К 85-летию СЕРГЕЯ ДОВЛАТОВА

Из переписки Сергея Довлатова
с Владимиром Марамзиным

Публикуемое письмо — ​ответ на послание, написанное Сергею Довлатову 2 апреля 1981 года в Париже и отправленное в Нью-Йорк Владимиром Рафаиловичем Марамзиным (1934—2021).

Оба писателя хорошо были знакомы еще по Ленинграду, испытывая друг к другу как минимум литературную симпатию. В некотором смысле они были близки и литературно: и тот и другой абсурдность человеческого бытия передавали через языковые парадоксы, часто носящие веселый, во всяком случае никак не унылый, характер. Марамзин больше жил в своих грамматических фантазиях, Довлатов — ​скорее прислушивался к гулу толпы, «верил толпе», как говорится у Мандельштама.

Их отношения демонстрирует один эпизод, не раз воспроизведенный Довлатовым то в разговорах, то в письмах, то в своих «Соло…». Как прозаик он тяготел к литературной группе «Горожане», хотя был моложе на несколько лет каждого из них. Но и они относились к нему с симпатией. Так что, видимо, не случайно он оказался с ними в одном застолье. Разговор зашел о том, кто же лучший современный прозаик?

И тут Марамзин, указав на Довлатова, заявил: «Сережа — ​пятый прозаик земного шара!» Конечно, кто-то тут же спросил: «А кто первый?» Марамзин не растерялся: «Ясно — ​Боря Вахтин»… «Оказалось, — ​комментировал Довлатов, — ​все лучшие прозаики земного шара, все пятеро, живут в Ленинграде, знакомы между собой и к тому же сидят за одним столом»…

В число «горожан» входили Вахтин, Игорь Ефимов, Владимир Губин и сам Марамзин. Увы, два сборника, сданные ими в ленинградское издательство «Советский писатель», были возвращены, а третий, куда должен был войти Довлатов, они даже и составлять как следует не стали. Для них начиналась эпоха тамиздата. К самиздату они относились лояльно, но сами инициативы в этом направлении не проявляли. Довлатов вообще осенью 1972 года уехал в Эстонию, надеясь, что там он сможет выпустить книгу собственной прозы. Но и там его планы не осуществились.

Тем временем, Марамзин летом 1974 года был арестован по обвинению в «изготовлении, хранении и распространении антисоветской литературы». Зиждилось это обвинение на том, что Марамзин составлял полное собрание стихов Иосифа Бродского, уехавшего за границу в 1972 году. В 1975‑м, признав «вину», Марамзин получил 5 лет заключения условно и в том же году эмигрировал во Францию, где с 1978-го стал издавать вместе с Алексеем Хвостенко (1940—2004) русскоязычный журнал «Эхо», в котором печатались в основном издавна знакомые обоим авторы, в том числе Довлатов, опубликовавший в журнале два эссе — ​«Уроки чтения» (1978, № 3), «Рыжий» (1979, № 1; о Владимире Уфлянде) — ​и один рассказ «Дорога в новую квартиру» (в том же номере).

Излишней тактичностью по отношению к людям (даже и знакомым) оба писателя не обладали. К сожалению, для прозаиков это более или менее «естественно»: ​так или иначе, но они вторгаются в чужую жизнь, даже если пишут «о себе». В Ленинграде «литературная деятельность» — ​при всем признании их дарований самыми разными и уважаемыми ими самими мэтрами — ​сводилась к непрерывным неудачам, их психику сильно расшатывавшим. Ничего из серьезных работ в СССР издать никак не получалось. Довлатов десять лет подряд (с тех пор как вернулся из армии) регулярно направлял свои рассказы во все журналы и издательства, ответы получая приблизительно одинаковые: «Нам-то нравится, но напечатать не можем». Как было и на самом деле не рехнуться?

Довлатов писал, по всей видимости, просто. Во всяком случае проще Марамзина. Мало кто понимал, что простота может быть не менее изысканной, чем сложность. Но именно эту «изысканную простоту» чувствует, ей и радуется, читатель. Отсюда немыслимая, возможно и для него самого, популярность его прозы в будущем, то есть сегодня. То же самое было при жизни Зощенко — ​его Довлатов чтил больше других писателей. Дожить до подобной славы Сергею Довлатову не пришлось. Первая его книжка
«Заповедник», изданная на родине, вышла меньше чем через месяц после его смерти. Незадолго перед этим он написал одному из «горожан»: «Две вещи скрашивают жизнь: хорошие отношения дома и надежда когда-нибудь вернуться в Ленинград».

Запад казался освобождением. Отчасти так оно и было, потому что и тот и другой по крайней мере увидели свои труды изданными в типографиях и «посмотрели мир». Довлатов к тому же вскоре стал в Нью-Йорке главным редактором газеты (еженедельника) «Новый американец».

Но тут уже начались обиды по отношению друг к другу, чего не избежали и бывшие друзья. Марамзин на Западе окончательно воцерковился и смотрел на все конфликты с этой, априорно высокой, колокольни. Довлатов же убедился в том, что подозревал и на родине: не конфликт между «тоталитаризмом» и «демократией» причина раздоров. О Марамзине — ​и при всем православии приятеля — ​он незадолго до публикуемого письма отзывался: «Безумный Марамзин звонил из Парижа и 45 минут ругался». Прежде всего присущи людям, полагал Довлатов, ​их «мизантропия и низость» — в них зло, а не в идеологических расхождениях. Они как раз не мешали ему в дни, предшествующие появлению обоих писем, поставить в «Новом американце» рекламу «Смешнее, чем прежде» (7—14 марта 1981), уже четвертой книги Марамзина на Западе. Да и сам Марамзин не только приветствовал появление нового русскоязычного издания в Нью-Йорке, но и печатался в нем начиная со второго номера (22—28 февраля 1980; отрывок из повести «Блудный сын отечества» с предисловием Довлатова). И т. д.

Много больше политических разногласий задевало Довлатова написанное Марамзиным совсем по другому поводу: «Прозы у „Эха“ на три года вперед. Нужны статьи…» Довлатов тут же заподозрил своего друга в недостаточном уважении к его способностям прозаика (что не исключено) и отвечал: «Прозы у меня на три года вперед. Статью же рекомендую заказать Абраму Терцу». То есть Андрею Синявскому, в то время — ​противнику Солженицына.

И затем, через недолгое время после публикуемой переписки, 20 августа 1981 года, уточняет: «Марамзин зачем-то втесался в Максимовскую клику, участвует в политике, сражается за Солженицына (который их всех все равно не замечает), но в литературных делах Володя по-прежнему действует хорошо…»

Может быть, даже слишком хорошо. Что соответствовало марамзинскому темпераменту.

ПИСЬМО СЕРГЕЯ ДОВЛАТОВА

8 апреля <1981>^[1]

Дорогой Володя!

Пишу без черновика, в спешке и хаосе, извини.

Твое письмо заканчивается словами: «всегда твой Володя», и я верю в твою дружбу, иначе просто разорвал бы это письмо, наполненное обидами и несправедливыми глупостями. Это письмо одного политического деятеля другому или одного военного другому военному, скажем, полковника — ​майору, нарушившему порядок военных действий в разгар боев.

Я не политический деятель, не майор, в боях не участвую, потому окрики из ставки Верховного главнокомандующего кажутся мне оскорбительными.

Я работаю в независимой демократической газете и буду делать ее так, как считаю нужным, с учетом всех доброжелательных и разумных советов.

В твоем письме часто встречаются формулировки: «Ты напечатал… Ты не захотел опубликовать…» Это неточность. И очень показательная неточность. Ты исходишь из наличия в газете — ​диктатора, вождя, начальника. Возможно, ты даже представления не имеешь, что такое демократическая форма руководства. Так знай, что моя злополучная должность является выборной, я не стал редактором и не был назначен редактором, а был — ​выбран редактором после того, как ушел Женя Рубин^[2] <…>. Мое редакторство требует от меня способности не только выражать свою точку зрения, но и способствовать выражению точек зрения, которые я не разделяю или разделяю лишь частично.

Я всегда был не религиозным человеком. В какой-то степени религиозное чувство заменялось отношением к литературе, которую я гораздо больше люблю читать, нежели писать. Сейчас я участвую в демократическом производстве, испытывая некоторое подобие религиозного экстаза. Мне доставляет физическое удовольствие согласовывать все свои действия с группой людей, которые мне очень близки.

Не буду затевать отвлеченный разговор о демократии. Я, как мог, высказался на общие темы — ​в газете.

Отвечаю тебе конкретно и по пунктам:

1. Я на тебе креста не поставил, и тем более — ​не «забивал никакого болта». Напротив — ​очень ценю тебя как писателя, и редкий номер газеты выходит без упоминания твоего имени в самом положительном смысле.

2. Понятие «союзники» для меня «неприемлемо», ибо я ни с кем не воюю, ни к каким партиям не принадлежу и ни в какие союзы не вступаю.

3. Газеты посылать я не перестал. Последние два комплекта отосланы не авиа, а морем, потому что здесь жутко дорожает почта, одна авиабандероль такого веса стоит восемь долларов, а я отправляю десятки бандеролей и зарабатываю 100 долларов в неделю. Один раз будет перерыв 1—1,5 месяца, а дальнейший темп сохраняется.

4. В своей газете я значу столько же, сколько каждый из остальных твердых (вписано от руки. — ​А.) восьми сотрудников, не больше, но и не меньше. Действительно, вождем я не являюсь и всеми силами души презираю эту роль. Газета выпускается демократическим способом. Приедешь в Америку (чему я буду очень рад) — ​увидишь, как это делается.

5. В помощи мы, конечно, нуждаемся, и с благодарностью приняли бы ее и от тебя, и от Максимова^[3], но не в обмен на принципы, которыми мы руководствуемся.

6. Действительно, в эмиграции много склок. И ты, и я считаем эти склоки неприятными. То есть оба стремимся к миру. Но ты понимаешь мир как торжество одной точки зрения, а я — ​как сосуществование и противоборство многих.

7. Цитаты Симеса (так у С. Д. — ​А.)^[4], приводимые Максимовым, были сверены. Максимов выстроил и организовал их тенденциозно. Мнения Симеса о Сахарове и диссидентах я категорически не разделяю. Готов опубликовать любое, более-менее интеллигентное поношение Симеса. И все-таки отказать Каминской^[5] в публикации я не могу.

8. С Яновым^[6] мы не знакомы. По телефону он производит не очень хорошее впечатление. Статья его груба, что и отмечено в редакторской вводке. Не менее (а более) груба статья (статьи — ​А.) Агурского^[7] и Бернштама^[8] в «Новом журнале». Ответить на резкую критику — ​безусловное право Янова, каким бы засранцем он ни был.

9. Ссылка на мои «компромиссы» неуместна.^[9] Все мы в той или иной степени шли на компромисс, хотя далеко не все об этом говорят или пишут. Могу добавить, что совершенно бескомпромиссным человеком проявил себя Бродский, а не Солженицын.

10. Я не «изворачиваюсь» в письмах и не изворачивался никогда в жизни ни при каких обстоятельствах, хотя многократно бывал и унижен, и напуган, и тем более — ​неправ. Стихотворение Гандлевского^[10] я действительно похвалил, и за дело. Не опубликовано оно по техническим причинам, мы даем стихи подборками, и, кроме того, я, честно говоря, о нем позабыл. (И это — ​тоже техническая причина.) Что это значит: «Ясно, что у тебя нет возможности его опубликовать…» А кто же позволил мне опубликовать Бродского, Наймана, Рейна, Уфлянда, Кублановского^[11] и других?

11. Я не «приставал» к Делоне.^[12] Я предлагал ему напечататься у нас и, кстати, опубликовал его стихи о Высоцком раньше, чем они появились в «Континенте».^[13] И я не «хамил» ему в письмах в ответ на его невнятные домашние шутки, которых я честно не понял. Я очень хорошо к нему отношусь, печатал и буду печатать, если он захочет, но последнее стихотворение, которое он прислал, — ​слабое, и печатать его не хочется. Финал такой:

Сосед по нарам канул, словно в мареве,

Разбило в кровь, как бьется снег в асфальт,

Он премии Оскара не вымаливал,

Он был мне ближе, чем Оскар Уайлд…

Мне кажется, это пошлые стихи.

12. Следуя твоей просьбе, упоминать тебя в газете лично я — ​не буду. (Пока ты не отменишь это дикое распоряжение.) Однако не могу гарантировать, что ты не будешь упомянут косвенным образом в материалах других авторов. Сейчас, насколько я знаю, у нас лежит короткая рецензия на «Континент»-26, где ты среди других — ​упоминаешься, и, насколько я помню, — ​с похвалой.^[14]

13. Твои «несколько слов о Соловьеве»^[15] я не опубликовал, потому что они представляли часть личного письма, и повода к такой публикации я не нашел. Нет такого жанра: «Три строки из частного письма». Я готов публиковать любую грамотную и корректную статью «против» Соловьева и Янова. (Резкую критику в адрес Соловьева мы печатали 4 раза, а в адрес Янова готовится статья.) Неужели никто из вас, испытывающих такие сильные чувства, не может найти время, чтобы выразить эти чувства на бумаге?

14. То, что «Максимов не захочет иметь с нами никакого дела», — ​печально, но не трагично. Он единственный раз дал нам статью, обычно же публикуется в «Новом русском слове»^[16], то есть в газете, которая пытается удушить нас самыми гангстерскими методами. Повторяю, мы нуждаемся и всегда будем нуждаться в помощи таких людей, как Максимов, Некрасов^[17] и ты.
Но мы способны обойтись и без нее. У нас 4.000 подписчиков, и число их растет. Мы продаем 11.000 копий, несмотря на чудовищные действия Седыха^[18], несмотря на инертность Брайтонского еврейства. Каждый номер стоит нам 4.500 долларов и столько же приносит. Излишков, разумеется, нет, но мы окупаемся. На зарплату идет 1.650 долларов, то есть в среднем мы зарабатываем по 100 долларов в неделю — ​каждый. По мнению огромного большинства людей газета становится лучше, круг авторов — ​шире, а качество материалов — ​выше. Ничто не может помешать нам делать первую либерально-демократическую газету на русском языке. Конечно, положение все еще трудное, но оно — ​окончательно перспективное. (Хотя Вайль^[19] 4 месяца не платил за квартиру, а Шарымова^[20] питается только в гостях.)

Я буду счастлив, если Максимов, ты и другие уважаемые мной люди примут участие в нашей газете, я сохраню ко всем вам уважение и любовь, если вы по каким-либо причинам будете ее (вписано вместо зачеркнутого «его». — А.) игнорировать. В обоих случаях газета будет выходить, а положение ее будет улучшаться.

Уже сейчас мы являемся рентабельным коммерческим предприятием с хорошей репутацией. О нас писали три крупнейшие американские газеты, многие американские журналы, четырнадцать наших материалов «Голос Америки» передал на Союз, а в общей сложности о газете было 22 передачи, отзывы американских славистов — ​превосходные, из Ленинграда очень хвалят, две телестудии снимают о нас фильмы (ФРГ и здесь). Я не хвастаю, мне хочется, чтобы ты знал, как обстоят дела.

15. Что это значит: «Неизвестный^[21] и Растропович (так фамилия виолончелиста М. Л. Ростроповича пишется и у Марамзина и у Довлатова. — ​А.) послали вас подальше»?! Ни тот, ни другой не являются нашими авторами, оба — ​наши подписчики, Неизвестного я видел месяц назад, и он энергично хвалил газету, Растропович написал нам очень теплые слова, так что все хорошо.

16. Никакой Янов «к нам не подгребает». Янов напечатался и смылся, и черт с ним.

17. Не понимаю, что это значит «тебя <…> и в хвост и в гриву…» Если меня и <…>, как ты выражаешься, то это делаешь именно ты своими безумными руководящими звонками и руководящими письмами.

18. Глезер^[22], действительно, передал деньги за четыре годовых подписки, но, насколько я знаю, так и не сообщил ни единого адреса. Сам же он пропал, наделав кучу долгов и оставив гнуснейшее впечатление.

19. «Ньюйоркер», действительно, один раз меня напечатал^[23] и, что гораздо важнее, приобрел еще четыре моих рассказа, я, действительно, допускаю, что многократно этим хвастал. Антологию^[24], которую ты выслал, я получил. Был очень рад. Включен ты туда, вопреки твоим словам, абсолютно заслуженно, как самый талантливый и характерный представитель «ленинградской школы». Я за тебя искренне обрадовался и за них тоже, и никакого «неприкрытого раздражения» в моем письме не сквозило, это плод твоей мнительности. Булгакова же, действительно, не включили зря, что, естественно, их просчет, а не твой. Антологию я совершенно не намерен выкидывать, ее читает моя дочка, чтобы составить общее представление о литературе, а затем уже читать книги подробнее.

20. Я не обругивал тебя в печати и не называл «замолкшим энтузиастом». Я написал дословно следующее: «…Почему замолчал виртуоз Марамзин…» (курсивом выделено вписанное от руки. — ​А.). Нет на земле человека, способного воспринять эти слова иначе, чем как комплимент и дружеский возглас. Кстати, ты сразу перестал молчать и напечатал повесть^[25], которая мне очень понравилась.

21. Легенду о том, что слабого меня используют черные силы в лице Вайля и Гениса^[26], создал Глезер, и эта легенда пластически равна его поэзии, а вызвана она тем, что Вайль и Генис первыми уверенно сказали, что Глезер — ​хлестаков и шулер.

22. Перевод от Гайдамака^[27] давно получили. Жаль, что он напоролся на беспомощную старуху-мать, а поэтому деньги ему были выданы не немедленно, а с какими-то утомительными затруднениями.

23. Далее я хочу выразить нечто существенное. С юношеских лет я чрезвычайно высоко ценю тебя, как писателя и как человека, горжусь тем, что Ефимов, Володя и Борис одобрили мои сочинения и предложили мне стать «горожанином», что было для меня в тысячу раз почетнее тогда, чем теперь — ​стать автором «Ньюйоркера». Если бы когда-то мое положение заставило говорить о литературных учителях, я бы назвал Игоря, Лифшица^[28] и тебя. Конечно, есть писатели, которые мне нравятся больше, чем ты, но мне трудно назвать писателя с большими пластическими возможностями, или попросту — ​с большим талантом.

Твои литературные и редакторские действия я считаю очень ценными (кстати, Вайль и Генис ценят «Эхо» еще гораздо больше, чем я), радуюсь каждому номеру журнала, независимо от того, подхожу ли я сам этому изданию.

Когда твои человеческие поступки (еще в Союзе) вызвали почти единодушное осуждение и злую реакцию, я лишь на секунду позволил себе разделить эти настроения, а затем, поговорив с Игорем, Лешей, а главное — ​выслушав резкие слова от Нины Моховой^[29] — ​опомнился и с тех пор всегда, самым решительным образом возражал всем, кто пытался тебя осуждать. Я также очень ценю твою роль в Ленинградской жизни, облегчавшую существование многим, не вполне лояльным людям. Я, как и ты, считаю Бродского великим поэтом, горжусь им и благодарю вас с Лешей за библиографический труд, который потребовал от двух самостоятельных литераторов, прозаика и поэта, скромности и терпения.     

Я всегда тебя искренне любил, но и всегда ощущал, что мы — ​абсолютно разные люди. Ты вот говоришь, что я «изворачиваюсь». Это — ​неправда. Я не изворачиваюсь, но, действительно, чувствую себя неловко и даже неприятно в разговоре с тобой из-за твоей безграничной и непоколебимой веры в собственную правоту, из-за твоей резкости и нетерпимости. Опасаясь напора и даже брани с твоей стороны, я не могу быть полностью откровенным и естественным. Самоуверенные люди внушают мне ужас.

С Максимовым я не знаком, питаю к нему огромное уважение, ценю его как писателя и редактора, ощущаю к нему чувство благодарности, восхищен его последовательностью и силой, но выполнять его указания не буду. Наши издания — ​разные, хотя вовсе не антагонистические, и я немедленно опубликую все, что сочтет нужным прислать Максимов и его единомышленники, будь даже эта статья резко критической по отношению к «Новому американцу», или ко мне лично. Ты, конечно, подумаешь, что нам требуется скандал для рекламы, это не так. Нам сейчас ничего не требуется, кроме времени и денег. Посмотри, какие у нас авторы, а ведь мы до сих пор не могли заплатить им ни единого цента. С 1‑го сентября начнем платить гонорары.

Скоро вышлю тебе последние номера. Газета стала многоцветной и в одной тетрадке, то есть больше напоминает журнал, еженедельник, как мы и называемся по-английски — ​«викли».^[30] Ежедневную газету раньше сентября не удастся начать. Но в сентябре — ​обязательно.

Обнимаю тебя и надеюсь увидеться в Калифорнии^[31], можно будет все обсудить. Если Максимов захочет видеть меня, я с благодарностью и вниманием выслушаю его доводы и попытаюсь объяснить свою позицию. Принципиальных оснований для разлада нет. В конце концов мы существуем всего год и, разумеется, делаем ошибки, а значит, примем любой доброжелательный совет.

Всего доброго. Привет твоему семейству.

Любящий тебя

С. Довлатов

1. Это ответ на письмо Марамзина, напечатанное на бланке журнала «Эхо» 2 апреля 1981 в Париже. Нетерпеливый, как и его конфидент, Довлатов реагирует сразу.

Общие соображения Марамзина публикуем с самого начала, конкретные претензии к адресату пропускаем. О них легко можно судить по его 23 (!) ответам. Заканчивается машинопись (почему-то курсив) Марамзина припиской от руки: «Всегда твой Володя!» Следовательно ни о каком разрыве, даже размолвке, речь не идет. Цитируем Марамзина:

«Дорогой Сережа!

Не писал тебе долго, в основном — ​из-за занятости, но и не только. Я все думал, что наш разговор возымеет какое-то действие, но я вижу, что ты вообще на всех нас поставил крест как на друзьях и союзниках, да и газету-то присылать перестал. Думаю, что причина в том, что тебе ее мне стало присылать — ​ну, не то что стыдно, а несколько неудобно. В твое оправдание все время твержу себе, что ты, вероятно, действительно ничего в своей газете не можешь, что просто кто-то использует твои журналистские и писательские способности и тихо делает за твоей спиной свои дела.

Ты много говоришь о свободе. На самом деле твоя газета, которой мы все так радовались, и помогали бы всеми силами и способами, постепенно и очень четко заангажировалась — ​но где же ваша хваленая свобода? Разводить склоки?

Нам всем хорошо известно, Сережа, что нас сюда и выпустили лишь в надежде на то, что мы все перессоримся. Как же ты можешь себе позволить в этом участвовать, прекрасно зная, кто при этом радуется? <…>

А уж статейка Янова о Максимове и Солженицыне — ​дальше некуда. История такая: мы в свое время с Эмилем Коганом (Эмиль Исаевич, род. в 1942, в 1968 вместе с женой-француженкой уехал из Москвы в Париж, сотрудничал в „Континенте“, затем в „Синтаксисе“. — ​А.) редактировали для „Континента“ статью Янова. И статья, в общем, была интересной. И никто его не ущемлял, его напечатали в „Континенте“, потом ему отвечали — ​по его идеям, а не по его личности, что является вполне нормальным. <…> Меня волнуешь ты, Сережа. Может быть, ты еще этого не понимаешь, но поймешь позже. Тебя взяли и ведут, как когда-то в Союзе. Потом, что <—> писать Ньюйоркский компромисс? Ты же писатель, ты себя просто погубишь. <…>

В сложившейся ситуации я очень прошу тебя более никогда не использовать ничего из мною написанного, а также из напечатанного в Эхе и избавить меня от чести упоминаний в вашей газете — ​как хвалебных так и критических. <…>».

Самое же примечательное, что не прошел и месяц после обмена письмами, как в «Новом американце» появилась беседа с Марамзиным Нины Аловерт «Мной всегда руководили страсти». Позже, но в том же году, пожаловал в нью-йоркский еженедельник и сам журнал «Эхо». В сентябре 1981 был напечатан и рассказ Марамзина «Кадры» (подборка «У нас в гостях»).

2. Евгений Михайлович Рубин (1929—2017) — ​с 1957 по 1977 работал в «Советском спорте»; в 1978 уехал в США; спортивный обозреватель на «Радио Свобода»; один из основателей «Нового американца», затем, в Нью-Йорке же, «Новой газеты» и «Новостей».

3. Владимир Емельянович Максимов (наст. фам. Самсонов; 1930—1995) — ​писатель, публицист; в 1973 исключен из СП СССР; в 1974 уехал в Париж, создал журнал (ежеквартальник) «Континент»; в 1975 лишен гражданства СССР. В «Континенте» опубликованы рассказы С. Д. «По прямой» (1977, № 11) — ​еще в ту пору, когда он жил в Ленинграде, «Юбилейный мальчик» (1979, № 19) и, несмотря на охлаждение в отношениях с Максимовым, — «Представление» (1984, № 38), рассказ, который автор считал еда ли не лучшим в своей прозе (вошел как эпизод в позднее издание «Зоны»). В первых четырех номерах «Континента» в его редколлегию входил также А. Синявский, но, разойдясь с Максимовым и Солженицыным во взглядах, из нее ушел. В 1978 он основал вместе с женой М. В. Розановой журнал «Синтаксис», выходивший до 2001. С. Д. печатался в нем в эти же годы. Кроме того, в изд-ве этого журнала вышла книжка «Демарш энтузиастов» (1985), объединившая троих авторов (С. Д., Н. Сагаловского, В. Бахчаняна). С Синявским Максимов неожиданно вновь сошелся в 1993—1995 для писания антиельцинских статей в газете «Правда».

4. Константин Михайлович Симис (1910—2006) — ​юрист, специалист по международному и авторскому праву, адвокат; в 1977 эмигрировал из Москвы в США.

5. Дина Исааковна Каминская (1919—2006) — ​адвокат, правозащитник, член Московской Хельсинкской группы, жена К. М. Симиса, с которым эмигрировала в 1977.

6. Александр Львович Янов (1930—2022) — ​историк, автор книг о славянофильстве и истории России; с 1975 в США; преподавал в Техасском, Калифорнийском, Мичиганском университетах, а также в Городском университете Нью-Йорка. Доктор исторических наук. Известность приобрела его полемика по вопросам русской истории с А. И. Солженицыным. Статье Янова в «Новом американце» «Конформизм и эмиграция» (3—9 февраля 1981) предпослана врезка «от редакции»: «Следуя традициям демократической прессы, мы считаем возможным печатать полемически заостренные материалы в порядке дискуссии». И. т. д. Статья Янова обращена против публикаций в «Новом журнале» М. Агурского «Зоотехник Барбу» (1979, № 137), С. Бернаштама «Веймарская командировка» (1980, № 139) и в «Континенте» ​Б. Парамонова «Парадоксы и комплексы Александра Янова» (1979, № 20).

7. Михаил Самуилович Агурский (1933—1991) — ​ученый-кибернетик, историк, политолог, теоретик сионизма, профессор Еврейского университета в Иерусалиме. Под его редакцией вышел знаменитый сборник «Из-под глыб» (1974), инициированный А. И. Солженицыным. В 1975 уехал из Москвы в Израиль. Во время посещения Москвы умер от разрыва сердца во время путча — ​21 августа 1991.

8. Михаил Семенович Бернштам (род. в 1940) занимался демографией, участвовал в правозащитном движении, арестовывался; в 1976 эмигрировал в США, стал советологом; впоследствии американский экономист и демограф.

9. Намек на книжку С. Д. «Компромисс», изданную в Нью-Йорке (1981), сюжеты которой относятся к Эстонии.

10. Сергей Маркович Гандлевский (род. в 1952) — ​поэт, эссеист, прозаик, один из создателей и участников поэтической группы «Московское время»; обладатель премий «Северная Пальмира», «Поэт» и др.

11. Перечислены известные в России поэты.

12. Вадим Николаевич Делоне (1947—1983) — ​поэт, писатель, участник правозащитного движения и демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 против вторжения советских войск в Чехословакию. Получил около трех лет заключения; в 1975 вместе с женой уехал в Париж, где продолжал заниматься правозащитной деятельностью. В «Континенте» (1980, № 22) напечатана его «Баллада о судьбе».

13 «Нет меня, я покинул Россию (Памяти Владимира Высоцкого)» (Континент. 1980, № 26).

14. Такого отзыва в «Континенте» (1980, № 26) не обнаружено. Зато напечатана повесть Марамзина «Начальник».

15. Владимир Исаакович Соловьев (род. в 1942) — искусствовед, критик, журналист, мемуарист, автор многих статей, написанных и изданных еще в Ленинграде, откуда он переехал в Москву и потом почти сразу (1977) в Нью-Йорк, где издавал также (чаще всего совместно с женой Еленой Клепиковой), книги о различных деятелях культуры и политики. В СССР был членом СП и ВТО.

16. «Новое русское слово» — ​старейшая русскоязычная газета США, выпускалась в Нью-Йорке на бумаге с 1910 по 2010. Относилась к возникшему «Новому американцу» благодаря отрицательной позиции к газете, занятой ее главным редактором Андреем Седых, опасавшимся нового успешного конкурента, каковым и был первоначально «Новый американец», более чем настороженно. С. Д., до перехода в НА печатавшийся в НРС, сотрудничество в нем прекратил. Кроме того, его жена Елена Довлатова, работавшая в НРС, была оттуда уволена.

17. Виктор Платонович Некрасов (1911—1987) — ​писатель, участник Великой Отечественной войны, автор книги «В окопах Сталинграда» (1947 — ​Сталинская премия). С этой книги начинается так называемая «лейтенантская проза». Однако чем дальше, тем больше Некрасов подвергается гонениям. По приглашению родственника в 1974 улетает с женой в Цюрих; в 1976 его книги официально изымаются из отечественных библиотек; в 1979 его лишают российского гражданства. В 1983 получает французское гражданство, в 1984 становится заместителем гл. редактора «Континента». Беседа с Некрасовым в Нью-Йорке опубликована С. Д. в «Новом американце» (7—13 марта 1980). Его переписку с С. Д. можно прочитать в кн.: Довлатов С. Жизнь и мнения. СПб., 2011.

18. Андрей Седых (наст. имя — ​Яков Моисеевич Цвибак; 1902—1994) — ​журналист, прозаик, мемуарист, масон, активный деятель первой русской эмиграции; работал в парижских «Последних новостях», недолгое время был личным секретарем Ивана Бунина; в 1941 переселился в США. С 1973 — главный редактор газеты «Новое русское слово».

19. Петр Львович Вайль (1949—2009) — ​журналист, писатель. С 1977 в США; с 1984 ведущий, а затем гл. редактор «Русской службы» «Радио Свобода». Вместе с С. Д. работал в «Новом американце».

20. Наталия Яковлевна Шарымова (рожд. Вайнер, псевд. Н. Кононова; род. в 1937) — ​журналист, фотограф, знакомая С. Д. по Ленинграду; с 1977 в эмиграции, работала в «Новом американце»; гл. редактор женского журнала «Точка зрения» (Нью-Йорк, 1984). В начале 1990‑х возвращалась в Россию, но потом уехала обратно в Нью-Йорк.

21. Эрнст Иосифович Неизвестный (1925—2016) — ​скульптор, участник Великой Отечественной войны; с 1955 в секции скульптуры Московского отделения Союза художников СССР, из которого в 1962 исключен из-за перепалки с Н. С. Хрущевым на выставке. В 1976 эмигрировал, жил в Швейцарии, затем в США. В нескольких номерах «Нового американца» за февраль—​март 1980 печатались его заметки «О Хрущеве, об искусстве, о себе».

22. Александр Давидович Глезер (1934—2016) — ​искусствовед, коллекционер, издатель; организатор «Бульдозерной выставки», то есть уличной выставки картин художников-нонконформистов 15 сентября 1974 на пересечении улиц Островитянова и Профсоюзной в Москве. В 1975 эмигрировал, жил во Франции и США; в 1976 создал Музей современного русского искусства в изгнании (Монжерон под Парижем); основал издательство «Третья волна» и журнал «Стрелец» (1984).

23. Престижный журнал «The New Yorker» каждый год печатал по переводу одного рассказа С. Д. Здесь имеется в виду рассказ «Юбилейный мальчик» («The Jubille Boy»), напечатанный в «Ньюйоркере» 9 июня 1980.

24. Скорее всего, имеется в виду «The Ardis Anthology of Contemporary Russian Prose»  под редакцией Карла и Эллендеи Профферов (1975). В нее вошла повесть Марамзина «Блондин обеего цвета» («The Two-Toned Blond», пер. на англ. David Lowe). Представляет интерес изданный Фондом имени Герцена: Альманах самиздата (Annals of Samizdat). Неподцензурная мысль в СССР. № 1. Амстердам, 1974. С. 51—53. В альманахе напечатано «Заявление» Владимира Марамзина, подписанное Ленинградом, 30 мая 1974.  Впервые текст появился в самиздатской «Хронике текущих событий». Основные его положения:

«У меня есть смутное ощущение вины, которое коренится, вероятно, в исконном для нас отсутствии правосознания. Мой друг, ленинградский писатель и историк Михаил Хейфец, уже более месяца находится в следственной тюрьме. По дошедшим до нас отголоскам, он арестован за издание в Самиздате пятитомника Иосифа Бродского и за свою статью о его стихах. Следователь прекрасно знает, что Самиздат — ​не издательство, знает он также, что Хейфец непричастен к собиранию стихов Бродского. Всем известно, что в течение трех лет стихи собирал я, потому что Бродский, как всякий большой мастер, никогда не хранил, щедро раздаривал свои стихи. Я хотел собрать их, чтобы сохранить для русской культуры все, что сделано этим великим поэтом. Те люди, которые сейчас причастны к гонениям на Бродского, еще при своей жизни будут им гордиться. Я же предпринял и еще один шаг, чтобы сохранить с таким трудом собранные тексты — ​отправил их за границу, где сейчас живет и автор. <…> Приходит время каждому сделать что-то свое. При обыске 1 апреля у меня были отняты все мои рукописи. Не мне судить, хороши они или нет, но я уверен, что все, написанное нами, не случайно, и писатель имеет обязательство перед своими рукописями. Поэтому я собрал их вновь (люди сохранили) и вновь послал за рубеж. Если какие-либо издательства или журналы заинтересуются моими рассказами или повестями, пусть знают — ​мое согласие на печатание теперь вполне обдуманно <…>».

25. Наверное, С. Д. имеет в виду повесть Марамзина «Начальник», напечатанную в «Континенте» (1980, № 26).

26. Александр Александрович Генис, зачислен Минюстом РФ в иностранные агенты (род. в 1953) — ​писатель, филолог, журналист; эмигрировал из Риги в США (1977). Работал в Нью-Йорке вместе с Петром Вайлем и С. Д. в «Новом американце», затем долгие годы на «Радио Свобода»; автор книг «Довлатов и окрестности: филологический роман» (М., 2001), трехтомника «Раз. Два. Три» (М., 2002) и мн. др.

27. Аркадий Александрович Гайдамак (род. в 1952) — российско-израильско-французский предприниматель. В эмиграции с 1972. С 1976 — руководитель переводческого бюро в Париже.

28. Первоначальная фамилия Льва Владимировича (также Алексея и просто Леши) Лосева (1937—2009) — ​поэта, филолога, эссеиста, сына поэта Владимира Лифшица. В США был профессором Дартмутского колледжа (Хановер, штат Нью-Гэмпшир).

29. Нина Павловна Мохова (1938—2023) — ​филолог, жена Льва Лосева, вместе с ним и детьми уехавшая из Ленинграда в эмиграцию (февраль 1976).

30. Weekly (англ.) — ​еженедельник.

31. «В Калифорнии», то есть на конференции «Русская литература в эмиграции» (май 1981) в Университете Южной Калифорнии (Лос-Анджелес), ни Марамзина, ни Максимова не было. Хотя были (употребим алфавитный порядок): Аксенов, Алешковский, Войнович, Гладилин, Коржавин, Лимонов, Некрасов, Синявский, Цветков, Янов… Конференция описана С. Д. в очерке «Литература продолжается» (1982) и повести «Филиал» (1989).

Публикация Елены и Катерины Довлатовых

Вступительная заметка и примечания Андрея Арьева