ПИСЬМА ИЗ ПРОШЛОГО

ВЛАДИМИР МАРКОВ

Письма к родным

1940—1941

1. В. Ф. МАРКОВ — У. Ф. МАРКОВОЙ

1/VII 40 г.

Здравствуй, дорогая мама!

Что-то заждались письма́ от тебя. Почему-то в срок не приходит?

Я теперь свободен совершенно — кончил все экзамены — по всем отлично. А теперь бездельничаю. Как-то даже не верится, что впереди нет никаких экзаменов и что завтра не надо идти в Университет. Последними экзаменами у меня были русская литература и история партии. Первый для меня был очень легким — учить там совсем нечего, ведь все эти Пушкины, Гоголи и Лермонтовы читаны и перечитаны: я их знаю наизусть. И экзамен прошел хорошо. Он (экзаменатор. — Ж. Ш.), ставя мне отметку, сказал: «Вот это первый настоящий ответ!»

Но больше всего я боялся истории партии — ты знаешь, что я всегда был немного легкомысленным романтиком, театралом, меломаном, балетоманом, гурманом и т. п. — и поэтому такой серьезный предмет мне мало импонирует. А кроме того, материала здесь куча — и всё очень сложное — статьи Ленина, Маркса, Энгельса, Сталина.

Сверх всего, экзаменаторы у нас — звери и спрашивают чуть ли не наизусть. Поэтому я пять дней занимался черт знает как, дрожал и сдал, к моему удивлению, даже с бо́льшим блеском, чем я сдавал литературу. Он мне дал 5 вопросов на бумажке, но спросил только полтора и уже поставил отлично. Таким образом — всё.

Я читаю книги и слоняюсь по театрам, которые через несколько дней закроются на летний сезон. Сейчас только были с Люсей^[1] на одной комедии.

Я сейчас увлекаюсь очень одним фильмом. Я никогда не был поклонником кино, но здесь просто чудо. Это новый американский фильм из жизни знаменитого композитора Штрауса. Здесь все замечательно: и звук, и постановка, и музыка, и игра. Но самое замечательное — одна актриса^[2], в которую сейчас влюблена половина Ленинграда — женщина изумительного обаяния и с совершенно феноменальным колоратурным сопрано (даже лучше, чем у Бандровской^[3]). Мои приятели восхищаются еще и английским языком в фильме, но я его не знаю. Придется подзаняться им нынешним летом. А пока еще немного побездельничаю. Это необходимо, очень уж много занимался последнее время.

Вот и всё. До свидания. Жду твоего письма из Яи^[4] и результата разбора твоего дела из Москвы.

Володя

1. См. примеч. № 14 к нашей статье.

2. Милица Корьюс (Miliza Elizabeth Korjus; 1909—1980) — оперная певица (колоратурное сопрано), играла одну из ведущих ролей в фильме «Большой вальс».

3. Ева Бандровска-Турска (Bandrowska-Turska; 1894—1979) — польская певица, до войны часто гастролировала в Советском Союзе.

4. Марков посылал письма матери на станцию Яя Томской железной дороги.

2. В. Ф. МАРКОВ — У. Ф. МАРКОВОЙ

19/VII 40 г.

Здравствуй, дорогая мама!

Пишу тебе, только что вернувшись из НКВД. Недавно получил повестку явиться по поводу моего заявления. Я думал сперва, что это заявление о тебе, но оказалось, что это ответ на мою просьбу сообщить местонахождение папы. Ответ я получил малоудовлетворительный — в лагерях с особым режимом, и только. Я сейчас в городе, до этого жил несколько деньков в Александровской. <…>

Последние (дни. — Ж. Ш.) мне что-то нездоровилось, наверное, простудился на даче. Но теперь прошло, а то я и читать не мог от головной боли. Сейчас занимаюсь только чтением, хочу прочесть всю литературу, которая нужна в году, и тогда зимой буду свободнее остальных, и больше времени останется на доклады. Я зимой буду готовить доклад «Романтическая комедия», по которому пока еще серьезно не начинал работать, так только, где встречу случайно какие-нибудь справки, то записываю. Неудобно, что многие библиотеки закрылись, одни — на ремонт, другие — на переучет, и я поневоле читаю книги из моей библиотеки, а я хотел бы наоборот — сначала прочесть, чего у меня нет, а потом сидеть спокойно у своего книжного шкафа. Теперь мои книжные запасы, конечно, не те, что были когда-то у папы, все они находятся в старом буфете и стоят там в 2 ряда, и места все же не хватает. Многое из старого продано, украдено, потеряно — время-то было для книг не особенно хорошее. Но зато я могу гордиться некоторыми отделами, которые собрал я сам: литературоведение, музыка, балет и особенно: немецкая литература, у меня 2 полки книг на немецком языке, в очень красивых переплетах, собранных только мною.

Сейчас только что пришел от букиниста, где разорился на 15 рублей. Сейчас книги собирать труднее, если б я при папе знал литературу, языки, искусство, как знаю сейчас, то я бы заставил его купить много таких книг, которые тогда были, а теперь ищи-свищи. Кроме того, они сейчас подорожали страшно, особенно иностранные романы в переводе на русский: томик Золя или Бальзак<а>, которые тогда папа покупал по пятерке, и то ворчал, теперь стоят 20, а то и 30 руб<лей>. Очень до́роги сейчас полные собрания сочинений — Мольер приобретен папой за 10 руб<лей>, а теперь я его могу продать за 75 р<ублей>, но, конечно, не продам. Самому нужно. Кроме чтения, занимаюсь также и собственным «творчеством». Написал рассказ из студенческой жизни на любовную тему, но еще вчерне, теперь нужно его отделать. Потом нужно написать маленькую поэму и критическую статью о творчестве моих друзей. Так что все время есть работа. <…>

Недавно ходил здесь в театр на «Заговор Фиеско» Шиллера (тот, который написал «Дон Карлоса») и возмущался: не умеют его играть, аристократы у них — токари от станка, а аристократки просто — проститутки. Не знают, как нужно играть романтические пьесы.

Твоего письма мы ждали очень долго и беспокоились, и когда получили, тетя Дуня в тот же день послала ответ, теперь она будет собирать посылку и с ней пошлет еще письмо. Она сейчас в отпуске.

Ну, будь счастлива, до свиданья. Жду каждый день результатов разбора твоего дела из Москвы.

Твой сын  Володя

3. В. Ф. МАРКОВ — У. Ф. МАРКОВОЙ

12/VIII 40 г.

Здравствуй, дорогая мама!

Пишу тебе всё из того же летнего, пыльного, душного и надоевшего мне до чертиков Ленинграда. Самое несносное лето в моей жизни. Все дни читаю, читаю, и когда этому настанет конец? Я от скуки переставляю мебель в комнате — это помогает. Сегодня особенно плохое настроение: книги опротивели, друзья надоели, даже конфеты ем без удовольствия — до того тошно, что даже влюбиться хочется, я ведь уже давно не был влюблен. Моя внутренняя физиономия за эти годы несколько раз менялась: я был то слезливым поэтом, то вдохновенным меломаном, то покорителем сердец, то серьезным ученым, то светским остроумцем, то опустившимся лентяем — я даже не могу точно сказать, где же Я настоящий. Несомненно, у меня артистическая натура, склонная к перевоплощению (артистическая не в смысле театральном, а вообще — человек искусства). Сейчас у меня новое состояние = я философ (вот никогда не думал, что буду им), читаю умные книги и задумываюсь над высокими проблемами. Но больше всего я задумываюсь над тем, что с сентября мне опять тянуть студенческую лямку и корпеть над языками. Я пришел к выводу, что специальность вроде моей «губительно» действует на человека. Моя специальность утончает, дает слишком много интересных знаний. А это всегда нехорошо. Ведь ребенку, даже очень умному, многого не говорят, многое скрывают от него. От нормального обычного человека тоже нужно многое скрывать, а литература дает слишком много, гораздо больше, чем нужно обыкновенному человеку. Обыкновенный человек, например, какой-нибудь инженер, возится весь день с чертежами, винтиками, шпунтиками и наконец настолько устает, что ему нужно отдохнуть, развлечься, разрядиться. И вот он идет в театр на оперетту, или слушает джазы (которые я терпеть не могу), или играет в карты, или пьет водку, или изменяет жене — в общем развлекается, но развлекается грубо, только чтобы отдохнуть. Мне же этого мало, литература и театр так изощрили меня, что мне нужно не мало остроумную и мало музыкальную оперетку, а оперу, серьезную и тонкую, или симфонию, где я мог бы смаковать мельчайшие переливы звуков, различать каждый инструмент. В романе меня интересует не интересный сюжет, а глубина образов, оригинальный стиль и т. д.

Т<аким> о<бразом>, мне в искусстве нужно гораздо больше, чем обычному человеку, поэтому мне труднее. Но мне и лучше: он только развлекается, я наслаждаюсь. Если такой инженер сидит наедине с девушкой, то у него в уме одно грубое желание: взять ее, а я наблюдаю эту девушку, разбираю ее по частям, вспоминаю, глядя на нее, известные мне картины, стараюсь по мельчайшим ее интонациям, жестам, привычкам узнать, что она за человек, некоторые из ее черт запоминаю, чтобы воспроизвести потом в рассказе. Т<аким> о<бразом>, для меня даже девушка в какой-то мере — произведение искусства. Но я, кажется, увлекся и успел тебе наскучить, может быть, глупыми рассуждениями. Обращаюсь к событиям. Но событий нет: тетя Дуня работает, Люся готовится к экзамену, а я жду начала театрального сезона уже с заранее приобретенными билетами в кармане.

Не обижайся на такое скучное письмо, просто настроение такое. Будь здорова. Пиши.

Володя

4. В. Ф. МАРКОВ — У. Ф. МАРКОВОЙ

10/IX 40.

Здравствуй, дорогая мама!

Прости за последнее письмо; ты уж, кажется, не знаешь, что и сказать по поводу его; пожалуйста, и не думай — это просто результат усталости, результат очень недолговременный. Достаточно было мне приступить к занятиям с 1 сентября, как всю хандру как рукой сняло. Теперь передо мной работы непочатый край, каждый день вижусь со многими лицами. А тогда я сидел дома, кругом жара, на улицу нос высунуть страшно — пыль, все пути разрыты — у нас в этом году в городе большой ремонт — приятели разъехались, а кто и в городе — надоел за лето. Теперь же вполне рабочая обстановка. Готовлю новый научный доклад, а для друзей — новый рассказ. <…>

В остальном всё течет по-прежнему. Занимаюсь, даю уроки немецкого одному мальчику, читаю, пишу, даже каждый день проверяю Люсю (видишь, какой я хороший). Люся перед сном мечтает стать актрисой, а я даже не мечтаю — сразу засыпаю.

Ну, пока, до свидания.

Володя

5. В. Ф. МАРКОВ — У. Ф. МАРКОВОЙ

13/XII. 40

Здравствуй, дорогая мама!

У нас всё по-прежнему. Я только что окончил доклад и прочитал его в Институте. О нем много спорили наши студенты, долго обсуждали его, и ре-
шение профессора было такое: доклад очень интересный, но не во всем правильный. Нужно было иначе его строить, но идеи, мысли, которые я там высказываю, оригинальные и совершенно новые. Таким образом, отчасти неудача, отчасти большая удача. Во всяком случае, это лучший доклад за весь год в нашей группе: остальные или говорили просто глупости, или в лучшем случае списывали умные вещи из чужих книг.

Теперь на время бросаю научную работу и буду заниматься подготовкой к экзаменам; экзамены в этом году очень трудные: в связи с постановлением о стипендиях теперь будут резать на экзаменах, чтобы уменьшить количество стипендий.

Попишу чего-нибудь за эту недельку для своих друзей, давно ничего художественного не писал.

Сейчас моя поэма пользуется большой популярностью среди студентов разных ВУЗов, т<ак> ч<то> я совсем знаменитость, только непризнанная: не печатали еще нигде. Теперь меня при знакомствах так и представляют: Володя Марков, автор «Ленинградской поэмы», и после этого ко мне относятся гораздо лучше. Недавно даже произошел такой случай: я был на одной вечеринке, где большинство гостей были незнакомы мне. Я, от нечего делать, подошел к патефону и стал смотреть пластинки. А в поэме у меня герой в одном месте тоже смотрит пластинки. И вдруг девушка, сидящая рядом и совершенно незнакомая мне, говорит мне это место вслух, глядя на меня. Я удивленно спрашиваю:

«Вы знаете „Ленинградскую поэму“?»

Она отвечает:

«Я знаю ее наизусть».

Так что, как видишь, у твоего сына — слава, правда, своеобразная.

Люся на моих глазах взрослеет, превращается в «барышню». С тех пор, как она сходила несколько раз в балет и заимела платье, она прониклась «романтическими настроениями» и недавно, подойдя ко мне, с гримасой сказала:

«Ты знаешь, Вовка, я сейчас всё так ненавижу и презираю».

Я не ответил ей ничего, а достал с полки Лермонтова и показал стихи:

И всё, что пред собой он видел,

Он презирал иль ненавидел.

Оказывается, Лермонтова она не читала. Я потом очень долго смеялся.

Теперь передаю перо этой «романтической деве», которая с некоторым количеством орфографических ошибок изложит тебе всё, что она за это время передумала и перечувствовала.

Володя. <…>

6. В. Ф. МАРКОВ — У. Ф. МАРКОВОЙ

29/I 41 г.

Здравствуй, дорогая мама!

Я окончил экзамены, теперь на каникулах. Все четыре экзамена сданы на отлично — значит стипендия будет. Теперь отдыхаю. Я страшно устал за эту сессию, занимался каждый день до 5 часов утра — часов у меня в комнате нет, поэтому я ложился с первым шумом утренних трамваев. До сих пор мне не отделаться от бессонницы, которую я нажил на экзаменах. Но отдохнуть как следует не удается не мытьем, так катаньем — если я сейчас не занимаюсь, то до изнеможения бегаю по городу. За время занятий я отгородился от людей, сидел небритый безвыходно в своей комнате и зубрил — теперь же нужно опять возобновлять знакомства, наносить визиты, разносить чужие книги и забирать у них мои. Кроме того, начались вечеринки, театры (в которые я, кстати, уже давно не ходил — не поверишь?), так вот и кручусь, как белка в колесе. Кроме того, скоро надо начинать подготовку к следующему полугодию, чтоб разгрузить его.

Семейка наша живет по-прежнему: Люся ходит в школу и <с> некоторой неохотой усваивает то, что там ей преподносят, с большой охотой она посещает кино. Тетя Дуня работает, немного ворчит и принимает перед обедом маммин. Кроме того, через день топим печки. Вот и вся наша жизнь. Пиши о своей. Твое последнее письмо нами не получено, очевидно, затерялось. Очень огорчены. На этом кончаю и передаю перо сестренке.

Володя. <…>

7. В. Ф. МАРКОВ — У. Ф. МАРКОВОЙ

22/II 41 г.

Здравствуй, мамочка!

Обычно в письме пишут о новостях, но, право, у нас всё так ровно, что и новостей особых нет. <…>

24-го — мое рождение, исполняется 21 год — по-старому — совершеннолетие. Справлять не буду, но за меня справят друзья, они принесут вина́, тортов и всего, чего нужно, т<ак> ч<то> рождение все-таки состоится. В этом году все мои знакомые справляют рождения таким образом, объявляя заранее: я не справляю, но если вы приедете с бутылкой вина, я не буду недоволен.

В общем, все течет по-старому — читаю Толстого и Достоевского к курсу русской литературы, занимаюсь немецким — вот надо за сегодняшний вечер страниц 60 по-немецки прочесть, кроме того, хожу в библиотеку, — готовлю новый доклад — все так, как должна течь жизнь скромного студента. Кроме того, изредка — балет, филармония, вот дня через три иду смотреть свою Уланову^[1] после того, к<а>к она месяца три не выступала, наверно, народу будет тьма. Люся и тетя Дуня — такие же, какими они тебе представали во всех письмах за эти 2 года. Бабушка в деревне болеет, я за нее очень боюсь, все-таки она уже в таких летах, когда болеть небезопасно. А умрет она, то у нас рядом близких кровных родных и не останется.

Вот, кажется, и всё, что в голову приходит сегодня. Пиши и ты. До свиданья.

Володя

1. Галина Сергеевна Уланова (1909—1998) — балерина. В это время она была примой-балериной Ленинградского театра оперы и балета им. С. М. Кирова.

8. В. Ф. МАРКОВ — Е. Ф. ВЕТРОВОЙ

6. VII. 41 г. Открытка

Дорогая тетя Дуня!

Мы кончаем работы и едем в Ленинград, куда отправляемся 8-го или 9-го. Жди. По приезде мы все поступаем в ополчение по защите Ленинграда. Позвони Рэму^[1], а тот пусть передаст и Нине^[2], чтоб тоже ждали меня в этих числах. Вещи уже отправлены. Буду жить дома и учиться военному делу для ополчения.

Володя

1. Рэм — университетский товарищ Маркова.

2. Нина училась вместе с Марковым на филологическом факультете.

9. В. Ф. МАРКОВ — У. Ф. МАРКОВОЙ

14. VII. 41 г.

Дорогая мамочка!

Я только что приехал со спецработ, два дня жил в Ленинграде штатским, сегодня же подал заявление в добровольческую армию, завтра уже буду в части. Вместе со мной многие из моих друзей. Может быть, буду работать в части
по специальности с моим немецким языком.

Мы все здоровы. И настроены хорошо.

За нас не беспокойся и пиши.

Твой Володя

10. В. Ф. МАРКОВ — У. Ф. МАРКОВОЙ

27. VII. 41 г. Открытка

Дорогая мама!

Долго не писал, так как не было времени и возможности. Я больше не в Ленинграде, а в армии — добровольцем. Живу очень хорошо, учусь, работаю, питаюсь чудно, весь день на воздухе.

После войны мы наверняка увидимся, я думаю, а это будет довольно скоро — когда прогоним Гитлера. Армия меня сильно и благотворно переделывает, так что я очень рад. Здесь я нахожусь с товарищами вместе, которые тоже добровольцы. С городом только недавно стал переписываться, не знаю, что там нового, еще не получил ответа. В общем, будь за меня спокойна. Я верю, что все мы в самое ближайшее время увидимся. Будь здорова.

Твой Володя

11. В. Ф. МАРКОВ — Е. Ф. ВЕТРОВОЙ

6. VIII. 1941. Открытка

Здравствуй, тетя Дуня!

Мы получили адрес и я спешу его сообщить.^[1] У меня все по-прежнему, только вот форму целиком выдали, теперь и пилотка, и сапоги, и шинель — все собственное, теперь я — настоящий красноармеец. Я очевидно на днях поеду в Ленинград (3—5 дней), что будет, очевидно, в четверг. Но надо быть ко всему готовым. Могут быть какие-то условия, что и не разрешат. Сейчас вечер, у нас все собрались на поляне и поют. Скоро ужинать и потом спать. Вот и все. То есть жди меня на ужин.

Привет Федоровой^[2].

Твой Володя

1. Обратный адрес на открытке: Лен. обл. Ст. Стрельна, п/о Разбегаево, п/я 49, литер «Д», В. Ф. Маркову.

2. Соседка Маркова по городской квартире. После ареста родителей Владимир Федорович продолжал жить в их квартире: Звенигородская ул., д. 4, кв. 7.

12. В. Ф. МАРКОВ — У. Ф. МАРКОВОЙ

8. VIII. 41 г. Открытка

Здравствуй, дорогая мамочка!

Я нахожусь сейчас на побывке дома, отпущен из части на 36 часов в Ленинград. В Ленинграде все спокойно. Я тоже живу неплохо, красноармейская жизнь переносится легко, хоть я раньше и думал, что она будет трудна для меня. Пища хорошая, сытная, спим на земле, и ничего — тепло, в общем, настроение очень хорошее. Ты там за нас не волнуйся. Прогоним Гитлера и тогда мы с тобой сразу увидимся, а это скоро. Будь здорова и надейся.

Твой Володя

13. В. Ф. МАРКОВ — Е. Ф. ВЕТРОВОЙ

15. IX. 1941 г. Открытка

Дорогая тетя Дуня!

Только что мы получили известие о бомбардировках Ленинграда, и я сейчас не знаю, что думать о вас. Немцев сейчас теснят везде, вот они в злобе и начали бомбить. Пиши мне чаще, чтоб я каждый день знал, все ли с то-
бой в порядке. Обо мне беспокоиться не надо. У нас, пожалуй, безопаснее, чем в городе. Таким образом, все дело в вас, сообщай поэтому о себе все время.

До скорого свиданья.

Твой Володя

Публикация и примечания Жоржа Шерона