как кувшин, кто-то строен, как амфора, кто-то был точно кратер. Но когда Зевс наполнил всех достоинством и умом, оказалось вдруг, что на могучее тело умишка мало. А кто-то, напротив, был переполнен им, как поганый горшок.

Улыбнулись советники, стражи царского трона. Удивился Крез:

— Ты ли этот горшок? Не боишься разбиться?

Раб смотрел на царя и взгляда не отводил:

— Я-то знаю, что может со мной случиться. Но зачем тебе жизнь такого, как я? Царь! Мальчишка кузнечиков собирал и хотел одного прихлопнуть. А кузнечик взмолился к нему: «Не губи! Чести нет такому гиганту убить козявку. А от меня тебе прок: я так славно пою!»

Крез рассмеялся:

— И правда, Эзоп, от тебя есть большая польза. Вот и вторая мудрость лучше другой. Видно, и впрямь не за рост тебя сделали вожаком. Так скажи: что мне делать с Самосом? Раз тебя для ответа послал мне Самос.

— Царь! — произнес Эзоп. — Ты, верно, знаешь, есть два рода власти. Горе тому, кто знавал лишь один из них.

Эзоп замолчал.

— О чем ты? — спросил его Крез. — Говори, не бойся, если ты прав, мои мудрецы подтвердят.

— Это власть холодного ветра и благость солнца. Как-то Борей и Солнце поспорили, кто сильней. Борей говорил: «До костей человека раздену!» И принялся дуть. Человек только кутался в плащ. Так суровый Борей оказался ни с чем. А потом вышло Солнце. Сначала теплом, потом жаром повеяло. Скинул плащ человек. А потом и хитон. Прыгнул путник в холодную воду. Так власть Солнца куда долговечнее средь людей.

И никто из советников не пожелал поспорить, ведь милосердный владыка приятней, чем грозный лев.

— Правда твоя, Эзоп, помилую остров Самос. Грех погубить народ, что дал нам такой язык.

Так объявив, царь Крез велел созвать люд ученый. И приказал писцам записать слова, притчи и наставления раба Эзопа. Крез положил эту мудрость в сокровищнице своей. А когда все было окончено, царь отпустил Эзопа. С дарами и почестями.

— Ступай от меня, горшок! Сколько в тебя вложили благие боги! Столько в казне нет золота у меня.

— Царь, прощай, — произнес Эзоп, — и помни: в жирную птицу метит любой стрелок.

— И ты берегись, — печально ответил Крез. — Когда божественное вино раздают задаром, не разобьют ли пьяницы хрупкий его сосуд?

 

Некий осел вез статую божества. И люди склонялись пред ним по дороге. Осел застыл в удивлении: «Мне ли этот почет?»

Заметил это погонщик и отходил осла плетью.

Помни, Эзоп, не будь, как этот осел.

 

Кто не знает Эзопа, раба философа Ксанфа, пленника царя Креза? И зря морепивец Ксанф уверял, что раб его нынче служит царю. Эзоп уже никогда не вернулся на Самос. Ибо там, где носил ярмо, ты вовеки будешь рабом.

Нет, Эзоп отправился по Элладе. Слава его росла. Он завел себе учеников.

«Человеку, — вещал Эзоп, — вся правда, что есть, неподвластна. Но можно быть правдоподобным. Смотрите — жизнь выучит вас сама».

Так Эзоп говорил о быках и жабах, о больших и малых, о людях и о богах. Куда бы он ни пошел, весь мир становился басней. Но Эзопу все было мало.

— Я мир не успел испить.

— Как же можно его испить? — выспрашивали Эзопа. — Ведь и Ксанф не пригубил моря?

Смеялся Эзоп:

— Этого вы никогда не поймете. Есть разница между ходить тропой и ходить самому.

А еще говорил Эзоп:

— Я буду жить, покуда не изведу в людях рабство.

— Это как, — потешались над ним, — тыщу лет проживешь, Эзоп?

А суровые философы возражали:

— Так ты вообще умирать не хочешь? Ибо заведено: есть хозяева и рабы. Как есть пастухи да овцы, вожди и народы.

— А чем отличается Ксанф от Креза-царя? — усмехнулся Эзоп. — Я знал руку того и другого. И Крез мог бы Ксанфу надеть узду. Слишком легко становится господин невольником у другого. В чем тогда разность хозяина и раба? А я вам скажу. Там, где Крез меня лишь пригубил, Ксанф бы не удержался и выпил меня до дна. А сколько таких же Ксанфов на воле ходят? Чтобы рабов не стало, Ксанфов должно не быть.

Уже тогда за спиной Эзопа шептались:

— Выходит, по-твоему, всяк должен стать рабом!

Так, только понюхав похлебки мудрости из горшка Эзопа, не подозревали многие, что же лежит на дне.

Был бы Эзоп Диогеном, то отвечал бы бранью. Ведь Диоген был прям и презирал глупцов. Но ведь Эзоп был раб со спиной, перебитой палкой. Видели люди раба, даже когда говорил Эзоп:

— Уберите камень, который лежит на дороге в баню! Кто-нибудь на него наткнется.

Народ мимо спешил. И тогда Эзоп принимался за прежнее дело. И, помеху убрав, рассказывал в притчах так:

— Шел я нынче по площади, не встретил ни одного человека.

Иные бежали проверить и видели: это не так. Площадь жива, и баня полна народу.

Слышал осел кифареда, но где уж ослу сыграть?

 

Гермес подарил человеку гусыню, несущую золотые яйца. Человек разрезал гусыню, чтоб вынуть ее золотое нутро. А птица-то умерла. С тех пор ни золота, ни гусыни.

 

В гимнасии ротозей от учителя получал упрек:

— Эзопа — и то не постиг!

На афинской агоре Демосфен выходил к народу. И, чтобы добиться внимания, говорил:

— Слышали вы, что сказал Эзоп об ослиной тени? Как-то собрался богатый юноша к родственникам в Милет. Нанял осла и погонщика, чтобы везти поклажу. День был знойный, дорога же — нелегка. Ни деревца им не встретилось, ни укрытья. Так наконец двое сели в тени осла и начали спорить. «Уйди! — говорил погонщик. — Мой это осел. И тень его — тоже моя!» — «Как бы не так! — возмущался богач. — Я нанял тебя и осла и все ваши удобства».

Как стихло на площади, Демосфен замолчал.

— А что было дальше? — спросил кто-то из граждан.

— Стыдитесь, — сказал Демосфен, — тень осла вам дороже судьбы Афин.

Так шел по миру Эзоп, или мир испивал его. Покуда в конце концов не осушил.

Вот как это случилось.

Был в Дельфах великий праздник. Сошлись на него мудрецы. Почтить бога ума Апотропея, убийцу Пифона, Феба. Говорят, никогда Эзопа не жаловал Аполлон. Так это или нет — никто уже нынче не скажет.

Но вот как о богах говорил Эзоп:

— Никогда не презирай того, кто и мал и низок. Ибо не знаешь, какая малость тебя спасет. Сколь ни кури благовонный дым, не умащивай алтари жиром. А услышит козявка какая — на помощь придет.

В давние дни орел гнался за зайцем. Заяц увидел жука-навозника, возо­пил: «Друг, вступись за меня, будь ходатаем и опорой!»

Жук-навозник встал перед зайцем и ну заклинать орла. Дескать, заяц нашел прибежище в храме навоза, просит спасения, выкликая имя жука.

Не послушал орел и забрал на съедение зайца.

И тогда жук-навозник принялся мстить. Где б орел ни построил гнездо — жук выкатывал яйца и выбрасывал их, не давая птенцов взрастить.

И тогда орел обратился к Зевсу: «Громогласный, спаси своего слугу!»

Зевс изволил орлиные яйца спрятать. Он укрыл их за пазухой. Жук тут как тут. Он скатал из навоза огромный шарик, подменил подделкой всего-то одно яйцо.

Когда почуял Зевс совсем не небесный запах — орлиные яйца разбились вдрызг.

Хохотали мужи, а Эзоп вдруг услышал голос:

— И какая у басни твоей мораль?

Говорил посвященный Апотропея-Феба.

— Кто тут жук?

А Эзоп отвечал:

— У всего на свете одна мораль, только разные у нее обличья.

Посвященный стоял перед ним, как Ксанф. Тут услышал Эзоп за горбом свою давнюю басню: «Не отмыть эфиопа. Раб в хитоне философа все одно остается рабом».

И тогда Эзоп возгласил:

— Жители Дельф, есть притча куда яснее. Если история про жука нелепой кажется вам, я расскажу другую, в самом прямом значенье. Чтоб не пришлось гадать.

Итак…

Некогда все города платили дань Аполлону. Десятую часть от любых своих благ. Кто-то платил быками, кто-то — своим урожаем, иные — стадами овец, а другие — людьми. Отдавали десятую часть от захваченных в плен, десятую — от рожденных в неволе…

От этих рабов все дельфийцы произошли. Вы, кто зовете себя рабами прекрасного Феба, вспоены молоком безымянных рабынь.

Как же вы чтите богов? И где ваше благочестье? Коли нет в вас почтения к тем, кто привел вас на свет.

Загудели Дельфы, словно пчелиный улей. А посвященный молчал, будто ждал, когда же раздастся клич. Может быть, лишь один посвященный услышал в словах раба святотатство. Но поношение Дельфам — как можно простить?

Начинался праздник. Народ в белоснежных хитонах направлялся в храм, как стада гусей. Звенели кифары, читали поэты гимны:

— Пойте Пифоноубийце!

— Пойте водителю муз!

И когда уже были принесены все достойные жертвы, выяснилось: драгоценную чашу украл Эзоп. Ту чашу, что подарили святилищу Аполлона.

— Недостойный! Огрызок — не человек, — ревели жрецы. — Зачем ты божишься, несчастный, что чаши не брал, она ведь в поклаже твоей!

Если бы был Сократом Эзоп, то покорился бы перед несправедливым решением. И показал бы народу: не страшно ему умереть.

Был бы Эзоп Диогеном, в лицо бы им рассмеялся: дескать, зачем же вам чаша? Пейте из родника!

Но Эзоп был рабом. Он не знал презрения к жизни. И, как погибнуть ему, выбирать не мог…

— Отпустите! Довольно с меня побоев! Не надо вести. Я иду, иду.

Перед Эзопом была скала. Он вырвался, рухнул в пропасть. Чтобы никто уже не ударил его.

Так погиб раб Эзоп. Не спасли его ни светлый разум, ни добродетель, ни благословение богов.

Потому что нужна была лишь свобода.

Это позже придумали, будто сказал Эзоп: «Где здесь пропасть для вольных людей?» Ложь. Если бы и была она, эта пропасть, стоило б жить, чтоб испить всего на земле?

А когда пришла чума в город Дельфы, не побоясь недуга, явился Ксанф:

— Вы убили невинного человека! Боги гневаются и требуют с вас ответ. Ну кто заплатит мне за Эзопа? Семьдесят пять денариев, как за осла.