ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Олеся Николаева

Зёрна одной пшеницы

* * *

Отчего так мало музыки?..

Осип Мандельштам

Зима прошла, но не кончается.

Апрельский снег тяжел и липок.

чтоб не хандрить, не ныть, не маяться,

взгляни: за сеткой снежных штрипок

как бы картина открывается

смычков мятущихся и скрипок.

Кто там дает концерт, не слышимый

житейским слухом и профанным?

Его — ну разве восьмистишием

поймать в порыве самозванном

и в сердце записать, колышимом

апрельским воздухом туманным.

Как много музыки вдруг! Кликая,

к чему она призвать хотела?

Чтоб жизнь глухая, безъязыкая,

очнулась, зажила, запела,

чтоб исцеляла, светлоликая,

родной страны больное тело!

* * *

Мало кто в мире этом жизнью своей живет,

ходит в своей одежде, песни свои поет,

носит в нагрудном кармане к тайной судьбе ключи —

сплошь эпигоны, двоечники, начетчики, ловкачи.

Тати, фальшивомонетчики картой крапленой бьют.

Будем же снисходительны: путь живут как живут.

Будем же милосердны: кто им истец, судья?

Нет, господа присяжные, это точно не я.

Лишь об отвергнутой плачу, Богом данной судьбе,

видя, как друг мой дальний наизменял себе:

обморок воли, выбор ложный, обрыв, тупик.

Смотришь, а время вышло: путаник и старик.

Тускло. Глаза померкли. Высох. Сгорел. Устал.

Не оттого ль, что зайцем путал следы, петлял?

А мог бы Адамом ветхим, тучам наперерез,

тронуть руку Господню, спущенную с небес.

И в золотом свеченье путь прозревать святой.

Мог бы, конечно, если б сам оставался свой.

Если бы не метался мошкой под потолком,

если бы не пытался выбить дверь каблуком,

если бы слух и зренье не залепил слюной,

вскармливая презренье к доле своей земной.

Если б за грош гордыни сам не пустил в распыл

волю, любовь, святыни — всё, чем когда-то был.

* * *

Еле живой служивый —

Слава Богу! — живой…

Дома-то все ли живы?

Вот, вернулся домой.

Ветром ополоснулся,

волосы серебря.

Раз ты к себе вернулся,

так приходи в себя.

Ты заглянул за полог

смерти;

ныне и впредь

разве может психолог

опыт такой стереть?

Ум, как военный пленник,

сердце — раненый дрозд.

Если нужен священник,

будь с ним и прям и прост.

Примет тебя. Услышит,

встанет и в высоту

имя твое надышит,

и передаст Христу.

Ты, как и Он, под всполох

черных попался сил.

Он и ушел за полог

смерти и всех простил.

Шел с крестом на Голгофу

тоже, и на краю

Он твою катастрофу

пережил как Свою.

Для человека долог

путь этот — до небес;

Он — как ушел за полог —

умер, восстал, воскрес.

Так что в едином круге

вы отныне.

За так

все мы — верные други

Господа — Божий злак.

Зёрна одной пшеницы,

нивы одной посев.

Общих небес зарницы

вспыхнут, побагровев.

* * *

Быть с молодости лицемером,

корыстолюбцем и скупцом

и с воздухом — землисто-серым —

сливаться никаким лицом.

Ловить по магазинам скидки,

навар с лихвою уважать

и, наподобие улитки,

цветник ближайший пожирать.

Брак нерентабелен: в нем яда,

как в белене, — невпроворот:

«не так всё», «не хочу», «не надо»,

но разорителен развод.

А дети?

Обдерут и сгложут,

как ножку курью, в час лихой

и вгонят в гроб.

Так что ж, быть может,

не надо радости такой?

А что друзья? В своей коросте.

Какие польза в них и толк?

Всё норовят набиться в гости,

а там попросят денег в долг.

А что соседи? Прошмандовки,

пьянь, рвань, как в огороде сныть.

Но хватит силы и сноровки

их стороною обходить.

А музыка?

От неуместных

вопросов можно пруд прудить:

зачем от звуков бесполезных

мокриц под веками плодить?

И кажется, не подобрела

душа под старость.

Смотрит зло:

мол, жизнь — убыточное дело,

а выживанье — ремесло.

* * *

В самый-самый длинный летний день

лето невозможно удержать,

как из Красной книги жук-олень

норовит в дубравы убежать.

Этот длинный день предгрозовой

мне б закрыть в пристройке из камней,

чтобы за ноябрь угловой

завернуть —

и оказаться в ней!

Будут от избытка бытия

фуксии под ветром трепетать,

шик гортензий — тайная швея

их сшивала, горнему под стать.

Бал жасмина — белый аромат,

и сирень — почти с картин Мане.

И бегоний расписной наряд

на зеленой шелковой волне.

И гераней любопытный глаз,

крокусы — хоть приложи к груди,

и петуний ласковый атлас

ждут грозы…

Но грозы — позади.

А когда покину дивный сад,

выйду в холод, мне заметит друг:

— Что ты отвечаешь невпопад

и глядишь таинственно вокруг?