МЕМУАРЫ XX ВЕКА
РАФФАЭЛЕ ПИРОНЕ
Воспоминания о России
Воспоминания о России итальянского врача, ученого, а с какого-то момента консула Раффаэле Пироне — источник своеобразный: он содержит два типа информации. Во-первых, личные впечатления мемуариста, описание событий, свидетелем которых он был; во‑вторых, описание политической ситуации в стране в период острого политического кризиса, трагических событий, о которых он мог знать опосредованно, — ситуация в государственных верхах, эсеровский террор, реакция на него власти, экономическое положение России, причины ее вступления в Первую мировую войну и так далее.
И к тому, и к другому типу информации, предлагаемой доктором Пироне, нужно относиться с осторожностью.
В философской и социологической литературе существует термин «потрясенное сознание». Это явление возникает, когда сознание человека, ориентированное на состояние окружающей реальности, соответствующее его представлениям о норме или, во всяком случае, на дозированное отклонение от нормы, сталкивается с катастрофическим ее нарушением. Восприятие человеком реальности приобретает новое качество. Будучи не в состоянии адекватно оценить ее, осознать причинно-следственные связи, сознание человека начинает воспринимать ее обостренно, когда каждое выходящее за пределы нормы событие представляется элементом наступившего апокалипсиса.
Когда доктор Пироне писал свои воспоминания, за его плечами были не только бурные события 1904—1907 годов… не только война и революция, но и тяжелейшие личные испытания — арест, допросы в ЧК, длительное пребывание в заключении. В подобной ситуации возникновение синдрома «потрясенного сознания» было неизбежно.
И это нужно иметь в виду, оценивая данные воспоминания как источник. Если типичный средний европеец доктор Пироне вполне адекватно, хотя и не слишком глубоко, показал непривычную и во многом чуждую ему русскую жизнь в спокойный ее период, то по мере стремительного изменения характера этой жизни мы получаем отражение ее именно в «потрясенном сознании».
Значит ли это, что воспоминания Раффаэле Пироне не имеют ценности исторического источника? Вовсе нет. Это источник, представляющий несомненную и своеобразную ценность. Это в своем роде образцовый пример восприятия исторических катаклизмов «потрясенным сознанием», носитель которого в силу своей «иностранности», психологической непричастности к русской жизни видит реальность под особым углом.
При этом текст, часто фактологически сбивчивый, требует некоторого попутного комментария.
Ситуацию политического кризиса в России после Русско-японской войны и до его разрешения вступлением в Первую мировую войну, а потом Февральской революцией, доктор Пироне описывал, находясь уже в Италии, как по собственным впечатлениям, так и по доступным ему источникам, далеко не всегда качественным. Отсюда и приблизительность, а иногда и явная ошибочность его утверждений.
Мелкий, но характерный пример: «В 1904—1905 годах усилилась революционная пропаганда, газета Ленина „Искра“, прежде выпускавшаяся подпольно на литографских листках, стала появляться в печати». Но Ленин ушел из редакции «Искры» еще в 1903 году.
«Кровавое воскресение», трагическая ситуация 9 января 1905 года, была значительно сложнее, чем представляется мемуаристу, хотя понятны его ужас и негодование.
Настроения, бытовавшие относительно возможных реформ и среди высшего духовенства, и среди аристократии (в том числе с немецкими фамилиями), мемуарист существенно упрощает.
Равно как концепцию мемуариста-итальянца относительно всеобъемлющего влияния Германии на все стороны русской жизни и в том числе роли русско-немецкой аристократии необходимо рассматривать, помня о сложных межгосударственных отношениях европейских держав. Внутри России «немецкое засилье», и в самом деле ощутимое еще в эпоху Николая I, перестало играть роль к ХХ веку.
Непонятно, почему доктор Пироне считает министра финансов Коковцова символом «упадка российской экономики». Он забывает об аграрной реформе Столыпина и промышленном подъеме в России после окончания революционной смуты.
Вооруженное восстание в Москве, действительно подавленное лейб-гвардии Семеновским полком под командованием генерала Мина, мемуарист называет «беспорядками», явно не представляя себе размах и значение событий.
Вызывает серьезные сомнения утверждение мемуариста относительно «трофеев», которые, по его сведениям, русские офицеры присылали из Галиции.
Весьма приблизительно представляет себе доктор Пироне и ситуацию на театрах войны в 1914 году и роль, которую сыграла русская армия, несмотря на поражение в Восточной Пруссии, в общей стратегической ситуации.
Совершенно не соответствует действительности его утверждение, что «у армии не было командования, так как в сентябре 1915 года император, отстранив великого князя Николая Николаевича, взял эту обязанность на себя, перенеся в штаб придворные интриги». На самом деле после назначения начальником Штаба главнокомандующего опытнейшего генерала Н. В. Алексеева, который стал играть ведущую роль в планировании операций, управление войсками, безусловно, улучшилось, как и общая ситуация в армии. Здесь опять-таки доктор Пироне повторяет доходившие до него слухи.
Принципиально неточно определяет он и главный компонент февральского мятежа в Петрограде, считая, что на сторону бунтовавшего народа «перешли полки императорской гвардии». Драматизм ситуации в том и заключался, что надежные дисциплинированные гвардейские части находились на Юго-Западном фронте, а в Петрограде стояли запасные батальоны, укомплектованные в основном новобранцами. И есть основания полагать, что присутствие в столице хотя бы части гвардии могло предотвратить катастрофическое развитие событий.
Тяжелым потрясением для доктора Пироне, ставшего на пике трагических событий консулом Италии в Петрограде, был захват власти большевиками и последовавший за ним разгул неограниченного насилия, которое переросло в тотальный «красный террор».
Описание мемуаристом этого разгула вполне адекватно, ибо «потрясенное сознание» с его обостренностью восприятия способно, не искажая факты, воспринять и передать весь ужас происходящего.
Историк Сергей Петрович Мельгунов, убежденный республиканец, социалист по своему мировоззрению, после Октябрьского переворота стал убежденным противником большевиков и летописцем их преступлений.
В фундаментальной работе «Красный террор в России. 1918—1923» он, в частности, приводит примеры отвратительного насилия, сюжетно вполне совпадающие со свидетельствами доктора Пироне:
«Ночью во все квартиры, населенные лицами, имеющими несчастье до революции числиться дворянами, купцами, почетными гражданами, адвокатами, офицерами, а в настоящее время врачами, профессорами, инженерами, словом, „буржуями“, врывались вооруженные с ног до головы большевики с отрядом красногвардейцев, производили тщательный обыск, отбирая деньги и ценные вещи, вытаскивая в одном носильном белье жильцов, не разбирая ни пола, ни возраста, ни даже состояния здоровья, иногда почти умирающих тифозных, сажали под конвоем в подготовленные подводы и вывозили за город в находящиеся там различные постройки».[1]
Философ, боевой офицер Первой мировой Федор Августович Степун писал о Петрограде времен «красного террора»: «Только одного было вдоволь — трупов в анатомическом театре. По свидетельству известного врача, у большинства из них были прострелены затылки».[2]
Так что приведенные доктором Пироне факты вполне соответствуют действительности. Все дело в болезненно-апокалиптическом тоне воспроизведенных картин неограниченного насилия.
При внимательном чтении воспоминаний исследователь неизбежно обнаружит свойственные для мемуаристов с «потрясенным сознанием» черты мифологических сюжетов, характерных для восприятия революционных потрясений.
В частности, сознание доктора Пироне глубоко впитало миф об Октябрьском перевороте как о «еврейской революции», организованной «горсткой фанатичных и экзальтированных иудеев». Нет надобности объяснять, что событие мирового масштаба, в водоворот которого были втянуты десятки миллионов людей, не могло быть совершено по воле горстки фанатиков любой этнической принадлежности.
Наличие значительного числа евреев в рядах большевиков — историческая данность, которую никто не отрицает и которая имеет свое объяснение. Важно понимание механизмов, двигавших гигантскими историческими силами в 1917 году — от Февраля до Октября.
Но для «потрясенного сознания» доктора Пироне (впрочем, не для него одного) зловещие фигуры этих «иудеев», как правило в откровенно карикатурном облике, заслоняют суть грандиозных и страшных событий.
Вот консул Пироне посещает Смольный и встречается с Урицким. Это первые недели после переворота, правительство еще в Петрограде, а Урицкий еще не председатель петроградской ЧК.
«Урицкий <…> маленький уродливый человечек с жестким и злым взглядом, чертами лица и речью, характерной для евреев низшего сословия…»
То, что Урицкий «маленький и уродливый», пусть останется на совести мемуариста. А вот что касается «низшего сословия» с соответствующей речью, мемуарист явно ошибается и ставит под сомнение все остальное. Урицкий закончил классическую гимназию, а затем юридический факультет Киевского университета и никак не мог походить на еврея «низшего сословия» из местечка.
Когда доктор Пироне писал воспоминания, он знал, что Урицкий возглавлял Петроградскую ЧК, и это не могло не отразиться на его ретроспективном восприятии.
Нет оснований идеализировать большевика Урицкого, одного из активных организаторов Октябрьского переворота. Но справедливости ради можно сказать, что Урицкий был противником практики заложничества и бессудного террора, и массовые расстрелы сотен заложников начались после его смерти, когда петроградскую ЧК возглавил Глеб Иванович Бокий, человек дворянского происхождения…
Мемуаристу было суждено встретится и с Троцким, с которым они беседовали на французском и который не вызвал у него симпатии из-за своего злобного вида, а главное, с неким Залкиндом, одним из «второсортных евреев», прибывших «из разных уголков», который принял консула, «ерзая и суетясь на стуле». Но консул не знал, что «уголок», из которого явился этот очередной карикатурный персонаж, назывался Парижем. Залкинд десять лет пробыл в эмиграции, окончил Сорбонну, имел диплом доктора биологии и знал все основные европейские языки.
Надо признать, и читатель в этом еще убедится, прочитав продолжение публикации, что у Раффаэле Пироне были все основания предъявлять самый суровый счет большевистским деятелям разного уровня. Его «потрясенное сознание» сконцентрировалось на «фанатичных иудеях» — и можно понять его специфический «политический антисемитизм».
Доктор Пироне очень удивился, если бы узнал, что в составе первого большевистского правительства — в Совнаркоме, возглавляемом Лениным, — из пятнадцати народных комиссаров, осуществлявших реальное управление страной, евреем был только один — Троцкий.
Можно повторить: воспоминания Раффаэле Пироне, несмотря на все его субъективные особенности, при соответствующем подходе являются ценным историческим источником.
Ред.
1. Мельгунов С. Красный террор в России. 1918—1923. Нью-Йорк, 1989. С. 154.
2. Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. Лондон, 1990. С. 201.
*
В июне 1904 года был убит генерал Бобриков[1], губернатор Финляндии, сторонник решительного сокращения пределов финляндской автономии.
Все находились еще под впечатлением этого нового политического преступления, когда в конце июля на Измайловском проспекте в Петербурге убили министра внутренних дел Плеве[2], которого считали ответственным за еврейские погромы в Кишиневе и Кременчуге[3] и убийства армян на Кавказе[4]. Справедливо это обвинение или, может быть, это было убийство, спровоцированное скорее низким, нежели благородным, чувством мести, как было заявлено, — Плеве слишком ненавидели, чтобы тратить время на споры о нем. Тем более что другое событие совсем противоположного толка, произошедшее в то же время, отвлекло внимание народа.
В начале августа 1904 года родился долгожданный наследник трона[5]. Прошли главные ликующие демонстрации, но при этом распространялись также поношение и едкая сатира, которые никого не щадили (доставалось и Филиппу[6], не обошли вниманием и паломничество императорской семьи годом ранее к могиле старца Серафима Саровского с молитвами о даровании сына). А еще появилась возможность для выплеска чувств у тех, кто не испытывал симпатии к «немке», как называли императрицу Александру.
Место Плеве занял князь Святополк-Мирский[7]. Его назначение в Министерство иностранных дел многие называли «весной России». Он, со своими либеральными идеями, насколько тогда возможно было иметь таковые министру автократии, чтобы не прослыть врагом царя, признал единственное спасение режима в том, чтобы быть в согласии с народом, и без колебаний посоветовал царю разрешить проведение Земского съезда, до этих пор запрещенного правительством. После долгого увиливания от этого вопроса было разрешено «частное совещание земских деятелей» в Петербурге с 19 по 21 ноября 1904 года.
Голоса собрания, сформулированные в меморандуме, резюмировали скромные просьбы бόльших гарантий прав граждан и политических свобод. Неадекватные просьбы. Князь Святополк после «Кровавого воскресения» вынужден был уйти в отставку; а правительство давало пустые обещания реформ. Тем временем 1904 год заканчивался падением Порт-Артура (крепость продержалась пять месяцев), а 1905-й начинался поражением в Мукдене.
Среди рабочих Петербурга, многочисленных, поскольку в городе было много заводов и фабрик, и более разнообразных по этническому составу, чем в Москве, всегда распространялись антимонархические и антиправительственные идеи, особенно среди нерусских. В 1904—1905 годах усилилась революционная пропаганда; газета «Искра», прежде выпускавшаяся подпольно на литографических листках, начала появляться в печати; рабочие организовались, у них были свои советы на фабриках, свои круги, свои ораторы и агитаторы. Один из них — священник Гапон[8], который 22 января 1905 года с крестом в руке вел с фабричных окраин к императорскому дворцу многотысячную толпу рабочих, желающих вручить царю Николаю II (как и другие толпы далеких предшественников) просьбу о предоставлении российскому народу толику той свободы, на которую тот чувствовал себя созревшим. Петиция была составлена эсерами, ее содержания участники манифестации не представляли, думая, что идут подавать жалобу на плохие условия труда, хотя речь шла о созыве Учредительного собрания; в случае отказа властей от принятия петиции Гапон предлагал эсерам выкинуть красные флаги и использовать ситуацию для организации массовых беспорядков.
Этот людской поток состоял из рабочих и студентов, мужчин и женщин, которые пели гимн «Боже, царя храни!». Жандармерии, которая не хотела или не могла препятствовать тому, чтобы эта толпа, продвигавшаяся с окраин, заполонила центр города, удалось остановить ее — по мере того, как она продвигалась к Дворцовой площади, и, сдавливая и напирая, преграждать путь всякому, кто хотел бы отделиться от толпы и отступить.
На Дворцовой площади встречал их не добродушный и снисходительный царь-батюшка, а приказ жандармерии немедленно разойтись, вскоре после которого раздались многочисленные ружейные залпы. Известно, что около 800—900 человек было убито или ранено. Еще говорили, что стрелять в безоружных людей приказал великий князь Владимир, главнокомандующий войсками округа. Но вспоминалось также и покушение на царя во время крещенской службы того же года, когда, во время чина освящения реки, на котором он присутствовал — невдалеке от Зимнего дворца, в Петропавловской крепости, во время артиллерийской стрельбы одно из орудий выстрелило картечью, которая едва полностью не разрушила павильон, в котором находились царь с клиром.[9]
22 января стал днем «Красного воскресенья»[10] Петербурга: зловещая кровавая вспышка, которая последовала вскоре за «весной надежд» князя Святополк-Мирского.
Священник Гапон исчез. Потом узнали, что 28 марта 1906 года он был повешен; кто-то говорил, что революционерами — из-за подозрения в том, что он — провокатор от полиции, приведший народ на бойню; другие говорили, что самой полицией — за то, что проводил агитацию среди рабочих с настоящим революционным духом.
Правительство приняло меры предосторожности; на фабриках были распущены рабочие союзы и профессиональные корпорации, из Москвы вызваны известные своими реакционными идеями обер-полицмейстер Трепов[11] и министр внутренних дел Булыгин[12], чтобы навести порядок в Петербурге и России. Они учредили «черную сотню»[13] и другие ассоциации «настоящих русских», разного рода церковников, окруженных уголовниками, которые занимались тем, что защищали трон и алтарь, отвечая контрреволюционным насилием на революционное насилие террористов: око за око, зуб за зуб![14]
Нападения на студентов Петербурга, Москвы, Казани были частично провокациями, отчасти актами мести этих банд; произошли убийства армян в Батуми и в Баку. С другой стороны, революционеры не бездействовали, подстрекали на бунт (например, восстания горцев на Кавказе[15]), а в феврале 1905 года подготавливали убийство великого князя Сергея[16] в Москве. Это правда, что великого князя ненавидели за его реакционные настроения и за его поведение. Тем не менее акция произвела впечатление из-за смелости конспираторов, которые наносили удары по все более высокопоставленным лицам и, кажется, встряхнули властей предержащих — еще и потому, что в печати рядом с теми, кто говорил о необходимости более жестких репрессий, появлялись и протестующие голоса. В результате, однако, на словах давали новые обещания, а на деле усиливали репрессии. С разрешения правительства повсюду проходили конгрессы инженеров, врачей, потом адвокатов — так называемые научные конгрессы, которые в меньшей степени занимались техническими проблемами, а в большей экономическими и формировали политические голоса все более радикальной окраски. Однако власти не придерживались твердого курса; даже идя по пути реакции, они колебались и, несмотря на заявления о своей силе, не осмелились противостоять нарастающей волне.
В мае — июне 1905 года, находясь под впечатлением поражений на Востоке, в Москве собрались земства, и князь Трубецкой представил Николаю II позицию конгресса, члены которого просили учредить национальное представительство, видя в этом единственный выход из тяжелой внутренней и внешней ситуации России. Заверения в том, что пожелания будут услышаны, были приняты с недоверием, и в то время как японская кампания становилась все более разрушительной — от поражения при Мукдене до сражения при Цусиме, в котором Россия потеряла остатки своего флота, борьба между революционерами и правительством становилась более интенсивной.[17]
Волнения моряков Балтики в Либаве[18], Риге и Кронштадте, на Черном море, вылившиеся в открытый мятеж броненосцев «Потемкин» и «Георгий Победоносец» (июнь—июль 1905-го)[19], которые, выйдя из порта Одессы, поплыли в другие порты, призывая к восстанию, и долго маневрировали, не давая возможность захватить их; крестьянские восстания по берегам Волги, грозившие уморить голодом страну; забастовки железнодорожников в Варшаве, продолжавшиеся с февраля, дикие репрессии на Украине и в Балтийских провинциях; состояние блокады в Варшаве с лета по осень; деятельность банд черносотенцев, политические убийства — все это делало внутреннюю обстановку такой тяжелой и запутанной, что была забыта даже война с Японией. И мирный договор, подписанный 5 сентября в Портсмуте, прошел почти незамеченным; мысли всех обратились к Думе, о составе которой уже был подписан декрет[20]. В конце сентября в Москве прошел новый Земский съезд и в первый раз в нем участвовали представители малочисленных народов империи — поляки, кавказцы, народности Сибири.[21] Наряду с проблемами внутренней экономики там обсуждались и такие серьезные проблемы, как вопросы национального языка, запрещенного для национальных меньшинств не только в России, но даже в местах их проживания, — они требовали разрешения пользоваться родным языком; говорилось даже об автономии Польши для обеспечения работы Думы, переключились на мелкие вопросы, но было забыто о главном соглашении, объединившем бы всех в те тяжелейшие моменты.
*
17 октября 1905 года Николай II опубликовал знаменитый «Манифест о свободах»[22], щедро подаренных российскому народу, и предложил конкретные реформы, которые должны были быть осуществлены во внутреннем управлении и в аграрной экономике. Одновременно с этим объявлен созыв Думы — общее совещательное собрание, которое проводили в России в предыдущие эпохи и с традициями которого хотели вновь соединить избираемое национальное представительство. Не этого, однако, хотели и не на это надеялись главные политики, особенно профессора права из Москвы и Петербурга, для которых представительство должно было иметь больше сходства с западными парламентами. Однако если император и отдавал такие приказы, то те, у кого устанавливаемые новые порядки отняли бы привилегии и благополучие (консерваторы, высшее духовенство, русско-немецкая аристократия, все убежденные сторонники самодержавного режима), оказались едины в пассивном противостоянии исполнению императорских приказов, в провоцировании или поощрении восстаний и мятежей, чтобы показать, что российский народ не созрел для свобод или что, почувствовав ослабление тормозов, обратился бы к анархии и, в общем, далеко не созрел для свобод, которые ему обещали предоставить. Стало известно о существовании подпольной типографии в помещениях Департамента полиции в Петербурге, печатавшей прокламации, предназначенные для провинции, чтобы инспирировать массовые убийства евреев, поляков, армян. Душой этой дьявольской работы был Трепов.[23] Он имел в своем распоряжении большие средства; действовал независимо и абсолютно без ведома министра внутренних дел. Пользуясь также «Черной сотней», «Союзом русского народа» и представителями духовенства, Трепов нанял агентов по всей России, имевших задачу провоцировать или разжигать беспорядки, волнения, привлекая для этого отдельные лица или этнические группы, заранее подготовленные.
Как известно, за царским манифестом последовали резня евреев на юге, провозглашения независимых республик на Кавказе, кровавые мятежи и грабежи в прибалтийских губерниях, беспорядки в Москве и Петербурге, жестокие репрессии, в коих «прославились» люди, на которых потом пала месть революционеров (жертвами их террористических актов, включая тяжелораненных ими людей, в 1905—1907 годах стали примерно 9 тыс. человек); политические убийства генералов и правительственных деятелей, повсеместно — осадные положения.
Министры после царского манифеста были освобождены от должностей, а граф Витте[24] был назначен председателем Комитета министров с поручением сформировать новое министерство, которое должно было осуществить реформы, провозглашенные царским манифестом. Но многие из различных политических групп, выделившихся на Земском конгрессе, отказались участвовать в деятельности министерства, и в результате оно получилось полицейско-бюрократическим, ставшим на путь репрессий, даже более суровых, чем это можно было представить.
В начале 1906 года правительство объявило, что порядок почти восстановлен. Кровь, однако, пролилась: последовали безжалостные репрессии.[25] У всех было убеждение, что самодержавие, несмотря на обещания, а может быть, и добрую волю царя, не уступит.[26]
Сам Витте, оставленный наиболее реакционными министрами, которые хотели освободить путь будущему правительству, в апреле 1906 года уступил место Горемыкину[27]. Он, верный слуга самодержавия, всегда возвращался на пост председателя Совета министров, когда дул ветер реакции, а реакция нуждалась в ширме. Витте, с другой стороны, с его неоднозначной либеральной и консервативной политикой, непременно появлялся, когда смутные обещания свободы вырисовывались вновь. И вот как реакционер, отрицающий все права народа, Горемыкин должен был встретиться с собранием народных избранников. Окруженный министрами и чиновниками, не менее горячими, чем он сам, защитниками самодержавия, он работал над публикацией новых законов, стремящихся ограничить прежние, которые должны быть в компетенции Думы. Этот зачаточный «организм» еще не родился, а чиновники уже задумывали, как задушить его в зародыше или подготовить его смерть от анемии: три раза, прежде чем созвать Думу, они меняли ее полномочия, всё больше и больше их ограничивая.
Однако выборы прошли оживленно — последовала реакция на реакцию. 10 мая 1906 года императорская Дума торжественно открылась. Были в ней следующие представители: крайние правые, ратующие за сохранение целостности автократического режима; монархисты; националисты (германофобская славянофильская православная партия, отличавшаяся от предыдущей аграрной политикой, экономическими уступками и признававшая права крестьян); умеренные конституционалисты, в том числе октябристы, которые были за полное применение программы реформ, изложенных царем в манифесте (готовые к аграрным реформам в пользу крестьян, они выступали против автономии инородцев); конституционные демократы, обозначавшиеся сокращенно «К. Д.», или «кадеты» (конституционная партия по названию, а по факту радикальная, желавшая, чтобы парламент избирался волей народа, министры избирались из ее членов и были ответственными перед собранием, партия, выступавшая за широкие земельные реформы и автономии для инородцев); наконец, социалисты разных направлений, но в малом количестве и к тому времени четко не разделившиеся.
В ответе Думы на вступительную речь императора уже были признаки ее тенденций, гораздо более воинственных; это проявилось с первых же заседаний — в оживленных нападках на правительство. Началось с обвинения в том, что оно держало в своих руках сеть провокаторов; выразили протест против смертной казни и чрезвычайных законов, за которые, как сказал Столыпин, министр внутренних дел, нужно цепляться в ожидании новых. Дума затеяла настоящий процесс против правительства, но делала она это абсолютно неполитично, и это имело пагубные последствия для первых ростков свободы. Дума, вопреки тому, что считали избранные, по-прежнему являлась мерой внутренней политики — собранием, да, но избираемым по воле царя, а не представительством, выражающим волю граждан. В России даже после манифеста 17 октября не было граждан, а всегда лишь подданные — точнее, «верноподданные».
21 июля Дума, слишком революционная, не отвечающая целям, для которых ее созывали (в смысле разработки необходимого для России законодательства), была распущена. В это же время назначили выборы во вторую Думу, которая должна была собраться 5 марта 1907 года. Горемыкин ушел в отставку, а Столыпин стал председателем Совета, оставаясь министром внутренних дел. В Петербурге были приняты усиленные меры защиты — первый шаг к состоянию осады; Киев, где восстания и резня происходили с впечатляющим чередованием, готовили к осадному положению.
Как только распустили Думу, кадеты созвали партийное собрание в Выборге (в Финляндии); кроме того, опубликовали в конце июля 1906 года «Выборгское воззвание»[28], которое подстрекало российский народ не платить налоги, отказываться от военных обязательств, не признавать кредиты, взятые правительством за рубежом, если не будет восстановлена первая Дума. Воззвание, представляющее собой одновременно вызов правительству и призыв к восстанию, произвело большое впечатление; оно показалось всем «звоночком» гражданской войны. Столыпин оказывал давление на газеты, типографии, производил массовые аресты, держал всех в страхе и в то же время безрезультатно пытался составить министерство из членов кадетской партии.
Начались студенческие волнения. Научные ассоциации выражали сочувствие и согласие с Выборгским воззванием. Институт экспериментальной медицины, не доходя до этого, не хотел и отставать. Но патриотические чувства, выраженные торжественно в памятном «научном заседании» и мнении, сформулированном Советом, о том, что «свободы, дарованные царем, считались священными и не могли быть упразднены полицейскими маневрами», вызвали возмущение принца Ольденбургского. Он угрожал закрыть институт за совершенный серьезный акт «недисциплинированности» и не препятствовал обыскам полиции, которая не доверяла институту и всегда охотилась за «нелегальной литературой» — вроде той ленинской «Искры», которую студенты и студентки распространяли с большой сноровкой. Начались тяжелые дни. С побегами, арестами, исчезновениями людей. Через несколько дней институт опустел.
Вскоре после Выборгского воззвания реакционеры убили адвоката Герценштейна[29], члена Думы, одного из самых влиятельных членов кадетской партии. Революционеры ответили убийством генерала Мина[30], утопившего в крови московские беспорядки (вооруженный мятеж, подавленный семеновцами), и покушением на Столыпина[31] в особняке на Аптекарском острове в Петербурге[32], когда погибло много людей, в том числе и «авторы» покушения, в то время как Столыпин остался невредим, но при этом пострадали его сын и дочь. Последовали ответные действия с военными трибуналами, преследованием партий и членов первой Думы, особенно социалистов и тех, кто подписал Выборгское воззвание. Иноплеменников не пощадили. Духовенство последовало за Столыпиным в борьбе с революцией. Пострадали многие учреждения Земства, которые были закрыты, а многие видные его представители подверглись преследованию. Вскоре стало не хватать тюрем из-за огромного количества арестованных. Сибирь стала вновь заселяться изгнанниками.[33]
В таких условиях Столыпин подготавливал выборы во вторую Думу; в то время как министр финансов Коковцев[34] символизировал своей персоной упадок российской экономики, разрушенной войной с Японией, страна находилась практически в состоянии внутренней анархии, к тому же с «убитым» сельским хозяйством.
Между тем судебные процессы, которые «плели» военные трибуналы с превентивным приказом об осуждении подозреваемых, пролили свет на то, что покушение на Столыпина было совершено новой организацией, члены которой называли себя «максималистами» (именно тогда о них начали говорить), чья программа была направлена на реализацию максимальных постулатов социализма. Большинство «экспроприаций» — так назывались громкие ограбления, имевшие место в то время — исходили от нее и были совершены с целью создания революционного фонда, который в ноябре 1906 года, если верить тому, что говорили, составлял миллионы рублей. Одна из таких «экспроприаций», которая произвела наибольшее впечатление, была совершена в конце октября 1906 года среди бела дня в Фонарном переулке[35], расположенном в центре Петербурга; почти полмиллиона рублей, которые из Госбанка направлялись на железную дорогу, были изъяты в одно мгновение дерзкими участниками команды «экспроприаторов».
«Боевая организация» революционных социалистов распалась; ее заменили «летучие отряды», которые помогали максималистам в экспроприациях. И террористические акты продолжались. Делом их рук было убийство графа Игнатьева[36], коменданта Императорского дворца, совершенное в конце 1906 года; позже — петербургского градоначальника генерала фон дер Лауница[37], произошедшее прямо в Институте экспериментальной медицины 3 января 1907 года на открытии новой клиники кожных болезней. Церемония обещала быть радостной. Мало посторонних: только представители правительства или гражданской власти; остальные — все знакомые: сотрудники института, профессора медицинского факультета, академики. Для придания церемонии большей торжественности прибыли принц Ольденбургский и принцесса Евгения Максимилиановна[38]. Принц, примирившись с институтом, вернулся к своему любимому детищу. Принцесса, образованнейшая женщина, член Академии наук, «почетный сотрудник» института, приехала после долгого отсутствия из-за проблем со здоровьем. Принимая поздравления в ожидании начала службы в церкви, она приветливо общалась со всеми. Я был представлен ей, и в ответ она спросила меня по-французски: «Вы итальянец? А мы с вами немного родственники!» Я был поражен! Но она посмеялась в ответ на мое удивление и продолжала: «Да-да, итак, мы родственники с Италией: во мне немного крови от Саксонских и Виттельсбахов, как у вашей очаровательной Маргариты.[39] Кстати, вы меня понимаете?» Конечно, я понял и как итальянец, разумеется, гордился. Очаровательная? Действительно, Маргарита Савойская была такой — в тот момент мне показалось, что я снова видел ее, когда она выезжала в карете из дворца Каподимонте для прогулки вдоль моря и отвечала своей незабываемой улыбкой на приветствия неаполитанцев, стоявших вдоль улицы Толедо, или нас, студентов, на улице Караччоло.
Но вот началась служба. Разговор был прерван, а вместе с ним и неаполитанские фантазии. Мы все пошли в церковь. После религиозной церемонии и благословения новых помещений спустились с четвертого этажа здания, где находилась часовня, на второй, где ожидалось почетное чаепитие. Лауниц доминировал над всеми, будучи высоким человеком крепкого телосложения; он сделал несколько шагов, когда послышались три приглушенных выстрела; и в одно мгновение мы увидели, как этот колосс резко обрушился; упав, он загородил всю неширокую лестницу своим телом. В то же время офицер жандармерии из свиты молниеносным жестом нанес удар по голове стрелявшего, который следовал за Лауницем, и расколол ему череп. Ужасная сцена: с одной стороны — огромное тело Лауница, которое надрывно хрипело, скованное тесной военной униформой; с другой — убийца, в сидячем положении, на две ступени выше, оцепеневший от судорожно сведенных мускулов в результате удара по черепу, с руками, обхватившими голову в последнем инстинктивном акте защиты. И кровь, которая стекала и размазывалась по белоснежным стенам и мраморной лестнице. Позже стало известно, что убийца был социалистом-революционером по фамилии Кудрявцев, связанным с почти мифическим — из-за его вездесущности — знаменитым Азефом[]40, сменившим Гершуни и державшим в руках нити российского терроризма.
Вторая Дума была переизбрана, и, несмотря на усилия Столыпина, — с подавляющим большинством социалистов. Она была открыта без всякой торжественности 5 марта 1907 года. И тут же разгорелась борьба между ней и правительством по аграрному вопросу, в которой, в то время как социалисты и кадеты предлагали экспроприацию царских поместий, имущества государства и богатых владельцев, правительство выступало против. Последовали запросы о злоупотреблениях власти; о зверствах и жестоком обращении, которым подвергались заключенные в тюрьмах. И дискуссии заканчивались вотумом недоверия правительству. Говорилось и о покушении на царя. В предполагаемой подготовке теракта участвовали два латышских депутата (социал-демократа); против них и их фракции было возбуждено уголовное дело, и судебная власть потребовала их явки в суд. Дума хотя и не смела решительно отказать, все же колебалась. 16 июня 1907 года она была распущена.
В тот же день был опубликован новый закон о выборах, чтобы, насколько это возможно, убрать из правительства нежелательные элементы. Осень 1907-го — третий созыв Думы, которая стала гораздо более уступчивой. Но даже эта уступчивость, а она могла являться и признаком искреннего желания сотрудничать с министрами при реализации программы 17 октября, была ослаблена тем фактом, что в придворных кругах и правящих сферах преобладали влияния, противоречащие всякому обновлению политической жизни России. Там не было никакого желания уважать обещания, «вырванные» у императора «экзальтированными фанатиками» под «угрозой насилия». Там считали самодержавный режим неприкосновенным; повторяли «Sit ut est, aut non sit» («Да будет так или не будет вовсе» лат.
); не верили в необходимость национального представительства; демократические реформы были бы возвращением той власти божественного права, которую преданное старое дворянство и привилегированные лица должны защищать от всего, даже от «чрезмерных нежностей» или «сентиментальностей» «царя-батюшки». С другой стороны, раны Русско-японской войны заживлялись; по крайней мере боль утихала. Правда, экономические условия в стране ухудшались; но разве Россия не была обеспечена в изобилии природными богатствами? Следовательно, не будет никаких реформ, тем более демократических, благо что гидра революции казалась укрощенной.
Реакция восторжествовала. Неожиданно наступило затишье.
О событиях 1905—1907 годов говорили всё меньше и меньше; вспоминали как о кошмаре, о котором хотелось забыть любой ценой, если бы о нем не напомнило убийство Столыпина в сентябре 1911 года[]41: поздняя, но обдуманная месть революционеров. С этим занавес опускался на трагическом прологе. Страшная трагедия, с теми же «dramatis personae» («Действующие лица» лат.), пришла позже.
III
1914—1916
9. ВОЙНА
1 августа 1914 года царь издал «воззвание к русскому народу», где изложил причины, которые привели Россию к вступлению в войну, объявленную Германией, союзницей Австрии, уже воюющей с Сербией, после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, произошедшего в Сараево 28 июня.[42]
В Петербурге ощущалось некоторое облегчение, как в начале урагана после многих дней удушливой жары. И жара была долгой; напряженность людей достигла высшего накала, что отразилось в том летнем меморандуме 1914 года, поэтому неизбежной, судьбоносной казалась война с Германией.
Давно уже газеты, более или менее зависящие от правительства, начали кампанию против Германии. Они не упускали возможности для распространения и разжигания антинемецких настроений или обсуждали вероятность войны. В 1914 году антинемецкая одержимость достигла своего пика; повсюду видели, так или иначе, руку Германии, готовой навредить России; даже частые забастовки фабрик, как говорили, поощрялись и поддерживались немецкими агентами. Было в этом, пожалуй, немалое преувеличение. Но не вызывает сомнений, что газетная кампания исходила от комплекса факторов, усугублявшихся из года в год.
Война, в которой Россия, казалось, участвовала по идеологическим причинам, на самом деле была для русских националистов борьбой за освобождение величайшего из славянских народов от тевтонской гегемонии — стихийно возникло название «Вторая отечественная война». Это было чем-то гораздо бо́льшим, чем патриотическое самовосхваление или всеобщее бахвальство.
Немецкое преобладание в России, однако, не было недавно возникшим; оно брало свое начало в далеком прошлом и относилось к тем западным влияниям в искусстве, науках, литературе, культуре, русской мысли, которые, начавшись в XVI веке и уже будучи известны во времена первых Романовых, безмерно усилились при Петре Великом. Его смелые «реформы», с помощью которых, как ему казалось, он сможет тотчас привести русский народ к высотам западной цивилизации, широко открыли двери Московской Руси иностранцам — «цивилизаторам», которые в большом количестве прибывали в Россию с Запада. Но знаменитое «окно», в большей степени, чем в другие страны Европы, открылось в Германию, чьи растущие капиталы вкупе со специфическими качествами немцев «Kulturträger» («Носители культуры» нем.) все более и более внедрялись в общество. Длинная вереница немецких принцесс, поставлявшихся к царскому двору в качестве жен наследников, закрепила и обеспечила превосходство над другими иностранцами; привилегии, которыми принцессы широко пользовались при дворе, в конечном итоге привели к тому, что немцы стали практически хозяевами на Руси. Может быть, они и цивилизовали Россию, но их цивилизация не была «зародышем», способным питать русский народ и дать ему импульс к прогрессу. Слишком много различий было между природой закваски и массой, которую надо было ферментировать. Цивилизованность была лишь налетом, лакировкой; и там, где она пошла чуть дальше поверхности, она не развила русского, но германизировала славянина. За первыми немцами последовали другие, приглашенные или приехавшие по собственному желанию; и это продолжалось вплоть до кануна войны, определяя то немецкое господство во всех российских сферах деятельности, которое бросалось в глаза, наряду с остальным, в том числе из-за множества немецких фамилий в России.
Немецкие фамилии встречались еще в середине XX века даже в деревнях; но в огромном количестве — в аристократии; немцы на высоких государственных постах, в армии, в военно-морском флоте; немецкий двор; немецкая династия; немцы в промышленности и в торговле. Правда, многие из этих немцев, особенно из высшего сословия, считали себя русскими, особенно если они приняли православие. Но в глубине души они чувствовали себя не меньше немцами, чем другие, которые составляли подавляющее большинство: немцы по имени и по факту из великой Германии, все «зацементированные», как в касте, с врожденной убежденностью в своем превосходстве, — поэтому они смотрели на русского с таким жалостливым снисхождением. И под их влиянием все копировалось с Германии — сельское хозяйство и фабрика; лаборатория и школа; в особенности доминировало это копирование — в учителях, в доктринах, в программах, в техническом обучении. К Германии как единственному маяку науки и культуры на протяжении многих лет были прикованы взоры российской молодежи, вышедшей из подобных кузниц и до сих пор жаждавшей обучаться. Что удивительного, если эти русские стали, в свою очередь, естественными помощниками немцев в опутывании России германскими сетями? Это было медленное моральное завоевание.
А как же систематическое материальное завоевание, гораздо более серьезное? Если первое оставалось скорее в области возвышенного, второе часто приобретало формы систематической эксплуатации (выжимания, использования). Кто не знал о сети деловых, экономических, индивидуальных, коллективных интересов, наброшенной Германией на Россию — нередко в согласии с правительством? Порой меня спрашивали, как после десятилетий германской экспансии Россия еще не была поглощена Германией?..
К ним добавились другие и более значительные причины из-за освободительной войны — и это были цели германской политики, несовместимой с целями и чаяниями российской. И среди прочего не стремилась ли Германия начиная с Бисмарка всегда подталкивать Россию к Дальнему Востоку, чтобы держать ее подальше — победившую или побежденную — от Европы, от Турции, от Малой Азии, к которым Россия не могла не стремиться в силу своих притязаний на свободный доступ к морю, усилившихся после злополучной Японской войны? И как медленно и сложно она пыталась добраться и удержаться там! Защита южнославянских братьев, «братушек», освобожденных от турецкого ига ценой крови; возвращение православных святых мест; неразбериха в Малой Азии со всеми связанными с ней этническими и экономическими проблемами были шахматными досками, на которых велась своя терпеливая игра; и ей время от времени препятствовали Франция, Англия, но в основном Германия — Германия все более агрессивная, Weltpolitik («Мировой политикой» нем.). Поэтому пришло время покончить с этим, чтобы не задохнуться.
О войне ходили многие другие странные слухи, и они повторялись с такой настойчивостью, что приходилось гадать, не было ли в них хоть какого-нибудь зерна истины.
Говорили, что к войне с Германией имели отношение придворные интриги; что партия славянских принцесс — Анастасия и Милица Черногорские и Елена Сербская, жены великих князей Николая Николаевича, Петра Николаевича и Иоанна Константиновича — одержала победу над германской партией, возглавляемой императрицей Александрой и втянувшей Россию в войну. В чем хотели видеть доказательство назначения великого князя Николая верховным главой российской армии.
Тогда говорили о «франкофилии» других великих князей и государственных деятелей; франкофилии, на самом деле проистекающей гораздо больше от ненависти к императрице Александре, как это было в случае с семьей великого князя Владимира, дяди царя, чем от истинного чувства. В любом случае говорилось, что эти великие князья влияли на императора, который еще пытался в своих телеграммах Вильгельму II предотвратить катастрофу.
Было также «англофильское течение» лучшей части торгово-промышленного круга, одинаково далекое от немцев и евреев, основных держателей торговли; течение, которое к 1914 году казалось утвердившимся как реакция против германофилии высших классов, и в результате оно слилось с народом в ненависти к немцам. Эти и другие слухи распространялись о войне в августе 1914-го, и, вполне вероятно, что не все — или не во всём — они были плодами необузданной фантазии.
Но в какой степени Россия, придя на помощь сербским «младшим братьям», как это она делала в прошлом для болгар, была в 1914 году в военном отношении готова к войне с Германией, которую ее государственные лица считали неизбежной, никто не осмеливался даже задаться вопросом. «Величие страны», ее «огромные ресурсы», «большие человеческие ресурсы» — аргументы, которые следовало скрывать не только от малоинформированного большинства, но даже от осведомленных людей. Телеграммы, которыми русский царь и император Германии продолжали обмениваться, когда страны находились уже в состоянии войны, были лишь историческими документами, доказывающими слабый, нерешительный, колеблющийся характер Николая II. Кто знает, являлись ли его «нерешительность» или «колебания» перед катаклизмом, который вот-вот должен был разразиться, признаком или отражением более трагической реальности — контраста между политическими обстоятельствами, дававшими России возможность достижения ее многовековых устремлений, и военной ситуации — не равных политической подготовке к войне?
В Петербурге после отъезда австрийского и германского посольств началось изгнание старейшин соответствующих колоний, интернирование остальных, конфискация имущества у самых богатых, среди которых было немало немцев. Был изгнан среди прочих консул Италии, который был очень известным немецким купцом.[43]
Не то чтобы российское правительство могло этим нанести удар по Италии или стремилось это сделать; но вследствие этого об Италии начали говорить и обсуждать ее публично и в частном порядке.
«Что сделает Италия? Какова ее позиция?» — эти вопросы стали основной темой, вокруг которой давала волю своей фантазии публика в частных разговорах, клубах и газетах. На карикатуре, опубликованной в юмористической газете в начале 1915 года, Италия была изображена спящей. Кто-то писал «Она найдет какую-нибудь комбинацию» или «Это страна Макиавелли».
Самые солидные газеты, «Новое время» и «Биржевые ведомости», пели хором, хотя и проходя различные этапы. Когда Италия объявила нейтралитет, начались восхваления политической мудрости нашей страны. А когда нейтралитет стал казаться длительным, это были советы, лесть, обещания участия Италии в разделе «медвежьей шкуры», особенно в момент наступления российской армии в Галиции и взятия Львова. Но, поскольку Италия не двигалась, последовали, уже в третий раз, дерзкие угрозы в адрес нашей страны, которая хотела «таскать каштаны из огня чужими руками»[44], что она «ничего не получит» или что она «заплатит за это». Приписывали Сазонову[45] фразу, что «Италия пришла бы на помощь победителю». Правда, и о Франции говорили «Она будет биться до последней капли крови… русской», и о России, которая была «vache à traire» («Дойной коровой» фр.). Франции. Так или иначе, взлеты и падения прессы по отношению к нам были отражением суждений и речей, которые ходили о нас в высших эшелонах. Вначале расплывчатые и лестные, после продвижения русских в Галиции[46] разговоры приобрели тон угроз. Суждения, которые всегда несли отпечаток плохо скрываемого убеждения в слабом политическом значении Италии, малой ценности итальянского солдата. И по-другому быть не могло. Точно так же как в Италии, имели место неадекватные и преувеличенные представления о величии и мощи России, полученные по большей части из-за неосведомленности (и по меньшей — из-за легенд); и в России Италия по-прежнему больше всего ассоциировалась с именем Суворова, «князя Италийского», а не с именем Ламарморы[47], героя Крымской войны, о которой до сих пор говорили как о дерзости пигмеев против славянского колосса. Это была Италия Адуи[48], эмигрантской бедноты; короче говоря, Италия, по отношению к которой позволительна двойная игра обещаний и мысленных оговорок Сазонова, в душе всегда враждебного и недоброжелательного к нам, как бы он ни утверждал обратное.
Между перемирием и тревогами (война дошла до моей семьи, как и до многих других) прошла зима 1914—1915 годов. Поражения русских войск у Мазурских озер после Танненберга и Сольдау[49] уже нельзя было скрыть. В Галиции, однако, после грандиозного наступления положение продолжало оставаться весьма перспективным[50]; настолько, что 24 апреля 1915 года Николай II триумфально вошел в Леополис, переименованный во Львов[51]. Но это был не более чем сценический эффект, потому что русские уже отказывались от занимаемых тогда позиций на Карпатах. Император должен был немедленно покинуть Львов; и под натиском наступления Германии в Польше началось отступление из Галиции, завершившееся затем разгромом.[52] Россия тогда потерпела поражение, а для Галиции начался период мученичества.
Когда русские, претендующие на исторические права на Галицию, отняли ее у Австрии, был слышен гимн радости за освобождение братьев по ту сторону границы — от тройного — австрийского, польского и католического — рабства. Националисты ликовали, когда сбылась мечта об объединении славян через границу с Великой Московией. Империалисты уже говорили о границах России от Тихого океана до Адриатики и о завоеванной Галиции как о первом шаге к этой новой мечте Карла V[53]. Правда, воины великого князя Николая, войдя во Львов, разоряли и грабили — как на вражеской земле — так, что против варварского уничтожения библиотек и архивов, имеющих большое историческое значение, поднимались даже голоса протеста в Петроградской Академии наук (столица была переименована указом от 1 сентября 1914 года, дабы восстановить ее характер в самом имени славянском, до сих пор затемненном этим голландским «бургом»). Верно и то, что разграбление города должно было быть неслыханным, если в Петроград в семьи офицеров, воюющих в Галиции, попадали самые разные предметы — картины, фарфор, столовое серебро, кружева, шелковые платья, даже женское нижнее белье, которые не стеснялись демонстрировать чуть ли не как военные трофеи. Верно и то, что «массовые возвращения» галицийских «униатов»[54] в Православную церковь во многом были подготовлены золотом для уступчивых и жесткими мерами для упрямых. Несомненно то, что, как только русские овладели Галицией, газеты не уставали твердить о радости русинов, наконец почувствовавших себя свободными; о сердечном желании «униатов» порвать с ненавистным Римом и латинской ересью и вернуться в лоно Православной церкви, древней матери; и, следовательно, о возвращении целых деревень униатов в православие. Золотой век наступил в Галиции при помощи России. Но в тот момент, когда русины по случаю праздников Рождества и Крещения, столь торжественных в Восточной церкви, могли проявить свою радость от чувства двойного освобождения в политике и религии, а храмы, спасенные от компромисса с Римом, должны были бы исполнять благодарственные песнопения Богу за победы русских, газеты давали понять, что Львов, столица свободной Галиции, пребывал как будто в трауре, без признаков праздника; церкви опустели. «Рождество и Крещение во Львове были грустными, и только в скромной католической часовне богослужения в рождественскую ночь вызывали умиление верующих», — писала газета «Вечернее время» 9 января 1915 года в статье о «Рождестве во Львове». Горькое наблюдение и почти печальное предзнаменование. Империализм ультранационалистов стремился к тому, чтобы царь любой ценой поехал во Львов, и Николай II прибыл туда, но немецкая пушка уже гремела все громче и все ближе; наступил разгром. Военный врач Третьей русской армии при отступлении из Галиции писал:
«Нужны были бы Данте и Иеремия, чтобы суметь передать страдания, невыносимые испытания этого отступления. Единственная узкая дорога, по которой двигались войска, и почти миллион беженцев: люди, давно покинувшие свои дома, скрывавшиеся в лесах от гнева и мести старых и новых хозяев. Бесконечная дорога. Та немногая пища, которую можно было раздобыть, была скудной и не горячей. Ночной отдых был небезопасен, потому что вражеские летчики сбрасывали бомбы на беженцев, и среди всего этого свирепствовала холера…»
*
Отступление из Галиции еще продолжалось, когда 24 мая 1915 года Италия вступила в войну.
В Петрограде состоялась мобилизация итальянцев; и я выразил послу желание вернуться в Италию. Он ответил, что отправление в Италию займет какое-то время, и что между тем я мог бы быть более полезным в России; он же подумал обо мне в качестве претендента на должность консула, которую и предложил. Я отказался, сославшись на абсолютную неподготовленность к таким разнообразным и далеким от моей обычной работы функциям, еще более сложным в обстоятельствах того момента. Он не хотел об этом и слышать, сказав мне, что не время спорить, что консул «научится в процессе работы», и в середине июля поручил мне управление консульством. Через полгода, 1 января 1916 года, я получил официальное назначение. Таким образом, я был консулом Италии в Петрограде в самый мрачный период войны и тем паче революции, которая обозначила прекращение царского режима.
Вступление Италии в войну вместе со странами Антанты[55] вызвало энтузиазм в Петрограде. Многочисленные шествия прошли перед посольством с развевающимися флагами и патриотическими гимнами. Звучали хвалебные песни в адрес Италии; печатались книги, посвященные ей; каждый итальянец стал другом всей России. Очень популярна была открытка с изображением Виктора Эммануила III в форме 5-го уланского литовского полка (почетным полковником которого он был) — как противопоставление карикатуре на Вильгельма II.
А для меня наступили напряженные рабочие дни, которые следовали без передышки, и им не видно было конца.
Итальянские беженцы из глубинок России, которые пытались добраться до Италии, «ирредентисты»[56], чье положение было одним из самых драматичных (считавшиеся Россией австрийцами и потому преследуемые как враги, они, еще не являвшиеся гражданами Королевства Италии, без нашего официального покровительства оказались чуть ли не вне закона). Я взял инициативу в свои руки и предоставил им охранные документы, возложив на себя ответственность, о чем никогда впоследствии не пожалел. Помню слезы на глазах многих старых трентинцев, когда они их получали. А еще было Благотворительное общество, которое я продолжал возглавлять, несмотря на то что покинул его после назначения в консульство; и, наконец, — ежедневная кабинетная работа и желание делать ее максимально скрупулезно. При этом из-за войны увеличивалась занятость в институте — поскольку помимо службы в антирабической лаборатории у меня была также работа в секции патологической анатомии. И все же, когда наступала вечерняя усталость, я был доволен своим днем; и в надежде на завтра, которое принесет покой, дни летели незаметно.
*
Отступление из Галиции ознаменовало поражение России, хотя многим так не казалось. Россия ушла из Галиции из-за отсутствия военных резервов, и с тех пор они не восполнялись — по крайней мере для того, чтобы попытаться предпринять мощное наступление против австро-германцев; на фронте среди солдат царило уныние, в то время как за их спинами плелись интриги и готовилось предательство, и это через министров и генералов доходило до двора, до императрицы, до Германии. Газеты перешли от завуалированных намеков к открытым обвинениям; и, в то время как вина за разгром Галиции пала на генерала Сухомлинова[57], военного министра, и на тех, кто был вокруг него, в разгроме в Августово, особенно в падении Ковно в августе 1915 года, оставленном немцам почти без защиты, обвинили полковника Мясоедова[58], назвав его предателем. Сухомлинов был отозван, Мясоедов приговорен к смертной казни. Но воспоминание об этом еще не утихло, когда осенью 1915 года газеты снова начали писать о предательствах, которые замышлялись в высоких кругах; были намеки на близкое окружение двора, особенно царицы Александры, открыто обвиняли Распутина, имя которого до этого произносили шепотом — как имя человека, весьма близкого к императрице, над которой он обладал пагубной властью. Ему приписывали влияние на смену либеральных и националистических министров на других — общеизвестных германофилов, отдаление великого князя Николая от войск на Западе и переход к командованию войсками на Юге. Каждый день появлялись новые откровения о нем, и каждый раз в этом была замешана какая-нибудь придворная дама или аристократка, или дама из высшего общества, впутанная в развратную жизнь этого человека.
И все задавались вопросом, как получилось, что полуграмотный человек, пришедший из сибирской глубинки, одна фамилия которого говорила достаточно о его нравственных качествах, странник, бродяга, как многие воры и мошенники, каким он и был, развратный и порочный, смог подняться так высоко. И это казалось загадкой, несмотря на всю возню вокруг «русской мистики» и тех заблуждений, к каким она могла привести.
Загадка, конечно, возникла. И вот появляется феномен Распутина — для тех, кто рассматривает его изолированно, как это делали многие и делают до сих пор; но это не так, если поставить его в рамки сект православия и прежде всего «хлыстовщины»[59] — секты «бичевателей», в которой помрачение чувств и возвышение духа, практики животного сластолюбия и евангельские заповеди, мессианское пророчество и вульгарное мошенничество странным образом смешались, чтобы поставить под сомнение непоколебимость человеческого разума.
Православная церковь, далекая от чаяний народа, немало содействовала тому, чтобы он увлекся фанатизмом собственных заблуждений в инстинктивном поиске Божества, в стремлении к возвышенному; не попыталась ни словом просветить, ни силой доводов помочь, поддержать, вернуть заблудших. Она объединилась только с полицией в ее репрессиях. А извращениями были все втайне копошащиеся на периферии православия секты — от самых пуританских до самых непристойных, нашедшие в примитивном мировоззрении грубых мозгов народа и невежественных умах крестьян далекой Сибири, Урала, Волги готовых адептов и ярых последователей. К сожалению, эти секты имели место не только среди простых крестьян. Многие секты из недр темных земель, где они проросли, достигли огней двух столиц и протянули свои ветви к вершинам высшего общества Петербурга и Москвы. Они нашли там тех «интеллектуалок» и аристократок, пресыщенных удовольствиями в беспрерывном поиске новых ощущений, в которых низменные инстинкты легко облекались в «мистику», а тщетные поиски связи с Божественным вне Церкви заканчивались болезненными и смутными суевериями. Ничего более не требовалось для того, чтобы они стали почитательницами, поклонницами странников, старцев, «хлыстов» и их культов, обеспечивавших одновременно удовлетворение и для духа, и для плоти. И это было в случае с Распутиным. Но не по этим причинам он господствовал над царицей, которую даже злейшие враги никогда не могли бы обвинить в безнравственности, а из-за его обаяния, которое действовало так, что в глазах безумной матери он казался спасителем ее бедного больного сына. А кто не простил бы всепоглощающей любви матери к сыну, которому она так и не смогла подарить здоровья? Только вот это не было частным семейным делом, а отражалось на дворе и государстве в самый критический момент их существования.
В мутной атмосфере интриг и коварств политики и войны Распутин казался многим интересующимся очень полезным «инструментом». Германия сразу это почувствовала и воспользовалась этим; и через Распутина, господствовавшего над императрицей Александрой, единственной способной властвовать над своим мужем, пыталась вернуть Николая II под свою власть. Сеть интриг ширилась, грязь поднималась все выше и выше, грозя всех затопить; власть Распутина становилась все более и более пагубной для России. Тогда не только в печати, но и в Думе поднялись голоса против него. В конце ноября 1916 года Милюков[60], глава партии конституционных демократов, произнес речь, которая была настоящим обвинением правительства. Он осуждал растущую дезорганизацию страны, козни министра Штюрмера[61], подстрекавшего к забастовкам на Путиловских заводах с целью вызвать внутреннее замешательство и склонить Россию к сепаратному миру с Германией; говорил о Распутине и его влиянии на назначение министров, все более лояльных Германии. Но это был глас вопиющего в пустыне; сила Распутина росла, и министр внутренних дел Протопопов[62], который, как говорилось, был обязан назначением именно ему, становился все более дерзким. Ситуация в стране обострялась день ото дня — на фоне возобновившихся обвинений прессы и политиков по отношению к реакционным правителям и придворной камарильи, которые все еще чувствовали себя могущественными. И исход войны представлялся все более неблагоприятным, несмотря на подъем духа подразделений, которые по-прежнему доблестно сражались на австрийском фронте. Что-то серьезное, трагическое ощущалось в воздухе в конце 1916 года.
17 декабря Распутин был убит; и сразу стало известно где, как и кем. Труп, найденный в устье Невы, был захоронен в Царском Селе в саду Императорского дворца.[63] После убийства ходили разговоры о письме, написанном в ноябре одной придворной дамой, княгиней Софьей Васильчиковой[64], царице, в котором княгиня уговаривала ее принимать во внимание настроения в стране и отдалить от двора Распутина, порочившего репутацию трона и императорской семьи. Было ли это письмо или нет, но Васильчикову отправили в монастырь в Чернигов по приказу императора «для посредничества в предложениях о сепаратном мире с Германией», чему никто не поверил.
Сохранившийся культ «мученика», поддерживаемый императрицей Александрой, если и был новым аргументом в руках ее врагов, дабы снова опорочить царицу, показал, однако, насколько двор в трагические моменты войны не учитывал чувства народа. К сожалению, все открыто говорили о Николае II как о человеке не лишенном воли, но вечно сомневающемся, находящемся не на высоте момента и событий, которые разворачивались вокруг него с молниеносной быстротой; любящем свой народ, но во всем подчиняющимся царице. О ней — как о душевнобольной, все больше и больше замыкавшейся в себе, захваченной взаимоисключающими «идеями» — манией преследования, мистической религиозностью и материнской любовью, принимавшими в ее случае гипертрофированные формы. О дочерях — предоставленных самим себе существах, в основе своей добрых, но изломанных, возможно, окружающей средой. О многих других — попавших в сеть интриг, вынашиваемых группой реакционных и германофильских правителей или продавшихся Германии, но предательски представлявшихся народу вещающими из недр двора. И действительно, этот двор тому, кто рассматривал его вне гипнотического воздействия и очарования властей предержащих, показался бы жалким союзом бедных, слабых жертв той власти, которую все приписывали или признавали за ним. Создания, не соответствующие весу и силе этого могущества, уж точно не способные использовать ее для намеренного совершения зла, но в равной степени не в силах использовать ее и во благо; несчастные существа, обладающие тем, что является самым жалким и хрупким в человеческой жизни, тогда как им нужно было быть гигантами или героями в то время, в котором они жили.
IV
1917—1919
10. РЕВОЛЮЦИЯ
1917 год начался с оцепенения, в которое впали все после новости об убийстве Распутина, и огромной духовной экзальтации. Националисты жаждали победы; но они понимали, что ее невозможно добиться с таким правительством — частью предательским (на службе у Германии), частью безрассудным (видящим революционные тенденции даже в патриотических стремлениях народа). Появилось много дезертиров среди солдат. Германия, использовавшая все способы, чтобы подтолкнуть Россию к сепаратному миру, не прекращала готовить заговоры, используя одновременно и реакционеров и революционеров.
Дело в том, что Россия начала «прогибаться» якобы под тяжестью войны; на самом же деле — из-за внутренних условий: по существу, больше не было правительства; как и у армии не было командования, так как в сентябре 1915 года император, отстранив великого князя Николая, взял эту обязанность на себя, перенеся в Штаб придворные интриги, уже проявившиеся в управлении государством и восходящие к императрице, ее немногочисленным приближенным дамам, а за ними — «уцелевшей» тени Распутина.
Реакционная и германофильская позиция Протопопова закрепила за ним имя предателя, как окрестили его солдаты и рабочие. Помню, что на приеме в посольстве по случаю прибытия в Петроград итальянской миссии на Межсоюзническую военную конференцию[]65 в феврале 1917 года к нему не подошел никто из политиков; он был один весь вечер.
Напротив, на приеме в честь торгпредства, последовавшем вскоре после предыдущего, очень чествовали Милюкова. Эти демонстративные проявления имели чрезвычайно важное значение; там чувствовалась буря.
Один из наших служащих через несколько дней после прибытия миссий сказал мне: «Было бы хорошо, если бы они уехали немедленно, иначе они станут свидетелями революции».
Об этом говорили уже в январе 1917 года; точно так же ходили слухи о покушении: кто говорил — на царя, кто — на царицу; виновник этих слухов, офицер, был казнен.[66] Ходили также разговоры о каком-то заговоре в императорской семье — то ли против императора, то ли против императрицы, во главе которого стояла великая княгиня Мария Павловна[67]; «демарш», сделанный императору в то время, дабы представить ему серьезное положение в стране, желаемого эффекта не произвел. Протопопов, со своей стороны, уверял, что справится с внутренним положением, становящимся все более острым, и делал вид, что борется с этим (безумный вызов или бессознательная слепота, не могу сказать) с помощью жестоких репрессий, подкрепленных провокациями, которые он проводил среди фабричных рабочих через своих агентов.
Он принял на себя командование обороной Петрограда, подчиняясь генералу Хабалову[68]. Милюков, который все более возвышался и представал в глазах всех одним из главных людей того момента, а также пребывая в ожидании нового правительства, предупредил через газеты рабочих, чтобы они не поддавались на провокации. Родзянко[69], председатель Думы, на ее новом открытии в своей речи призвал народ избегать беспорядков и бессознательных движений. А Хабалов добавил манифест, угрожая строгими наказаниями рабочим, если они поднимут мятеж или приостановят работу. Он был последним представителем старого режима.
Эти воззвания еще висели на стенах домов, когда 27 февраля (12 марта по новому стилю) восстание, вспыхнувшее из-за нежелания запасных чинов стрелять по толпам горожан, победно ликовало.
Много было написано о русской революции; но не о самой ее истории. Поскольку то, что до сих пор хотели выдать за нее, являлось ничем иным, как делом рук хулителей или апологетов, движимых страстями, даже если мы имеем дело не с иностранными рассказчиками, никогда не видевшими Россию и часто сводившими картину одного из величайших событий в жизни народа лишь к наиболее ярким фактам, объединенным критерием «hoc post hoc» («После этого, значит, по причине этого» (лат.) — логическая ошибка, при которой причинно-следственная связь отождествляется с временн?й).
Причины революции… одни видели их главным образом в экономических и социальных факторах; вторые — в разложении русского общества перед войной или в усталости, вызванной войной; третьи — в политических, интеллектуальных, культурных факторах и даже в нехватке продовольствия — конечно, очень серьезной, но не экстремальной и не ощущаемой одинаково в городах и в сельской местности.
Но тот, кто думает о ходе событий, об их быстром широком распространении, об их устремлении к немедленной цели, которая, казалось, была достигнута с отречением Николая II, поймет, что даже без трудностей продовольственного снабжения последнего времени революция все равно бы разразилась.
Дело в том, что причины того, что произошло в России в 1917 году, имеют давнюю историю, и, чтобы выделить их, нам следует начать с рассмотрения состояния страны во всех аспектах и погрузиться в ее прошлое на протяжении веков.
Государство и режим, несмотря на широкую свободу, предоставленную в 1905 году, и четыре Думы, созванные между 1906 и 1914 годами, являлись для XX века анахронизмом. Самодержавие Николая II было, конечно, иным и, в сущности, далеким от того представления, какое имели о нем Иоанн Грозный, Петр Великий и Екатерина; но понятие человеческого достоинства, моральной ценности гуманного начала не было при Николае II более развитым, чем в более отдаленные времена. Тема «мужика» еще не была искоренена из менталитета многих государственных деятелей, многих аристократов, даже если они говорили о равенстве и реформах.
Затем было государство в государстве, состоящее из придворных клик и кружков, которые в России всегда имели большое влияние на внешнюю и внутреннюю политику страны. За границей — посредством и с поддержкой иностранных и преимущественно немецких императриц в течение двух столетий; внутри — посредством полиции, а также духовенства (к сожалению, не всегда это орудия нравственного возвышения народа, а нередко — органа, находящегося в распоряжении полиции).
После государства и режима — страна и народ. Россия представляла собой костюм арлекина в большей степени, чем дуалистическая Дунайская монархия[70]; худшим было то обстоятельство, что Австрии между ее различными этническими элементами удалось создать экономические связи, которые если и не цементировали, то сумели скрепить различные части империи. Россия же только преследовала все свои национальности; ей не удалось за два столетия даже слить в единое целое два наиболее близких по происхождению и религии этнических элемента — малороссов и великороссов. Поэтому неудивительно, что представители национальных меньшинств всегда действовали как разлагающие силы. Но помимо меньшинств и ограничиваясь «великороссами Московии», которые составляли центральное и наиболее однородное с точки зрения этнической и религиозной принадлежности ядро государства, следует иметь в виду и то обстоятельство, что даже и они были не гражданами, но подданными, угнетаемыми привилегированными классами, готовыми отказаться для себя и своих потомков от привилегий, которыми пользовались. И надо еще помнить, что по этническим, историческим, географическим причинам это русское ядро в целом, несмотря на неоспоримый прогресс, было далеко от цивилизованности других более развитых этнических групп, таких как поляки и финны; и, наконец, что культура, которую, казалось, оно обрело, зачастую являлась лишь внешним лоском.
Церковь, закостеневшая в великолепии богослужения, поражавшем воображение народа, не доходила до сердца и ума самого народа. Предписание «Docete omnes gentes» («…научите все народы» (лат.; Мф. 28: 19)), евангелическая миссия, она, мне казалось, не нашла широкого применения в Русской церкви. Сохранение и распространение православия было поручено не миссионерскому апостольству, но объединяющей силе гражданского права, которое хотело видеть православными детей православных. Религия все более пряталась за стенами святилищ, замыкалась <на> величии храма, а народ отдалялся от нее, впадая в суеверия или расколы. Кто не знает бесчисленных религиозных сект России, которые в самой сфере православия варьировались от ультраконсервативности староверов до анархически настроенных кочующих странников? А о том, какое влияние оказала неверно и плохо понятая религия на нравственность народа? А об обществе, скорее искалеченном, нежели здоровом, пришедшем в такое состояние из-за преждевременного разложения еще не созревшего организма? И при этом неоспорим факт, который не игнорируется даже русскими исследователями социальных явлений своей страны: отсутствие как в народе, так и в высших классах настоящего, сильного, глубокого национального чувства — сколько ее было у русских Московии!
Над этой Россией распростерлось разрушительное крыло войны; и случилась революция.
Итак, резко ухудшившееся экономическое положение страны во время войны, скандалы внутри двора, Распутин, аграрный вопрос — разве не были причинами для начала революции?
Я этого не утверждаю, но аграрный вопрос, один из старейших в России, гораздо больше обсуждался теоретиками с кафедры, а не звучал со стороны самых глубоких его знатоков как требование, способное произвести «политическую революцию» в такой стране, как царская Россия. Придворные скандалы были во все времена, в том числе и у славной Екатерины; и повсюду, не только в России; они гораздо больше указывали на исторические события, нежели определяли их. Экономические проблемы были весьма серьезными и тяжелыми, это правда, но Россия знавала и похуже.
*
Восстание, только что разразившееся, торжествовало, превратившись в революцию. Это был пожар, который вспыхнул в мгновение ока. Через три дня петроградский гарнизон был на стороне мятежников. Слабое сопротивление морских кадетов на Васильевском острове и какого-то другого военного училища вскоре было сломлено. 14 марта я встретил на Морской улице[]71 гвардейских матросов с их командиром, великим князем Кириллом[72], которые направлялись на присягу в Думу. В первые дни революции она была высшим органом правительства и имела название «Временный или Исполнительный комитет Государственной думы». Из Думы под председательством самого Родзянко вышло «Временное правительство», почти полностью состоящее из представителей конституционно-демократической партии. И на первом заседании Родзянко не преминул подчеркнуть, что ни одна революция не была настолько мирной и не сопровождалась столь малым кровопролитием, как русская. Кто-то заметил, что революция только начинается и лишь позже можно будет сказать, являлась она на самом деле мирной или нет. Верно также, что имели место грабежи и разрушения (были подожжены здание суда, судебный архив, штаб тайной полиции, политическая тюрьма); что многие частные акты мести в первые дни революции совершены легко и остались безнаказанными; что низкие дела творил простой народ, проявивший инстинкты, весьма далекие от чистых идеалов. Но эйфория народа в те дни было такова, что все считали революцию именно тем, чем она реально стала, — низложением Николая II, последовавшим через несколько дней после мятежа и стόящим, как неоднократно повторялось, немалых человеческих и материальных жертв, неизбежных при каждом изменении истории народов. Все видели в революции то событие, которое удовлетворило бы желания каждого, даже если бы они были самыми различными — и противоположными и противоречащими. Для реакционеров-германофилов это являлось благоприятным случаем для заключения сепаратного мира с Германией, который бы обеспечил, с возвращением к старой дружбе, сохранение и восстановление на более прочной основе имперской идеи в обеих странах. Для националистов революция была залогом победы, устранением слабого Николая II, германофилки Александры, придворных интриг, «уцелевшей» тени Распутина, растрат в управленческих кругах и залогом возрождения России, занявшей свое законное место в консорциуме наций. Социалисты надеялись на все социальные притязания, на благо еще недавно крепостной массы, которой был русский народ, и на реализацию, пусть и в порядке эксперимента, всех постулатов их учения. И повсюду говорили и дискутировали. Народ, оставаясь в подчинении на протяжении веков и на века обреченный на молчание, предался опьянению говорением: днями, месяцами кругом были только митинги, словопрения низов и верхов, преимущественно верхов.
Во Временном правительстве, с войной, которую предстояло вести как обязательство чести перед союзниками, вместо энергичных усилий по исправлению прошлого с удвоенной энергией занимались говорением. Страна не готовилась к Учредительному собранию, обещанному и ожидаемому, но ею управляли по-западному, то есть с помощью пустого и несостоявшегося парламентаризма. Политические партии распались на тысячи фракций, и газеты последовали их примеру, так что каждый день появлялись новые. Сколько их возникло в России в период с марта по октябрь 1917 года — и какой угодно окраски; свобода завоевывалась не на шутку! И писали, спорили, расходились во мнениях между различными политическими группами или группировками (чаще даже внутри одной группы).
Разногласия вспыхнули и в правительстве; Милюков и Гучков[73] вышли из него; к концу мая из первого более или менее однородного оно стало коалиционным, в котором Керенский[74] и другие социалисты были «magna pars» («Большей частью» лат.) . После революции на передний план вышли рабочие, уже давно имевшие свои заводские «советы», активные центры социалистической пропаганды; они расширили эти советы, включив в них солдат и крестьян, преобразовавшиеся в «советы представителей крестьян, рабочих и солдат», которые обосновались в Морском кадетском корпусе на Васильевском острове. Провозглашая себя хранителями и защитниками завоеванных свобод, чтобы предотвратить всякое нападение на них со стороны буржуазии или старого режима, они были правительством в правительстве; и, ведя себя всё более и более дерзко, в конечном итоге поставили себя выше Временного правительства. Но в «советах» вспыхнули раздоры, и от социалистов-реформистов, которые едва могли сдерживать рабочих, пользуясь их симпатиями, они перешли на последующих выборах директоров или президентов групп ко все более пылким «элементам». Митинги повсюду и великое размахивание флагами и штандартами — уже не красными, как в начале революции, а черными[75]. Приход Керенского к власти в качестве военно-морского министра, казалось, на какое-то время остановил нарастающую волну; но то было лишь мгновение передышки перед назревавшими грозными событиями; июльские дни доказали это и не должны были больше оставлять иллюзий относительно хода «мирной революции».
*
Вернувшись в Россию после амнистии, предоставленной Временным правительством (при поддержке и помощи немецкого Генерального штаба), политические ссыльные царского режима во главе с Лениным и Троцким посвятили себя активной пропаганде в крупнейших центрах; в Петрограде предались еще более напряженной деятельности, чтобы отвлечь внимание народа от правительства; а в правительстве — социалистов от «буржуазии».
Они захватили дворец балерины Кшесинской[76] и сделали его своим генеральным штабом. С балкона на втором этаже Ленин обращался к постоянно растущей толпе солдат и рабочих, а Троцкий в близлежащем цирке «Модерн»[77] искал адептов и агитировал среди учащейся молодежи, а также — самих социалистов. Троцкий, теоретик и диалектик, объяснял Маркса и логику революции; Ленин, будучи более практичным, обещал солдатам мир в краткосрочной перспективе и подстрекал их к дезертирству; дабы скорее его добиться, обещал поделить земли на всех. Оба яростными речами вели пропаганду ненависти и мести. Число последователей росло на глазах; отребье, преступники, вышедшие из тюрем, дезертировавшие солдаты нашли свою среду, стали самыми ярыми приспешниками, самыми жестокими вожаками восставшего народа, телохранителями новых проповедников — гордые от того, что те называют их «товарищами». Но, если правда, коммунисты своей пропагандой играли на руку Германии, из которой, как говорилось, им поступали деньги; не менее верно и то, что, как только Ленин и другие удостоверились в том, что овладели массами, они уже не скрывали цели, к которой стремились и на которой сосредоточивали свои усилия — завоевание власти и реализация принципов чистого коммунизма. И, когда им показалось, что они обладают достаточно сильным ядром последователей, перешли к действиям; и то была первая попытка захватить власть, которая также являлась первым развертыванием коммунистических сил, особенно в Петрограде, в дни 16—18 июля. Рабочие, матросы, солдаты в Петрограде и в Москве вышли на улицы вооруженными процессиями и со следовавшими за ними, также вооруженными, женщинами несли знамена с лозунгами, призывающими к немедленному миру с Германией. Верные правительству войска, поначалу растерянные, тем не менее не отставали от бунтовщиков; но битва на улицах продолжалась три дня, в течение которых город находился во власти плебса. Помню, вечером 18 июля, возвращаясь из консульства домой, я оказался на набережной Невы в гуще баталии. Вооруженные и пьяные матросы, в большинстве пешие, другие — на машинах или за импровизированными баррикадами, беспорядочно стреляли во все стороны. Николаевский и Дворцовый мосты были забиты ими; они стреляли и друг в друга, возможно, принимая своих за врагов, поскольку были пьяны. 20-го порядок был восстановлен. Ленин бежал в Финляндию; говорили, что при попустительстве правительства.
Шествия с криком «Смерть Ленину!» с триумфом проходили по городу с черными флагами и пулеметами, отнятыми у бунтовщиков. Но почти все они состояли из молодых людей из военных училищ, офицеров, студенток, в общем — интеллигентной буржуазии. С другой стороны, солдаты и матросы, особенно из Кронштадта, оплот красного Петрограда, распространили манифест, объявляющий о скором возобновлении краткосрочных восстаний с целью захвата власти.
Более того, судя по петроградскому гарнизону, можно было сделать вывод, что армия находилась теперь в самом полном разложении. И если печальным зрелищем были разогнанные оравы, загромождавшие город и маравшие свой мундир, который прежде с гордостью носили за пределами родины, то еще более печальное зрелище представляли собой новобранцы в окрестностях Царского Села, Гатчины, Петергофа, проводившие дни в митингах и безделье, а ночи — в разгуле, грабежах и убийствах.
После того как коммунистическое восстание было подавлено, по крайней мере на первый взгляд, было решено создать Министерство здравоохранения или спасения революции во главе с Керенским. Он, казалось, в тот момент мог удовлетворить всё возрастающие потребности советов и при этом еще доверять конституционным демократам, которые хотя и уходили по одному из правительства, все же оставались вождями (насколько это было возможно тогда) общественного мнения — как через печать, так и используя личный авторитет.
*
В начале сентября 1917 года, когда внутри страны пропаганда соратников Ленина возобновилась с большей интенсивностью, за ее пределами немцы овладели Ригой, открыв тем самым путь на Петроград. Тогда был созван съезд всех партий, на котором Керенский говорил о бедственном внутреннем положении и необходимости срочных мер. Состоялось обсуждение и… Россию провозгласили «Республиканским государством», создав новый временный орган — Совет Республики. Который уже не был ни Временным правительством, ни даже Республиканским министерством, торопившим с созывом Учредительного собрания, но чрезвычайным средством спасения государства и верховным органом новой республики. Это был период диктатуры Керенского, или, как тогда говорили — царствования Александра IV! Керенского звали Александром; во время своей эфемерной власти он поселился в императорском дворце, занимая покои Александра III. Отсюда и саркастическое прозвище. Но, если отбросить сарказм, какими бы ни были его интеллект и политические взгляды, в правительстве он показал себя скорее честолюбивым, чем расчетливым; даже не посредственным, а неспособным подняться над положением и обстоятельствами, которые привели его на вершину и которыми он и был низвергнут. Вместе с ним революция устремилась к хаосу. Правительство хотя и было сокращено до директивного органа, оторвалось от всего, изолируясь от населения, все более дезориентированного. Влияние коммунистов значительно увеличилось; дерзость их лидеров чрезвычайно возросла. Не только митинги; в Петрограде почти каждый день происходило развертывание все более многочисленных отрядов. В период с августа по сентябрь рабочие районы почти все находились в их руках; все твердили, что в октябре большевики снова вступят в бой с пережитками прошлого, от монархистов до социалистов вроде Керенского, и захватят власть. И Керенский был трибуном или, одетый как генерал, обращался с речами к солдатам, подстрекая их к последнему усилию, чтобы удержать союзников. А солдаты, которые на первых порах внимали ему, потом перестали это делать и дезертировали на его глазах, говоря, что пускай он сам идет воевать, если хочет. Обо всем этом не ведали за пределами страны. Лишь немногие из находящихся тогда в России были в курсе происходящего; и они всегда считали революцию чисто экономическим фактом; это ускорит появление «способных людей в правительстве», которые будут доминировать и действовать в пользу в пользу Антанты, что приведет к окончательной победе.
Действительно, «великолепный исторический эксперимент» стал объектом изучения; а летом 1917 года мы стали свидетелями комедии социалистических делегаций — французской, английской и итальянской, приехавших в Россию «изучить» «in anima vili» («Опыт на малоценном организме», то есть на подопытных животных (лат.)) эксперимент социалистической революции во время мировой войны. Но более вероятно, что миссии, состоящие из депутатов или официальных лиц разных стран, имели цель через общность партийных идей по-прежнему держать Россию в орбите Антанты, по крайней мере удерживать ее от сепаратного мира, о котором так много говорили и которого боялись, когда уже не было возможности заставить ее активно участвовать в войне. Французская миссия преследовала именно эту цель. Надо полагать, что подобная была и у нас.
Но им сразу же пришлось убедиться в тщетности любой попытки. Действительно, один из наших старожилов, беседуя со мной, повидав почти всех руководителей революционного движения, сказал, что если бы он остался в России подольше, то стал бы бόльшим усмирителем, чем Соннино[78]. Однако, вернувшись в Италию, он только и делал, что превозносил «величие российского эксперимента». В письме к моему брату от 14 августа я писал:
«Здесь мы являемся свидетелями быстрого развала этой бесформенной массы… И, когда читаю в газетах интервью наших социалистов, вернувшихся из России, и вспоминаю то, что говорил мне один из них, я хочу повторить их…»
И далее будут очень резкие слова…
БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ПЕРЕВОРОТ
Осенью по улицам Петрограда зловеще зазвучали ноты последнего акта Февральской революции. Днем — шествия самого дикого сброда, перебой в работе государственных служб, притеснения, всевозможные трудности. Ночью стрельба, подстрекательские выкрики солдат и матросов, грабежи. По мере роста дерзости и насилия на улицах правительство все больше и больше «сокращалось», пряталось, пока не создалось впечатление, что оно вообще исчезло. Октябрь отдал нас на произвол судьбы, и теперь всех волновал вопрос: к чему мы придем?
В начале ноября по всему городу вспыхнули новые беспорядки. Вооруженные банды врывались во многие частные дома в центре города и занимали их после разграбления. Другие банды останавливали машины на периферийных дорогах (особенно на Выборгской стороне), по которым ездили в Финляндию, высаживали пассажиров, по поддельным ордерам обыскивали их, похищали все, что у них было — драгоценности, деньги, документы, затем завладевали машинами и исчезали. Растущая паника тех дней побудила многих бежать к границе Финляндии, которую можно было легко достичь за короткое время. Многим удавалось спастись со своим имуществом, но многих схватили, ограбили и убили.
Днем 7 ноября я находился в консульстве, когда знакомый срочно призвал меня вернуться домой, потому что скоро должны были перекрыть мосты, запретить проезд по улицам и приостановить движение трамваев. Больше я не смог ничего узнать, разговор был прерван. Я тотчас же вышел. Трамваи исчезли, прохожие спешили, передвигаясь вдоль стен зданий, отчего широкие улицы казались еще более пустынными; на Николаевском мосту[79] толпились несколько человек, за которыми следили патрули матросов с военных кораблей, стоявших на якорях посреди Невы; на всех лицах — тревога, печаль; еще мрачнее они казались из-за темного неба и штормового ветра, завывавшего так, как это бывает только на Неве. И вот буря разразилась: около 8 часов вечера начались первые выстрелы, которые всё учащались, пока часа через два не стали перемежаться картечью и всё более частыми пушечными залпами, раздававшимися отовсюду, особенно с кораблей. Мы даже могли видеть пальбу, потому что крейсер «Аврора» находился прямо перед нашим домом.[80] Также несложно было понять, что их целью был императорский дворец, цитадель сопротивления, охраняемая единственными верными Временному правительству войсками — юнкерами.
Около четырех часов утра ураган ослабел, выстрелы стали затихать и появились первые сообщения. Сильные группы большевиков из казарм, с кораблей, вооруженные как для полномасштабного штурма, продвигались от периферии к центру, захватывая узловые точки города; затем сосредоточили свои усилия на императорском дворце, охрана которого вынуждена была отступить. Нападавшие не забыли о подвалах дворца. Напиваясь, они даже убивали друг друга. Наконец, они обрушились на защитников и разгромили их в кровавой оргии, которой многие потом хвастались.
Утром 8 числа повсюду были видны следы борьбы и насилия. В общественных зданиях, в частности в императорском дворце, были разбиты окна, фасады изрешечены пулями; на улицах, на тротуарах, вдоль домов — пятна и сгустки застывшей крови. На плакатах, развешанных по домам, объявлялось о формировании нового правительства, которое, как утверждалось, будет состоять из народных комиссаров с Лениным во главе и размещаться в Смольном[81]. Город казался безлюдным; магазины были закрыты, улицы пустынны; встречались только группы или патрули вооруженных матросов — некоторые из них были еще пьяны. Они останавливали прохожих на мостах или на перекрестках центральных улиц, чтобы потребовать у них документы, обыскать, арестовать подозреваемых.
Все были поражены дерзостью большевиков и их успехом. Хотя появилась надежда на скорую «ликвидацию» того, что многие называли «новой ленинской авантюрой», тем более что Керенский отправился в Псков, чтобы собрать силы для взятия города — и с ними приближался к Петрограду. Но его отряды были остановлены еще на подступах, в то время как внутри последние очаги сопротивления были подавлены железом и огнем. Штурмом кадетской школы на Петербургской стороне, последнего редута сил Временного правительства, 11 ноября 1917 года руководил сам Троцкий[82], который не щадил никого, кто там находился, даже юнцов, а их было больше всего. Керенский бежал, его министры были арестованы; в России установился коммунизм. Однако легковесные пророки всегда заявляли, что правительство Ленина долго не продержится, что экономические трудности скоро станут непреодолимыми и коммунистам придется капитулировать. Фатальная иллюзия, в которую впали все (русские — из-за своей легковерности; но, что еще хуже, даже иностранцы). Никто не мог оценить ни масштабов потрясений, произошедших в ходе русской революции, ни личностей, возглавивших ее. И никто не мог понять, что несколько человек, силой захвативших власть, были посреди всеобщего упадка и разрухи единственными знавшими, чего они хотят; единственной группой людей, движимых конкретным идеалом, которого нужно было достичь и благодаря которому им удалось увлечь за собой часть тяжелой, инертной массы солдат и крестьян: той материальной силы, активной или пассивной, которая является необходимым условием для любого политического переворота. Были те, кто надменно выказывал к ним то презрение, которое русские испытывают к евреям, а евреями были почти все лидеры большевистского переворота, и те, кто только называл их сумасшедшими или того хуже. И совсем не думали о том, что эти евреи были отчаянными, что они около года разрабатывали план захвата власти, сразу же проявили железные волю и энергию, которых давно не видели в России, показали себя очень искусными в использовании любых обстоятельств, из которых могли извлечь выгоду; и ничто не указывало на то, что они готовы к переговорам или сдаче власти. Но все тогда были слепы, «не желая видеть».
Дипломатические представители как нейтральных стран, так и держав Антанты, которые проявляли наибольшую чуткость к Февральской революции, заняли по отношению к большевикам позицию если не враждебную, то по крайней мере не стремящуюся к переговорам. Они не признавали свершившегося факта и старались избегать любых отношений и контактов с «горсткой экзальтированных иудеев», которые захватили Смольный и оставались там под охраной «леса штыков». Такое отношение было вызвано всегдашним презрением коммунистов к странам Антанты, которую они не забывали осыпать самыми оскорбительными эпитетами на своих собраниях. Происходило оно от убеждения в том, что, придя к власти, большевики, не без оснований считавшие себя эмиссарами Германии, заключат с ней сепаратный мир; или от другого, не менее распространенного — что большевики не способны удержать власть. А может быть, такое отношение было продиктовано нежеланием иметь дело с кровожадными авантюристами, которые к тому времени не представляли собой «ничего, кроме самих себя». Несомненно то, что иностранные представительства в Петрограде в ноябре 1917 года дали себе слово «игнорировать» изменения, произошедшие в российском правительстве в ходе революции. Тактика или ожидание, которые, если и казались разумными в то время, стали началом неопределенной политики Антанты в отношении России; политика желания и нежелания, согласия и несогласия, которая не помогла делу Антанты, не предотвратила сепаратный мир, а, наоборот, способствовала порабощению России большевиками и впоследствии толкнула их на путь террора.
Захватив власть, стремясь быстро сосредоточить ее в своих руках, большевики уже провозгласили первые пункты своей программы — приграничные земли и сепаратный мир; и в этом смысле они начали осуществлять свою руководящую деятельность. Первым декретом они вводили экспроприацию, или, как они это называли, «национализацию господских земель»; вторым — передачу их крестьянам, не указав, однако, как будут регулироваться передача, раздел и владение; третьим декретом они, наконец, устанавливали прекращение военных действий на всем фронте. На самом деле в этом последнем указе не было никакой необходимости, потому что, как только солдаты узнали о конфискации земли, они оставили фронт, разбежались и бросились грабить, вести гражданскую войну, сражаться за лучший земельный надел, лучший дом или ферму и в своей ярости завладеть ими закончили тем, что уничтожили то, что еще оставалось.
В то же время большевики, хотя и демонстрировали равнодушие к тому, что иностранные представители не проявляли к ним интереса, делали все возможное, чтобы приблизиться к ним или быть приближенными. Они размещали своих агентов на железнодорожных станциях, в крупных транспортных узлах городов и на границах, ставя перед ними особую задачу — охранять иностранцев. Это было средством для провоцирования инцидентов с последующими арестами и необходимым вмешательством иностранных властей для защиты своих граждан, что и происходило. Большое количество иностранцев, которых большевистские матросы или солдаты останавливали на улицах Петрограда, требуя предъявить документы, отказывались подчиниться произволу людей, за которыми они не признавали никаких прав; их арестовывали и освобождали только после вмешательства консулов. То же самое происходило на границах и вокзалах Петрограда, где на южной железной дороге одним из первых был остановлен итальянский военный курьер, направлявшийся в Румынию.
Поэтому, чтобы освободить этого курьера, я должен был отправиться в Смольный. Как изменился Смольный! В просторном и одиноком дворе уже не атмосфера тишины и покоя прежних дней, но — пушки и пулеметы. В аркаде — что-то среднее между казармами и бивуаком; там царила мрачная и унылая атмосфера; матросы и вооруженные солдаты — в большинстве бандитского вида; галдеж, возня, сутолока; приходящие и уходящие люди с мрачными замкнутыми лицами, хмурые и подозрительные ко всем, кто не внушал им доверия; властная передача приказов, идущих сверху. В одном углу — маленький столик; за ним сидела еврейка среди группы матросов, стоявших рядом с ней, не знаю с какой целью — охраны или надзора, проверяла документы у тех, кому нужно было проникнуть в этот бедлам; она быстро расспрашивала и либо отправляла дальше, либо подозрительно отстраняла. Все обращались друг к другу на «ты» и назывались «товарищами». И матросы и еврейка обратились и ко мне, спросив о цели визита. Я изложил причину своего приезда, показал документы и получил пропуск к товарищу Троцкому, который находился на третьем этаже. На каждом этаже меня останавливали группы матросов, которые отрывали очередную полоску от моего пропуска, так что на третий этаж я пришел с клочком бумаги. Здесь матросы и вооруженные солдаты прикрепляли то тут, то там карточки с буквами и цифрами, грубо выведенными чернилами, к дверям комнат, где создавались зачатки коммунистической бюрократии. Пока, ожидая представления, я следил за этим началом переустройства, хотя и совершенно формального, посреди окружавшего меня хаоса (потому что Смольный в тот момент был действительно хаосом), сообщили, что я буду принят не товарищем Троцким, а его помощником товарищем Урицким[]83. Меня привели в большую комнату, которая показалась мне бедламом в бедламе. Суета стала громче, в голосах преобладал приказной тон, приказания «летели» из одного конца комнаты в другой, отдаваемые кем-то, кого я не сразу разглядел: прибывали вооруженные патрульные, возбужденно разговаривали и тут же уходили, за ними следовали другие; или они вели арестованных, которых я видел исчезающими через боковые двери. Урицкий, отдававший приказы, сидел за небольшим столом в окружении вооруженных матросов — обычных кронштадтских матросов, «преторианцев» революции. Маленький уродливый человечек с жестким и злым взглядом, с чертами лица и речью, характерной для евреев низшего сословия, в которой чувствовалось что-то среднее между презрением и иронией. Узнав причину моего визита, он сказал, что большевики не признаю́т консулов, они имеют дело только с вышестоящими властями; поэтому требовалось, чтобы сам глава итальянского представительства пошел к нему. Это было сказано с таким театральным жестом, на который были способны только евреи, когда им удается сыграть роль, и с таким лицом, что рассмешило меня. И, не дожидаясь окончания речи, я прервал его вопросительно-восклицательным тоном: «Neugéli?! — И продолжил: — Но, может быть, вам недостаточно даже представителей, вам нужен кто-то еще выше?..» Тогда Урицкий спустился со своих «первобытных высот»: он сказал мне, что снизойдет до того, чтобы решить столь серьезный вопрос с консулом, и дал разрешение на отъезд курьера. Я поблагодарил его и быстро вышел. На площади я почувствовал облегчение после кошмарного ощущения, охватившего меня в этом месте и среди этих людей; не потому, что боялся за себя, а потому, что каждый цивилизованный человек испытывает ужас перед зрелищем или формами насилия и жестокости. Я разговаривал с человеком, который в скором времени должен был возглавить «Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем», ужасающую ВЧК, или чека[84], как ее тогда называли, которая в тусклом помещении Смольного в тот вечер конца ноября находилась еще в зародыше.
Придя к власти, большевики не прекратили демагогическую работу и пропаганду: первую — для поддержания духа восстания и насилия в своих последователях; вторую — для создания новых прозелитов; более того, они усилили натиск, поскольку к митингам добавилась пресса. Это были газеты, которые каждый день яростно разжигали ненависть к прошлому, ко всем, кто не принадлежал к партии, к живой борьбе за сохранение завоеванной власти. Необразованным людям, прошедшим через страдания войны и суровую дисциплину, из которой они выходили с ожесточением, рассказывали о безграничной свободе; их воля представлялась как непреложный закон для всех; они говорили не об обязанностях, а о светских правах, которые нужно отстаивать; говорили о мести как о святом деле. Нужно ли было что-то еще, чтобы высвободить инстинкты грабежа, насилия, дикости, слепого своеволия? Разъяренная толпа, жаждущие мести несчастные, свободные от всякого сдерживания злодеи предались насилию и жестокости всех мастей.
Началось разграбление, сначала крупных дворцов, затем небольших; домов, складов, вилл — всего. Одним из первых ограбленных после разрушения императорского дворца оказался великий князь Николай Михайлович[85], который долгие годы жил вне политики, занимаясь исследованиями и публикациями по истории, и в его дворце помимо богатств хранились важные исторические коллекции, которые были уничтожены. Конфискация вина, согласно указу о запрете употребления алкогольных напитков, всегда являлась законным предлогом для грабежа. Они начинали с поиска вина, а заканчивали воровством, разрушением всего подряд, убийствами, нередко убивая и друг друга в ярости опьянения.
Кронштадтские моряки прославились своими «подвигами». И если для них каждая ночь была новой оргией более изощренного насилия, новыми гнусностями, то для остального населения начинались ночи тревожных бдений в ожидании вторжений, которые потом становились всеобщим кошмаром. Украденное и уничтоженное матросами и солдатами коммунистической революции в Петрограде в ноябре — декабре 1917 года имело невероятные масштабы. Сам Луначарский, народный комиссар просвещения, был напуган всем этим и выступил в газете «Известия» против ненужного и бесчеловечного разрушения. Горький высмеял его за это и, хотя сам внес немалую лепту в этот пожар своей газетой «Новая жизнь», назвал реакцию Луначарского «крокодиловыми слезами» и иронически прокомментировал декрет о свободе[86], высокопарное постановление народных комиссаров, сказав, что для русского этот декрет означает: «Разрушай как можно больше, кради лучшее и большее, что можешь».
*
Чтобы защититься каким-то образом от бесчинств матросов и воровских шаек, которые в формах матросов и солдат с фальшивыми приказами об обысках наводняли город, в Петрограде были учреждены комитеты защиты домов; мужчины и женщины группами по два-три человека каждую ночь по очереди охраняли дома. Я тоже принимал в этом участие и провел не одну ночь во дворе с другими жильцами, стоя на посту. Крики матросов, возвращающихся пьяными с оргий и грабежей, перемежались со звуками перестрелки, которые по ночам раздавалась в разных районах города. Перепалки между конкурентами за разграбление одного и того же склада или здания были нередки, и тогда это был настоящий боевой пожар — фантастическое зрелище в безлунные ночи. Некоторые солдаты из казармы, граничащей с нашим двором, пользуясь темнотой, перелезали через окна нижних этажей, а иные спускались на веревках с верхних этажей или, скользя по водосточным трубам, выходили грабить. Эти черные, неясно шевелящиеся тени, копошившиеся на стенах, в полутьме казались безразмерными, в то время как ветер с Невы яростно завывал и доносил отзвуки далеких оружейных залпов; они казались не реальностью, а сном о призраках.
Однажды ночью нас резко разбудил шум прямо под нашим домом. Первая мысль была о том, что они придут и устроят у нас обыск, что, казалось, подтверждалось количеством вооруженных взбудораженных матросов, которые смотрели в сторону наших окон. Мы ждали, что в любой момент эти бандиты ворвутся в дом и задавались вопросом, чего они ждут; когда вдруг донесся шквал выстрелов, с громким треском вдребезги разбились стекла на первом этаже дома. Послышались проклятия, крики, стоны раненых, затем громкий топот убегающих людей, а потом наступила мертвая тишина. Случилось следующее. Солдаты из казарм и матросы с кораблей, стоявших на якоре на Неве напротив нас, штурмовали большой винный склад рядом на набережной. Первым прибывшим — и карты в руки, и они, напившись, стали уносить с собой столько бутылок, сколько могли, и прятать их на углу переулка, на который выходил наш дом; затем, оставив груз на хранение группе из своих, они опять вернулись грабить. Те же, кто прибыл позже, не только стреляли в возвращающихся моряков, но и преследовали их в надежде захватить добычу. На следующий день о бое и грабежах свидетельствовали кровавые следы на длинном участке улицы, сотни разбитых бутылок, ручьи замерзшего вина; запах спирта висел в воздухе.
Несколько недель спустя аналогичное ограбление, совершенное в здании, где жил один из секретарей посольства, вынудило меня вернуться в Смольный, чтобы выразить протест и потребовать возместить ущерб. Это было ближе к концу декабря. В Смольном было меньше беспорядка и больше строгости. Я был принят Троцким, которого ревностно охраняли двое часовых, поставленных у дверей комнаты, и товарищем, не менее вооруженным, чем они, стоявшим недалеко от стола трибуна. Он встал и приветствовал меня с некоторой вежливостью, сохраняя при этом нахмуренно-скорченную физиономию, что еще больше подчеркивало родовые черты. Урицкий своей неуравновешенностью и порывистостью в конце концов привел меня в хорошее расположение духа; Троцкий внушил мне мгновенное отвращение, которое не смогли уравновесить ни его хороший французский, ни его «искренние» выражения сожаления по поводу оскорбления, нанесенного «союзнику», ни его заверения о суровых мерах против виновных. Его маленькие, черные, бегающие глаза, которые не смотрели, а скорее ускользали от моего взгляда; намек на улыбку между выражениями иронии и злобы, блуждавшими на его губах, когда он говорил, и подчеркивавший суровость его физиономии, показались мне настолько противоречащими тому, что́ он говорил, что я поспешил закончить визит.
Однако по дороге Троцкий уже вылетел у меня из головы. Вместо этого я задумался о том, что, казалось, поразило меня меньше всего: вооруженные часовые, которые с полувосхищением и полулюбопытством слушали мой разговор по-французски с их вчерашним товарищем, к которому они всё еще обращались неформально, но уже защищали как нечто священное; они пребывали в том состоянии почтительного восхищения, которое если и не приводит к подчинению, то находится очень близко к нему. И я задавался вопросом, где же диктатура пролетариата; где столь громко провозглашаемое равенство; не раскалывается ли общество уже в первые мгновения коммунизма на две прежние группы — угнетенные, составляющие дно, и господствующие, вышедшие на поверхность? Какая разница, называют ли они друг друга «товарищами»; обращаются ли друг к другу неформально, а не «Ваше Превосходительство» или «Ваше Высочество»; оборванцы они или слуги в ливреях; и провозглашают ли абсолютное равенство между собой? Факт оставался неизменным.
20 декабря большевики заняли банки и конфисковали денежные вклады как русских, так и иностранцев, среди которых было много итальянцев. Затем мне пришлось обратиться к еврею доктору Залкинду[87], который работал не в Смольном, а в бывшем царском Министерстве иностранных дел, и там он уже чувствовал себя царьком — совсем как высшее руководство государственного управления ненавистного старого режима. Залкинд, к которому обеспечивали допуск уже не вооруженные часовые, а вахтеры, по-прежнему помогавшие входящим снимать пальто и галоши и протягивавшие руки к выходящим для ритуальных чаевых, приветствовал меня с агрессивной дерзостью, которая была характерна для всех второсортных евреев Русской революции. Он сказал, что предвидел причину моего визита, поскольку другие консулы уже обращались к нему с просьбой разрешить их согражданам снять вклады в банках, но, как и в других случаях, ему пришлось ответить отрицательно и мне — по политическим причинам: «Признайте нас, — сказал он, — и получите всё, что пожелаете». Признание — вот одержимость большевиков. Эти евреи, прибывшие из разных уголков и объединенные общей ненавистью к старой России, они жаждали того, чтобы с ними считались, дабы иметь возможность вести дела на равных с людьми, представляющими прошлое; они отдали бы все, чтобы вступить в переговоры с западной дипломатией; они предпочли бы удар в лоб наигранному игнорированию, которое демонстрировал по отношению к ним дипломатический корпус. И, поскольку это отношение не намекало на какое-либо изменение, они перешли к угрозам. Партийные газеты с возрастающей дерзостью стали писать, что большевики, если потребуется, силой, репрессиями и террором заставят нейтральные страны и союзников признать их. Залкинд повторял мне то же самое, ерзая и суетясь на стуле и жестикулируя, словно находился на митинге. Нас было всего двое, я терпеливо слушал его риторику и выпады против буржуазии, прошлого, милитаризма, Криспи, Морра-ди-Лавриано[88] и репрессий на Сицилии в 1894 году[89]. Да, и это тоже. В то время он был в Италии и «с ужасом вспоминал о деятельности Морры». Я мог бы сказать, что Криспи, Морра и Сицилия — не его дело, но я не стал перебивать — зачем, если ему так нравилось слушать свою декламацию? Вместо этого, уходя, я подумал, что мы уже были свидетелями насилия, репрессий и что террор для этих фанатиков мог быть не просто угрозой. Но я боялся не за себя — настолько события, казалось, выходили за рамки отдельного человека. Я размышлял о корнях происходящего и обнаружил те же причины, которые история тщетно фиксировала на протяжении веков во всех революциях всех времен и народов. Старые формы правления больше не соответствуют новым устремлениям народов; устаревшие понятия о правах у правителей; неадекватные представления об обязанностях у управляемых; изменившиеся экономические факторы и условия; бесхозяйственность, взяточничество; придворные интриги; теневые фигуры, множащиеся в общественной жизни
или вокруг тронов; убийства, изображаемые как историческая месть или героизм патриотической любви, но все равно представляющие собой кровопролитие. И затем война России, обреченная с самого начала и до конца; недоверие и уныние, которые она вызвала, тем сильнее, чем глубже было разочарование от несостоявшейся победы. И наряду с недовольством — абсентеизм, безрассудство и политическая апатия подавляющего большинства населения; отсутствие патриотизма как коллективного чувства, усугубленное разделяющими действиями всех нерусских граждан огромной империи; психология народа, способного воспринимать свободу только под видом безудержной вседозволенности, чтобы впоследствии впасть в другую форму безразличия и рабства. И наконец, дерзость меньшинства — людей революции. Жирондистские доктринеры первой волны, фигуры из клубов и санкюлоты позже; и, наконец, самая жестокая горстка униженных, проникнутых ненавистью к России (бывшей, к сожалению, их мачехой на протяжении веков), которые в ноябре 1917 года вернули народ под гораздо более тяжелое и жестокое иго коммунистической олигархии.
*
1917-й, год революции, начавшийся на фоне надежд, которые можно было бы даже назвать февральской идиллией, закончился мрачной трагедией ноября — среди грабежей, разрушений, актов личной мести, государственных судов, массовых казней и безжалостных убийств во мраке Петропавловской крепости. Тюрьмы, открытые в феврале и опустевшие в первые дни революции, снова заполнились до отказа, как в худшие годы старого режима. Партия конституционных демократов была запрещена, ее лидеры арестованы. Учредительное собрание пресечено в зародыше. Режим насилия был установлен во имя свободы. Оставалось лишь подавить человеческое достоинство, низвести личность до состояния жалкого пещерного человека. Дошло и до этого.
«…Если раньше друзья при встрече приветствовали друг друга, говоря „Добрый день!“, теперь, когда видимся, спрашиваем „Еще жив?!“, полушутя-полуудивленно. Здесь по глупости играют с жизнью, как со старой тряпкой, которую одни люди могут отнять у других, не считая ее за ценность, лишь бы причинить вред, убивая…» — писал я своей сестре 8 декабря 1917 года.
А вот из письма от 18 января 1918-го:
«…Полностью изолированные от остального мира, поскольку в последние дни даже телеграфная связь с другими странами была прервана, мы живем в кошмарах, которые мне бы не приснились в страшном сне. Вам многого не хватает, и вы вынуждены ежедневно терпеть лишения, которых, возможно, с каждым днем становится все больше. Нам же не хватает всего, и это усугубляется тем, что, пока вы пользуетесь поддержкой закона и институтов, мы живем вне всякого закона, во власти чьей-либо прихоти, нас считают настоящими врагами, в то время как мы всё еще притворяемся союзниками… Сегодня водители трамваев считают, что „они достаточно послужили господам“, поэтому бросают трамваи на улице и уезжают, оставляя нас без единственного доступного нам средства передвижения. В другой раз, или, вернее, по крайней мере четыре раза в неделю, электростанции не вырабатывают электричество, поэтому наступает полная темнота, поскольку нет топлива, и очень немногие могут похвастаться тем, что проявили крайнюю дальновидность и запаслись стеарином, когда он еще был. И так далее. Добавьте к этому стоимость жизни, которая сейчас превышает все пределы разумного; сокращение запасов продовольствия до масштабов хронического голода; грязную нищету города, когда большинство магазинов закрыты; холод в домах из-за нехватки дров — и вы получите смутное представление об атмосфере, в которой мы живем. Я не знаю, выберемся ли мы из этого ада живыми; но мне кажется несомненным, что, если нам удастся сопротивляться, наши нервы будут сломлены на всю жизнь…»
Но события развивались стремительно. В нескольких строках, наспех написанных 2 февраля для передачи через очередного французского курьера, я не мог не сообщить:
«Я не буду рассказывать вам о политической ситуации; это катастрофа. Мы сами не знаем, останемся ли, уедем, или нас заставят уехать. Что серьезно и с каждым днем становится все серьезнее, так это нехватка продовольствия. Мы начинаем остро страдать от голода…»
Продолжение. Начало в № 8.
1. Николай Иванович Бобриков (1839—1904) — военный и государственный деятель. Финляндский генерал-губернатор и командующий войсками Финляндского военного округа (1898—1904). Член Государственного совета; генерал от инфантерии, генерал-адъютант. Был крайне непопулярен среди финских националистов и революционно-либеральной общественности России; смертельно ранен в Гельсингфорсе финским чиновником Эйгеном Шауманом.
2. Вячеслав Константинович фон Плеве (1846—1904) — российский государственный деятель. Сенатор, статс-секретарь, действительный тайный советник, министр внутренних дел Российской империи в 1902—1904; убит бомбой, брошенной в его карету эсером Егором Созоновым в Петербурге.
3. Кишиневский погром — один из самых известных еврейских погромов в Российской империи. Произошел 6 (19)—7 (20) апреля 1903 в Кишиневе при попустительстве властей. Во время погрома было убито около 50 человек, искалечено около 600, повреждено около трети городских домов. Серия погромов прошлась и по другим городам и деревням.
4. 12 (25) июня 1903 было высочайше утверждено Комитетом министров — «О сосредоточении управления имуществами Армяно-Григорианской церкви в России в ведении правительственных учреждений и о подлежащих передаче в ведение Министерства народного просвещения средствах и имуществах означенной Церкви, коими обеспечивалось существование армяно-григорианских церковных училищ». В ответ на этот закон мирные демонстрации прошли во многих городах Закавказья, а в некоторых из них произошли столкновения с полицией. Недовольство армянского населения совпало с началом массовых демонстраций рабочих по всему Кавказу; начала создаваться революционная ситуация.
5. Наследник российского престола цесаревич Алексей Николаевич (Романов) родился 12 августа 1904.
6. Французский шарлатан, который в 1901—1902 смог завоевать доверие великих княгинь Милицы и Анастасии и с их помощью добиться доверия царицы, в перерывах между «говорящими» столами и мистико-спиритическими сеансами с дамами и господами двора должен был обеспечить царице появление на свет желанного наследника. Потом он был отстранен с немалым денежным вознаграждением и большими почестями, получив даже титул почетного доктора медицины — после ложной беременности царицы Александры. Примеч. автора.
Антельм Филипп Низье (1849—1905) — французский целитель, спирит, маг-медиум, мартинист и предсказатель; был советником Николая II до Григория Распутина.
7. Петр Дмитриевич Святополк-Мирский (1857—1914) — государственный деятель, генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Занимал должность министра внутренних дел Российской империи (1904—1905). В январе 1905 подал в отставку после непринятого императором манифеста, который содержал предложения по реформам.
8. Георгий Аполлонович Гапон (1870—1906) — лишенный сана священник Русской православной церкви, политический деятель и профсоюзный лидер, оратор и проповедник. Убит представителями партии эсеров.
9. 6 января 1905 во время салюта по случаю водосвятия в Петербурге произошло событие, которое некоторые считали покушением на Николая II: в Петропавловской крепости одно из орудий выстрелило не холостым, а картечью. Пули попали в Иорданскую сень и Зимний дворец, где было выбито два окна. Официальное расследование установило, что выстрел произведен из-за халатности: 4 января батарея конно-артиллерийской бригады проводила учебные стрельбы, и в одном из орудий осталась картечь. В день, когда проводился салют, этого не заметили.
10. События 9 (22) января 1905 в Санкт-Петербурге, известные как Кровавое воскресенье, или Красное воскресенье — разгон шествия петербургских рабочих к Зимнему дворцу, имевшего целью вручить императору Николаю II коллективную петицию о нуждах рабочих. Разгон шествия, повлекший гибель более сотни человек, вызвал взрыв возмущения в российском обществе и во всем мире и послужил толчком к началу Первой русской революции.
11. Дмитрий Федорович Трепов (1855—1906) — военный и государственный деятель Российской империи, генерал-майор, генерал-губернатор Петербурга (с января по октябрь 1905), фактический командующий правительственными силами в первые месяцы революции 1905—1907.
12. Александр Григорьевич Булыгин (1851—1919) — государственный деятель; глава Калужской и Московской губерний; министр внутренних дел.
13. Черная сотня — собирательное название представителей крайне правых лоялистских групп и организаций в России в 1905—1917, во время революции 1905 и после нее, выступавших с позиций русского национализма под лозунгами самодержавия и православия. После Февральской революции все черносотенные организации в России были запрещены. К «учреждению» Черной сотни скорее причастен Владимир Андреевич Грингмут (1851—1907) — политический деятель, историк и публицист консервативного толка, член Русского собрания, основатель Русской монархической партии, один из главных идеологов черносотенного движения в царской России.
14. Вместе с тем Николай II 18 февраля 1905 особым рескриптом велел Булыгину приступить к разработке проекта о созыве выборных от населения для предварительного обсуждения законодательных предложений; к августу работа завершилась — и Булыгин мог считаться одним из основателей российского парламентаризма.
15. Автор, видимо, имеет в виду Алагирское восстание (территория современной Северной Осетии) — эпизод Первой русской революции, события 20-х чисел декабря 1905.
16. Великий князь Сергей Александрович (1857—1905) — пятый сын Александра II; московский генерал-губернатор, первый председатель Императорского православного палестинского общества. Супруг великой княгини Елизаветы Федоровны. Погиб от бомбы террориста Ивана Каляева.
17. При этом к лету 1905 Япония полностью истощила свои ресурсы для продолжения вооруженной борьбы (на ТВД в Маньчжурии на одну уставшую японскую дивизию приходились две свежих русских), японцы понесли огромные потери, недооценили пропускную способность Транссибирской магистрали и, строго говоря, стояли на грани поражения.
18. Либава — название латвийского города Лиепая до 1920. Либавское восстание — вооруженный мятеж военных моряков Балтийского флота в Либаве в июне 1905 во время революции 1905—1907 в Российской империи.
19. Восстание матросов на броненосце «Князь Потемкин-Таврический» в июне 1905; экипаж броненосца «Георгий Победоносец» далее присоединился к бастующим на «Потемкине».
20. Манифест Николая II от 6 августа 1905, которым была учреждена Государственная дума как «особое законосовещательное установление».
21. Общероссийский съезд земских и городских деятелей 12—15 сентября 1905 в Москве.
22. Правильное название — «Об усовершенствовании государственного порядка»; документ даровал подданным гражданские свободы: свободу совести, свободу слова, свободу собраний, свободу союзов и неприкосновенность личности.
23. Колоссальный общественный резонанс вызвало разоблачение бывшего директора Департамента полиции Алексея Александровича Лопухина (1864—1928) в 1906 и деятельности тайной типографии в здании Санкт-Петербургского губернского жандармского управления. В этой типографии жандармские офицеры печатали прокламации черносотенного содержания с призывами к погромам — как от имени существующих организаций, так и «придуманных» полицейскими сотрудниками.
24. После Портсмутского мира с Японией, в котором он сыграл важную роль, Витте был удостоен титула графа; народ тут же придумал для него прозвище «Граф Полусахалинский» — из-за того, что в Портсмуте Россия должна была среди прочего уступить Японии половину острова Сахалин. Примеч. автора.
Портсмутский мирный договор — соглашение между Россией и Японией, завершившее Русско-японскую войну 1904—1905, подписанное 23 августа (5 сентября) 1905 в городе Портсмут (США). С российской стороны договор подписали С. Ю. Витте и Р. Р. Розен. Южную часть острова Сахалин пришлось уступить Японии. 18 сентября 1905 император Николай II пожаловал С. Ю. Витте титул графа за успешное заключение договора.
25. В 1906—1910 в царской России были вынесены 5735 смертных приговоров по всем составам преступлений; из них приведены в исполнение 3741, или 65 %; треть смягчена. Для сравнения: только в 1937—1938 органы НКВД расстреляли 681 тыс. человек по политическим обвинениям.
26. С публикацией обновленного Свода основных государственных законов (СОГЗ) от 23 апреля 1906 ни о каком «самодержавии» в России говорить не приходится, так как с этого момента император разделял законодательную власть с Государственною думой, вследствие чего Россия стала из самодержавной ограниченно-конституционной монархией.
27. Иван Логгинович Горемыкин (1839—1917) — государственный деятель, статс-секретарь, председатель Совета министров Российской империи, министр внутренних дел, член Государственного совета, сенатор, действительный тайный советник 1-го класса.
28. На тот момент Выборг входил в состав Великого княжества Финляндского (1809—1917). «Выборгское воззвание» — обращение от 9 (22) июля 1906 «Народу от народных представителей», подписанное значительной группой депутатов Государственной думы I созыва через 2 дня после ее роспуска указом императора Николая II. Воззвание призывало к пассивному сопротивлению властям (гражданскому неповиновению): не платить налоги, не ходить на военную службу и т. д.
29. Михаил Яковлевич Герценштейн (1859—1906) — политический и общественный деятель, ученый-экономист, публицист, член I Государственной думы, был убит 18 (31) июля 1906 на берегу Финского залива в Териоках (ныне город Зеленогорск в составе Курортного р-на Петербурга).
30. Георгий Александрович Мин (1855—1906) — свитский генерал-майор, командир лейб-гвардии Семеновского полка, активный участник подавления революции 1905.
31. Петр Аркадьевич Столыпин (1862—1911) — российский государственный деятель, статс-секретарь Его Императорского Величества, действительный статский советник, гофмейстер; гродненский и саратовский губернатор, министр внутренних дел и председатель Совета министров, член Государственного совета по назначению.
32. Взрыв на Аптекарском острове — покушение эсеров-максималистов на П. А. Столыпина 12 (25) августа 1906, в котором сам он серьезно не пострадал, однако в результате взрыва «увечья разной степени тяжести» получили более 100 человек, из которых 27 погибли на месте, а 33 были тяжело ранены; многие впоследствии скончались.
33. В январе 1911 в империи во всех местах лишения свободы насчитывалось округленно 175 тыс. человек, в том числе 1331 политический заключенный; для сравнения: в феврале 1953 в системе ГУЛАГа находилось более 5,3 млн человек, в том числе политических — более половины.
34. Граф Владимир Николаевич Коковцов (Коковцев) (1853—1943) — государственный деятель, министр финансов, председатель Совета министров Российской империи. Действительный тайный советник.
35. Ограбление в Фонарном переулке — одно из крупнейших в период революции 1905—1907, произошедшее 14 (27) октября 1906 в Петербурге.
36. Граф Алексей Павлович Игнатьев (1842—1906) — военный и государственный деятель; член Государственного совета. В 1904 Игнатьев удостоен звания генерал-адъютанта императора Николая II. 9 (22) декабря 1906 в Твери на губернском собрании граф Игнатьев был застрелен членом партии эсеров (автор ошибся, называя графа Игнатьева комендантом дворца).
37. Владимир Федорович фон дер Лауниц (1855—1906) — генерал-майор, тамбовский губернатор (1902—1905), санкт-петербургский градоначальник (1905—1906). Убит террористом 21 декабря (3 января) 1906 (1907).
38. Светлейшая княжна Евгения Максимилиановна Романовская, герцогиня Лейхтенбергская, принцесса Богарне, в замужестве принцесса Ольденбургская (1845—1925) — член Российского императорского дома (с титулом «Императорское высочество»).
39. Маргарита Савойская (1851—1926) — королева Италии, жена (с 1868) одного короля (Умберто I) и мать другого (Виктора Эммануила III).
40. Евгений Федорович Кудрявцев (партийная кличка «Адмирал») — террорист, участник революционного движения в Российской империи в начале XX в., член Боевой организации партии социалистов-революционеров.
Евно Фишелевич Азеф (1869—1918) — революционер-провокатор, один из руководителей партии эсеров и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции. Известен как «король провокаторов».
41. Убийство Петра Аркадьевича Столыпина 1 (14) сентября 1911 в Городском оперном театре Киева было совершено Дмитрием Богровым, членом организации анархистов, завербованным Охранным отделением.
42. Манифест от 20 июля (1 августа) 1914 провозглашал о вступлении страны в войну с Германией. Документ объяснял мотивы начавшейся войны: Россия заступилась за братский сербский народ и за это подверглась нападению врага. Убийство 28 июня 1914 эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника австро-венгерского престола, и его жены герцогини Софии Гогенберг в Сараево сербским гимназистом Гаврилой Принципом послужило поводом к началу войны.
43. Видимо, речь идет об Альфреде Мюзере (1854—?) — германском подданном, купце 1-й гильдии, родившемся в семье швейцарского гражданина, оптового торговца галантерейным товаром Генриха Вильгельма Мюзера. В начале ХХ в. он продолжал отцовское дело, занимая одновременно пост директора правления Ораниенбаумского товарищества лесопильных заводов.
Известность в российской столице ему принесла деятельность в должности итальянского генерального консула и товарища председателя Русско-итальянской торговой палаты. В 1914 он, как сохранивший германское подданство, добровольно покинул фирму. От высылки и конфискации его спасло то, что он был многолетним генеральным консулом Италии в России (Италия в Первой мировой войне была союзницей России). Из-за такого дипломатического казуса он был вынужден покинуть пост консула (см: https://terijoki.spb.ru/%2F/f3/viewtopic.php?t=1255&start=45).
44. Выражение из басни Жана де Лафонтена «Обезьяна и кот» (1678).
45. Сергей Дмитриевич Сазонов (1860—1927) — государственный деятель, гофмейстер двора Его Императорского Величества, министр иностранных дел Российской империи в 1910—1916.
46. Галиция — историческая территория Галицкого княжества Руси, а позднее Галицко-Волынского княжества со столицей сначала в Галиче, а позднее во Львове.
47. Альфонсо Ферреро Ламармора (1804—1878) — сардинский, затем итальянский военный и государственный деятель, генерал армии. В 1855 назначен командующим Сардинского экспедиционного корпуса, посланного в Крым для участия в Крымской войне против России.
48. Сражение при Адуа — решающая битва Итало-эфиопской войны 1895—1896 — произошло 1 марта 1896 близ этого эфиопского города. Итог — победа Эфиопии.
49. Сражения между русскими и германскими войсками в ходе Восточно-Прусской операции Первой мировой войны.
50. Были разбиты четыре армии противника, осажден Перемышль, русские вторглись в Карпаты; в целом действия русских армий в кампанию 1914 оказали очень большое влияние на срыв германского плана войны; на Кавказе зимой 1914/1915 была уничтожена полностью 3-я турецкая армия и созданы условия для продвижения в глубь Турции.
51. 24 (9 апреля) 1915 Львов посетил император Николай II. Автор ошибается: до 1918 Львов, бывший в составе Австро-Венгрии, именовался Лембергом. Леополис — латинское название города.
52. Горлицкий прорыв 1915 — наступательная операция германских и австро-венгерских войск во время Первой мировой войны, проведенная с 19 апреля (2 мая) по 10 (23) июня. Закончилась поражением русской армии. Великое отступление — отступление русской армии из Галиции, Польши и Литвы летом–осенью 1915.
53. Карл V Габсбург (1500—1558) — император Священной Римской империи германской нации с 1519. Огромная территория, которую он получил, была следствием объединения династий и их земель по многочисленным родственным линиям. Карл V стал последним императором, который вынашивал мечту о всеобщей монархии.
54. Униатство — идеология и практика объединения поместных восточнохристианских церквей и Римско-католической церкви под каноническим главенством папы. После Брестской унии 1596 термин применяется преимущественно к украинско-белорусским религиозным реалиям.
55. Франция, Англия, Россия, Бельгия. Примеч. автора.
56. Итальянский ирредентизм (от итал. «irredento» — «неосвобожденный») — движение, существовавшее в конце XIX — начале XX вв. в Италии и сопредельных регионах с итальянским населением, направленное на объединение всех этнических итальянцев в рамках одного государства.
57. Владимир Александрович Сухомлинов (1848—1926) — военный и государственный деятель, генерал от кавалерии, военный министр Российской империи, генерал-адъютант.
58. Сергей Николаевич Мясоедов (1865—1915) — полковник Русской армии, повешенный во время Первой мировой войны по ложному обвинению в шпионаже.
59. Хлысты, или христововеры, — одна из старейших русских внецерковных религиозных сект, экстатическая разновидность «духовных христиан», возникшая в середине XVII в. среди православных крестьян. Наименование «хлысты» происходит от встречавшегося в их среде обряда самобичевания.
60. Павел Николаевич Милюков (1859—1943) — либеральный политический деятель, историк и публицист. Лидер Конституционно-демократической партии. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917. Почетный доктор Кембриджского университета. 1 (14) ноября 1916 произнес в Думе свою знаменитую антиправительственную речь «Глупость или измена?».
61. Борис Владимирович Штюрмер (1848—1917) — государственный деятель. Действительный статский советник, обер-камергер Императорского двора. В 1916 занимал должности министра внутренних дел, председателя Совета министров и министра иностранных дел Российской империи.
62. Александр Дмитриевич Протопопов (1866—1918) — политик, камер-юнкер, действительный статский советник. Крупный помещик и промышленник, член Государственной думы от Симбирской губернии. Последний министр внутренних дел Российской империи (1916—1917).
63. Александровский парк Царского Села. Тело Распутина впоследствии было извлечено и сожжено.
64. Княгиня Софья Николаевна Васильчикова (рожд. княжна Мещерская; 1867—1942). Была замужем за князем Борисом Александровичем Васильчиковым (1860—1931) — шталмейстером, членом Государственного совета; членом Верховного совета. О письме государыне и последующей высылке в ее имение в Новгородской области можно прочитать в разных мемуарах того времени.
65. Многосторонние международные переговоры союзников по Антанте в начале 1917 в Петрограде, в которых участвовали делегации России, Великобритании, Франции и Италии.
66. Имеются в виду слухи о покушении на императрицу Александру Федоровну в годы Первой мировой войны.
67. Мария Павловна (Мария Александрина Элизабета Элеонора; 1854—1920) — герцогиня Мекленбург-Шверинская, великая княгиня, супруга великого князя Владимира Александровича. Последний президент Императорской Академии художеств (1909—1917). Сыновья Марии Павловны — великие князья Кирилл, Борис и Андрей Владимировичи — входили в состав «великокняжеской фронды», которая к концу 1916 составила оппозицию Николаю II.
68. Сергей Семенович Хабалов (1858—1924) — генерал-лейтенант. Участник Русско-турецкой войны (1877—1878). Начальник Московского и Павловского военных училищ, автор ряда учебных пособий. Командующий войсками Петроградского военного округа (1916—1917).
69. Михаил Владимирович Родзянко (1859—1924) — политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября» (октябристов); действительный статский советник, гофмейстер Высочайшего двора. Председатель Государственной думы III и IV созывов. Один из лидеров Февральской революции 1917, в ходе которой возглавил Временный комитет Думы.
70. Дуалистическая монархия (Дунайская монархия) — название государственного устройства Австро-Венгрии в период после 1867.
71. Ныне — Большая Морская улица, на которой в доходном доме П. Н. Демидова располагалось тогда Посольство Италии.
72. Великий князь Кирилл Владимирович (1876—1938) — второй сын великого князя Владимира Александровича, третьего сына императора Александра II и великой княгини Марии Павловны; двоюродный брат Николая II. Был командиром Гвардейского экипажа в период революционных событий 1917.
73. Александр Иванович Гучков (1862—1936) — политический и государственный деятель-центрист, лидер партий «Союз 17 октября» и Либеральной республиканской партии. Председатель III Государственной думы, член Государственного совета, Председатель Центрального военно-промышленного комитета. Один из организаторов заговора, имевшего целью отречение императора Николая II. Военный и морской министр Временного правительства (1917).
74. Александр Федорович Керенский (1881—1970) — государственный и политический деятель, один из видных членов Временного правительства России (занимал должность министра юстиции, военного и морского министра), а также возглавлявший его как министр-председатель с июля по ноябрь 1917. Член партии социалистов-революционеров (эсеров). Заместитель председателя Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.
75. Флаги анархистов.
76. С 1991 в бывшем особняке балерины М. Ф. Кшесинской располагается Музей политической истории России.
77. Деревянный цирк, построенный в 1908 и демонтированный в 1919 после пожара, находился на Кронверкском проспекте по соседству с особняком Кшесинской. В 1917—1918 в здании цирка проходили революционные митинги.
78. Сидней Константино Соннино (1847—1922) — итальянский политик и государственный деятель; дважды возглавлял Кабинет министров Италии. Вся деятельность Соннино в период Первой мировой войны и во время Парижской мирной конференции 1919 была направлена на осуществление захватнических планов итальянской буржуазии.
79. Ныне — Благовещенский мост по первоначальному названию (с 1850 по 1855; с 1855 по 1918 — Николаевский, с 1918 по 2007 — мост Лейтенанта Шмидта), первый постоянный мост через Неву.
80. Во время октябрьского восстания крейсер «Аврора» находился у Английской набережной рядом с этим мостом, о чем гласит установленная напротив особняка Н. П. Румянцева гранитная стела. В настоящее время крейсер находится у Петроградской набережной. Семья автора жила в доме на Васильевском острове, окна которого выходили туда.
81. Смольный представлял собой грандиозное сооружение, состоящее из нескольких зданий и церкви с итальянскими произведениями искусства. Здесь было учебное заведение для юных аристократок, а также приют для падших женщин. Когда разразилась революция, Керенский уступил институт Советам, которые сделали его своей цитаделью и одновременно резиденцией государства в государстве. Оттуда они охраняли расположенный неподалеку Таврический дворец, где находилась Дума, а затем и Временное правительство. Примеч. автора.
82. Владимирское военное училище (1910—1917) — военно-учебное заведение императорской армии, готовившее офицеров пехоты. Находилось на Петербургской (ныне Петроградской) стороне. Восстание юнкеров в Петрограде — первая после Октябрьской революции попытка вооруженного сопротивления становлению в России большевистской власти. Согласно советской историографии, контрреволюционное выступление юнкеров военных училищ являлось частью мятежа Керенского–Краснова. Информации о том, что штурмом кадетской школы на Петербургской 11 ноября 1917 руководил сам Троцкий, не найдено.
83. Моисей Соломонович Урицкий (псевд. Борецкий; 1873—1918) — революционный и политический деятель, получивший известность после своего назначения на должность председателя Петроградской чрезвычайной комиссии. Убит поэтом и членом партии народных социалистов Леонидом Каннегисером.
84. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совете народных комиссаров РСФСР (ВЧК при СНК РСФСР) — специальный орган безопасности Советского государства. Комиссия была создана 7 (20) декабря 1917 года. Упразднена 6 февраля 1922 года с передачей полномочий ГПУ при НКВД РСФСР.
85. Великий князь Николай Михайлович (1859—1919) — генерал от инфантерии, генерал-адъютант, историк и энтомолог (лепидоптеролог). Старший сын великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны, внук Николая I, двоюродный дядя Николая II. После Октябрьской революции в национализированном дворце размещалась Коммунистическая академия. Великий князь был расстрелян.
86. Видимо, автор имеет в виду «Декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах» — документ, принятый Советом народных комиссаров (СНК) 20 января (2 февраля) 1918. Суть декрета — отделение Церкви от государства, лишение ее имущества и юридического статуса.
87. Иван (Иона) Абрамович Залкинд (партийный псевд. Иван Артамонов) (1885—1928) — дипломат. В 1908 эмигрировал во Францию, учился в Сорбонне и получил там докторскую степень по биологии. Знал восемь языков. После Февральской революции вернулся в Россию. Сблизился с Л. Д. Троцким. Когда на следующий день после Октябрьской революции Троцкий стал наркомом иностранных дел РСФСР, он назначил Залкинда своим первым заместителем.
88. Франческо Криспи (1818—1901) — итальянский политик и государственный деятель, дважды возглавлял Кабинет министров Италии.
Роберто Морра ди Лавриано э делла Монта (1830—1917) — итальянский государственный и политический деятель, военачальник и дипломат.
89. Сицилианские фаши (сокр. от итал. «Fasci Siciliani dei Lavoratori» — «Сицилийские лиги трудящихся») — массовое движение демократической и социалистической направленности, возникшее на Сицилии в период между 1889 и 1894, сопровождалось ожесточенными социальными конфликтами, едва не переросшими в восстание. В январе 1894 премьер-министр Франческо Криспи ввел чрезвычайное положение и восстановил порядок с применением крайней силы.
Продолжение следует
