ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

АЛЕКСАНДР ЛЕОНТЬЕВ

 

 

 

Отточия

 

 

ПАХИРА

Снаружи, вместо липовой аллеи,

Мной прежде наблюдаемой, теперь

Шумят в окне могучая береза;

Склоняясь и колеблясь, темный дуб.

(Иной поэт, пожалуй, вспомнит Фета

на этом месте; я не исключенье.)

Пейзаж крупнопанельный заслоняют

Недолгим летом кронами они.

 

Внутри живет убогая пахира,

Кривая и косая. Приобрел

Ее по случаю на распродаже —

Мне показалась родственной душой…

С одною чахлой веточкой, что позже

Обрезал я, сомнения отбросив

Угрюмые: она мешала росту

И деревце губила на корню.

 

Я вы́ходил растенье, поливая

Удобренной водою; угол, свет

На перекрестке запада и юга

Сыскал — и, благодарная, она

Навстречу солнцу выпустила листья,

Зазеленела — и довольно пышно.

Назвать ли это радостью? Возможно.

С натяжкою — победой над судьбой.

 

Заботливая чья-нибудь приветит

Авось и нас когда-нибудь рука

Среди толпы… Мечтания пустые

Нам сердце оживляют, чтоб оно

Еще потрепетало, как стихира…

И в противоположной части мира

Увидит кто-то: мощная пахира

У дома своего глядит в окно.

 

 

 

АНТИЧНЫЕ ФРАГМЕНТЫ

 

I

(в. до н. э.)

 

Воспоминаньями жива,

Но я гоню их… Сто́ит что ́ей

Под старость стать уже едва

Не Расписной ли стойкой стоей?

Тут нету мраморных аллей,

Известняковых, как в Элладе,

Что в створах пыльных тополей

Видны при непредвзятом взгляде.

 

Она стремится быть бедней,

Суровей — ибо «ах ты!», «ох ты!»

И «ух ты!» не даются ей

В железе и бетоне Охты.

Однако вспомнить мне позволь…

Но нет, не надо — легче это!

Такая существует боль,

Что даже память — часть запрета.

 

 

 

II

(в. н. э.)

 

Душа… Но как сказать о ней?

Надежду с Верой и Любовью

Казнивший написал верней

И лучше всех — предсмертной кровью.

Вместить и это? Трепет весь

И ужас? Бедная бродяжка…

Читатель, видимо, не здесь,

А там, где не вздыхают тяжко.

 

Анимула, скудны, прости —

Напрасно взялся за стихи я…

Лишь «вагула» произнести

Да «бландула»… Мертва София —

Мать тех, чьи имена едва

Вновь перечислить захотите ль…

Язычник, он нашел слова.

Губитель душ, души гонитель.

 

 

 

 * * *

В Италии повсюду звон церквей

Разносится, в опоре на которых

Слух страждущих воспитан тем живей,

Что столь же часты завыванья скорых.

 

Случается, что не всего лишен

Отчаявшийся, ну´жны ли примеры?

«Одну тебя при мне оставил Он» —

Последним было доводом для веры.

 

Слова иные, как их ни бубни

В ночи для убедительности прочей,

Пусты, и превращаются они,

Подернутые рябью, в ряд отточий.

 

 

 

ЛИБРЕТТО

К той драме, что придумана не мной,

Нет музыки, театр глухонемой.

И ров зияет ямы оркестровой,

Откуда только запахи земли

Доносятся… В буфете ни шабли,

Ни лососевой или осетровой.

 

Нет слов для исполнителей. Герой

Здесь мог бы «Кушать подано?» порой

Направить в зал да «Жизнь моя псьякревья!».

Под занавес выходишь на балкон —

Навстречу выступают на поклон

Несходные, как амплуа, деревья.

 

Они сорвут овации дождя,

Как на пластинке той, где речь вождя

Отсутствует, одни аплодисменты.

Лишь словом «труппа» можно отразить,

Что` автор тут хотел изобразить…

Ремарки — реплик получи взамен ты.

 

Звоночком вызвать этого, того…

Но на подмостках нету никого.

По ходу пьесы нужно позабыть их.

В партере, на галерке — тишина,

Что тоже темнотой поглощена.

Всё на реальных, сказано, событьях.

 

(Воспоминанье гонишь, но оно

не в дверь шмыгнет, так явится в окно,

как боковое зренье неустанно

не выход видит — тесный коридор

гримерок; так приходит Командор,

когда ты произносишь «Донна Анна».)

 

Как пустоту восполнить пустотой?

Растущая, она сольется с той,

Что бесконечна, ибо безначальна…

И если маршик зазвучит в ответ,

То там, где и меня-то больше нет.

Но по-людски, что радует; печально.

 

 

 

ПАМЯТНИК  

Отлитый в бронзе, чревом полый,

И трость наперевес.

Идет — упитанный, веселый —

Герой своих же пьес.

Не призывает ни к чему он,

Не обличает мир,

Естественен, а не надуман;

Прохожий — не кумир!

 

Камзол, жилетка, треуголка

И парика волна —

Чуть ионическая холка.

Параде при, не на.

Оценивает? — бога ради.

Улыбкою черты

Смягчаются, когда во взгляде

Есть мудрость доброты.

 

На площади — как на ладони

Творца… Не бос, не гол.

Как любовался я, Гольдони,

Тобой в краю гондол!

Не Коллеони, понимаю:

Ни шлема, ни коня.

(Венцы да змеи — знаю, знаю,

не донимай меня.)

 

С таким пересчитать, наверно,

Грешки, перечитать

Стишки — лишь в радость, ждет таверна!

Сведи ж туда опять!

Живой — и в то же время книжный.

И брал — и отдавал.

Недостижимый, но постижный,

Надежный идеал.

 

 

 

ГЕОРГИЕВСКИЙ ПОГОСТ

На Большеохтинское кладбище

Ведут каштаны, тополя,

И жизнь — что доходяга та еще —

На Елисейские Поля

Разлива муторного, местного

Бредет — а больше негде тут

Гулять — туда, на палимпсест его

Захоронений (чтецкий труд).

 

Листва рябины и акации

Скелетиками древних рыб

Усугубляет провокации

Теней, растущих из-под глыб

Гранитных, — меряться бетонными,

Из дерева, что с голубцом,

Крестами… ископаем тоннами

Загробный мир с его концом.

 

Границы есть, пока оградками

Тот обнесен со всех сторон,

На шум автомобилей падкими,

Как всё, что немо (Немо? — он).

За погруженьем — похороним-ка! —

В подлодках, батискафах урн

Вглубь сточных вод следит, как хроника,

Плодово-выгодный Сатурн.

 

Здесь, как везде, — простор язычникам!

Последней каплей — золотой —

Никольской церкви купол. Быть никем —

И стать ничем… Простой постой.

Постой… У охтинской излучины

Припомни — были же давно

Ответы веские получены,

Благая весть дана — да, но…

 

Какую ношу ты готов нести?

Пить чашу, поданную Им?

Что дальше от антропоморфности,

Чем Бог, которого мы мним?

Какого ждешь благополучия?

Любой отрезок на кривой

Восьмерке вечной — дело случая,

Мерило самости живой.

 

Какими душами ты выстлана,

Вселенная! Всегда гоним

Христос — туда, где стынет Истина…

Но место человека — с Ним.

В раю дубовом и березовом

Затем и дадены — чисты! —

Невидимые миру слезы нам,

Где ты — строчная — значит Ты.