ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Ирина Цимбал

Мои «сентиментальные» скитания

К сожалению, я почти не успела познакомиться с подробностями шведского быта. Всегда недоставало праздности и счастливого ничегонеделанья. К хорошему привыкаешь быстро, и разумно организованное течение жизни, почти не дающее сбоев (автобус на остановку приходил в 11:07 — и ни минутой раньше или позже) неизбежно перестраивает и собственный разлаженный организм.

Может, потому и не хватало будничной каждодневности, простора для праздных наблюдений. И туристом с точно расписанным маршрутом и планом города в руке быть не случилось.

Мое «сентиментальное путешествие» — это прежде всего сама работа, старые и новые друзья, мой литературоцентризм, давний интерес к северной стране, к ее истории и культуре, ландшафту. К неразгаданным тайнам, которые так и не удалось разгадать. Не помог даже опыт «вызнавания» секретов незнакомых земель самого пытливого из путешественников — пастора Йорика, одного из любимейших персонажей англосаксонского «покроя». Как вы догадались, героя романа Л. Стерна «Сентиментальное путешествие…», которого прихватила с собой в качестве соглядатая и конфидента.

Вначале я обживала казенную квартиру при музее Стриндберга, о которой уже не раз вспоминала. Само жилище, освященное легендами и былью о великом шведе, жившем когда-то через площадку, приоткрыло для меня потайные ходы к пониманию его личности, так и оставшейся никем до конца не расшифрованной. Иногда при свете белой ночи я листала толстую рукописную книгу, лежащую на круглом столе в кухне. У нас бы ее назвали «книгой отзывов», но на самом деле это многожанровое, многоязычное (в этих тесных комнатах находили приют стриндберговеды из разных стран) и многостраничное раздумье о Стриндберге-писателе, человеке, художнике. Лицедее и парадоксалисте. Ученом и алхимике. Изгнаннике и патриоте. Драматурге с душой режиссера.

Женолюбе и женоненавистнике.

Неудивительно, что большая часть откликов в этом рукописном фолианте принадлежала перу женщин.

На просторной кухне я просвещала гостей — и соотечественников, и иноязычных заморских, и все единодушно сходились в одном: обживая эти стены, нельзя не уйти с головой в изучение жизни и судьбы этого титана-мученика.

Как у всякого, кто останавливался в гостевых комнатах, у меня была возможность беспрепятственно приходить в квартиру-музей и всякий раз заново ощущать на себе сигналы недавнего прошлого, исходившие и от старенького пианино, над которым посмертная маска Бетховена, и письменного стола, за которым Великий писал и письма-наставления актерам «Интимного теа­тра», и трогательные объяснения в любви двухлетней дочери Анн-Мари. И конечно, непременно выйти белой ночью на знаменитый балкон, откуда Великий мог обозревать некогда ненавистную Дроттнинггатан. А будучи уже тяжело больным, принимать восторженное поклонение своих запоздало очнувшихся сограждан.

Мне повезло, что с этой квартиры началось освоение не только самого́ великого Августа и среды его обитания, но и неведомого города, и его насыщенной и многообразной культурной круговерти.

Я уже успела обмолвиться, что любое мое жилище, а уж полдюжины я насчитала, мне приходилось делить с любимым литературным героем, вслушиваться в его философические наставления, учиться наблюдательности, не чураясь самоиронии, но, главное, въедливо подмечать едва уловимые тонкости незнакомой жизни. Восхищаться ею или удивляться непохожести на привычную собственную.

А ведь останавливаться довелось кроме казенной квартиры при музее и в отелях в центре города, в университетском общежитии для профессуры, в частном секторе и даже в приходе экуменической церкви. И в гостях оставалась часто, но все больше после званых ужинов. Однако все это маячило еще впереди и дожидалось очереди быть упомянутым с дозволения придирчивого пастора.

А самую первую и бесхитростную информацию о некоторых бытовых деталях шведской жизни я получила в каюте легендарного парома «Ильич», регулярно некогда курсировавшего между Ленинградом и Стокгольмом. Путешествовать на нем было и романтично и экономично. И красота неописуемая за бортом, и цена приемлемая.

Я плыла в двухместной каюте без окна, соседствуя с очень ухоженной, что не мешало ее деловитости, дамой, направлявшейся к мужу, работающему в Швеции по контракту. Настроенная на романтические пейзажи, о которых много читала и слышала, я, стоя на палубе, с трудом вникала в прозаические поучения своей спутницы. «Расчески очень дорого стоят. Надо закупить как можно больше. Вчера по телефону советовал муж. Спохватился. У меня длинные волосы, и расчески часто ломаются. Любые мелочи там непомерно дороги». Оценивающий взгляд на мои короткие волосы и отсутствие всяких безделушек. «В магазине обязательно спрашивайте, где полки со вчерашним хлебом. По вкусу он ничем не отличается, а стоит в два раза дешевле».

К нам присоединилась еще одна пассажирка. «Да-да. Хлеб они пекут сами. Он там очень дорогой». — «Неужели везете муку?» — вырвалось у меня. «Конечно, нет, но несколько буханок хлеба прихватила. По нашему ржаному соотечественники сильно скучают. В крайнем случае насушим сухари». — «Конфеты там невкусные — везу фирменные наши, — подхватила моя соседка. — Но русские дети, живущие в Швеции, уже привыкли к имбирной добавке, и наши сласти им кажутся пресными. На всякий случай закупила дефицит — чернослив в шоколаде. Фирменные. Фабрики Крупской. А в подарок очень ценится хрусталь…»

«Естественно, чешский», — снова включилась я. И окончательно удалилась в дальний отсек палубы, чтобы начать любоваться знаменитыми шхерами. Вслед успела услышать — на таможне строго проверяют лекарства. Могут даже отобрать. Боятся наркотиков.

Шведы очень дисциплинированные и во всем придерживаются установленного регламента. Скажем, позвонить им после 21 часа — дурной тон. Нечто недопустимое. Это я сразу взяла на заметку. Единственное, что мне пригодилось.

«А еще, — понизила голос добровольная просветительница, — если случится быть зимой, ни за что не надевайте натуральный мех. Я там задержусь до холодов и заранее спорола с пальто меховой воротник. В лучшем случае засмеют, в худшем — могут и порезать. Так случилось с сотрудницей моего мужа, приехавшей в норковой шубе».

Потом до меня доносились таинственные названия магазинов — «Консум» и «Ика» («Сonsum» и «Ica»), но какая разница между этими, как я догадалась, супермаркетами, я так и не уяснила.

В общем, что-то во мне задержалось, а что-то улетучилось. Проблему лекарств, свою главную «контрабанду», утрясти оказалось несложно. На таможне все обошлось вполне дружелюбно, и я решила понемногу набирать краски для виртуального коллективного портрета нашего «надменного» соседа. Себе на память. А плыла я в гости к очень близким друзьям, которых давно не видела. И мои друзья, чешские диссиденты, и их гостеприимный трехъязычный дом (чешский, русский, шведский) — другая история и для другой книги…

С этой поездки начались мои частые визиты в северную страну по разным поводам — конференции, доклады, преподавание в университете.

А вот и новый приезд, спустя несколько лет после плавания на «Ильиче». Теперь уже в качестве педагога. Теплая встреча в аэропорту Арланда. С профессором Вилмаром Саутером мы познакомились в Москве на ХII Стриндберговской конференции «Стриндберг и символизм», потом встретились в Монреале на конференции IFTR под расплывчатым названием «ACTOR/ACTRESS ON STAGE», после чего и последовало его приглашение поработать у них на факультете.

В докладе «Режиссер и его двойник» я сфокусировала главную мысль на Бергмане и его «двойниках» — Максе фон Сюдове и Эрланде Юсефсоне. Тогда, в середине 1990-х, сама идея еще не стала расхожим общим местом. Наверное, для шведского профессора услышать знакомые имена с голоса докладчика из России оказалось приятной неожиданностью.

Свое предложение поработать у них на факультете господин Саутер огласил во время кофе-брейка за общим столом, к нешуточному изумлению присутствующих коллег. Моему в первую очередь…

Подъезжаем к опрятному дому на красивой улице. Пахнет свежевспаханной землей и первыми робкими ростками, сигналами пробуждающейся природы. Когда я улетала, в Питере еще оставались ледяные колдобины и застрявшие в водосточных трубах последние меты зимы.

«Пять минут до вашей работы», — предуведомляет шеф. — Милая хозяйка, которой я вас представил, приготовила сюрприз. Просила пока не говорить».

«А как зовут хозяйку?» — поинтересовалась я. «Так же, как вас. Ингегерд в переводе со шведского Ирина. Между прочим, так звали шведскую принцессу (дочь конунга), ставшую женой известного вам Ярослава Мудрого. Говорят, она сыграла большую роль в истории Киевской Руси, и ее пребывание там неплохо изучено. В историографию она вписана точно».

Ничего такого я и не помнила, и не знала, но сразу нафантазировала встречу с величественной скандинавской «воительницей из Хельгеланда». Хотя о строптивой Йордис я услышала впервые от норвежца Ибсена.

Увы! Какие там воительницы! Встретила нас скромная учительница-пенсионерка. Аккуратно подстрижена, не улыбчивая, немногословная, но, как положено, вежливая и в меру приветливая.

Комната уютная, со всем необходимым. Нигде ни пылинки. Ванная слепит шведской чистотой. Сюрпризом оказался трехтомник Чехова на английском, уже приготовленный на письменном столе. Значит, не придется вымучивать из себя корявые переводы великих текстов, когда понадобятся цитаты из чеховских пьес.

Немного удивил пустой, вымытый до блеска холодильник с одиноко приютившейся в углу бутылкой минералки. Видно, хозяйка им не пользуется. Магазин, как я заметила, недалеко. Проблем не будет. Я не собираюсь ничего готовить. Могу пообедать в университете или в ближайших харчевнях, или зачастить по гостям, куда уже сегодня приглашена. Я подоспела ровно к Пасхе.

О своей православной подруге Кире Макаровой-Бильман, на Пасхе у которой я и побывала, как и об остальных близких мне и интересных читателю друзьях, надо бы писать отдельно, монографически. Может, успею…

После ужина у Киры Бильман возвращаюсь домой в приподнятом настроении. Биография Кириной семьи — не рядовой пласт русской культуры, бережно перенесенной на чужую почву!

Но, вставив ключ, замираю. Из «моей» квартиры доносятся громкие голоса. Мужской и женский перебивают друг друга.

Откуда взялся мужской? Неужели кто-то еще живет в этой же квартире? И знали ли об этом заведующий кафедрой и его помощники, отвечавшие за мое расселение?

На коверканом английском резали слух одни и те же слова, по многу раз повторявшиеся. «Ю ду нот тач ми», — и тут же его перебивает женский голос: «Ю пэй ер рент». Значит, некто не платит вовремя за постой, то есть живет здесь не первый день. Это резко меняет дело.

Все повторяется на истерическом полукрике и по многу раз. Уйти мне некуда. Поглубже вдыхаю воздух и поворачиваю ключ, чтобы проскользнуть к себе как можно незаметнее. В туалет выйти не решаюсь. Сижу одетая, в куртке. Если так будет продолжаться, сдамся полиции. То есть выйду через окно. Благо это первый этаж. А видеокамеры наверняка установлены. Не очень хочется с русским паспортом так позориться, но ничего не могу придумать. Внезапно крики затихают… И… с новой силой раздаются прямо под моей дверью. «Ирина, откройте. Я вижу у вас свет». Меня начинает трясти. Приехать, чтобы заработать криз? Мобильного телефона еще нет, а то бы позвонила друзьям. Плевать, что среди ночи. Мне уже на всё наплевать. Только бы не свалиться с давлением. Крик под дверью внезапно затихает. Слышится что-то вроде пьяного храпа. Ай да Ингегерд!

С великими предосторожностями приоткрываю дверь и, стараясь не смотреть в сторону храпа, оказываюсь в ванной. Так и есть. На полочке — крем для бритья и какой-то лосьон. Видимо, не обратила внимания, когда перед уходом мыла руки.

Отсюда надо смываться поскорее. Но не удастся раньше утра. Открываю нераспакованный чемодан, надеваю пижаму и запираю дверь на ключ. Через пять минут робкий стук и приглушенный мужской голос: «It’s me, Vittorio. Don’t worry. She has swept away»^[1]. С проклятьями открываю дверь. Ни дать ни взять — выскочивший из экрана мальчик эпохи неореализма. Тоже в пижаме. В руке сжимает ключ от своей комнаты. Хотелось плакать, но я расхохоталась. Готовый кинокадр для Витторио де Сики. Рассказывает, как он здесь оказался и… какие шаги собирается предпринять. Я перебиваю. «Витторио! Завтра меня здесь не будет. Мне неинтересно все, что вы собираетесь предпринять. Мне утром читать лекцию». Но он упрямо не уходит. «Поймите, она обманула и ваше начальство, и мое, а оказалась алкоголичкой и наркоманкой». И, чуть всхлипнув: «А ведь ловкими жуликами и обманщиками считают нас, итальянцев».

«Спокойной ночи, синьор Витторио. Буона сера». На этом мой итальянский словарь иссяк.

Но мальчик оказался настойчивым. У него в руках клочок бумаги. Заявление ректору Высшей технической школы, где он учится в аспирантуре. Просит переселить его в нормальные условия. Он рекомендует мне написать такое же, но я исполнена отчаянной решимости. «Нет. Спасибо. Я в этом городе не останусь. Прочту лекцию и попрошу отвезти меня в аэропорт на ближайший рейс». — «Не получится, — говорит мудрый потомок римлян, — они наверняка оплатили вам билет в оба конца. Такие билеты возврату не подлежат. Это общее правило». На этом мы расстались.

На прощание я, правда, не удержалась. «Ваш тезка Витторио де Сика придумал бы вокруг этого какой-нибудь трагикомический сюжет. Тем более что мы оба не актеры в комедийной ситуации. Вполне годимся для типажных персонажей». Но мальчик меня уже не слышал.

Засыпая, я по привычке делюсь проблемами с пастором Йориком. «Нет, Йорик, не все у них здесь устроено лучше. Нельзя поддаваться собственным фантазиям и без раздумий кидать в чемодан дюжину рубашек».

На что могла бы услышать: «Человек, который гнушается или боится заходить в темные закоулки, может обладать превосходнейшими качествами <…>, но из него никогда не получится хорошего чувствительного путешественника». Прямо в мой огород.

«Получится, получится», — шепчу я в подушку.

(Стерн Л. Сентиментальное путешествие по Франции и Италии.)

Утром я прочла лекцию вполне успешно, на нервном энтузиазме получилось эмоциональнее. Но была бледнее обычного, и во время перемены это сразу заметила секретарь кафедры Улла Тимандер. Пришлось рассказать «горестную» историю. Она вызвала заведующего и его заместителя. Они остались совещаться, а я отправилась дочитывать лекцию. Когда я вернулась, все уже оказалось улажено. Мне предложили поехать вместе и забрать мои шмотки. Я отказалась. «Чемодан у меня почти не разобран. Разобранное накануне я утром запихнула обратно. Если что-то валяется, оставьте там на память». Я понимала, в какое неловкое положение ставлю деликатных мужчин, но ничего не могла с собой поделать. Кошмар прошедшей ночи еще долго меня не оставлял.

К вечеру я уже обосновалась в мини-отеле тоже недалеко от работы. Дом — модерн начала века. Высокие потолки, перекроенная планировка, душ по последнему слову сантехники в одном углу, туалет — в другом. Возле постели — туалетный столик в стиле настоящего ар-нуво. Выглянула в окно. Знакомый до слез двор-колодец.

Но, главное, не придется ничего готовить. И все самое необходимое под рукой.

Утром хозяин — не то серб, не то хорват — приглашает на обильный зав­трак. Это семейный бизнес. Темпераментно жестикулируя, рассказывает, как сюда попал, через что приходится пройти эмигранту. Зато сейчас… Не удается дослушать. За соседним столиком — группа говорливых поляков, приехавших на какую-то выставку. Чувствую себя как дома. Жалко, конечно, Чехова на английском, но не такой же ценой…

Шеф повидался с хозяйкой. Она очень извинялась. Я ей, оказывается, успела понравиться, и Чехова она готова дать на время. Спасибо. Не надо. Что-нибудь придумаю. Разве я не права, пастор Йорик?

Я помню, как в самый первый свой приезд присела на скамейку отдох­нуть. Подсел какой-то с утра подвыпивший господин. Крайне вежливый. Несколько невинных вопросов, но я предпочла удалиться. Рассказываю друзьям: «Сегодня утром встретила подвыпившего шведа. У вас же, кажется, полусухой закон». Дружно и хором: «Ты не поняла. Это явно был финн».

Вот они, укоренившиеся стереотипы, штампы и шаблоны. У всех одинаково. Что у них, что у нас.

Жизнь моя в мини-отеле — тишь да гладь. Западные славяне — все равно славяне, что бы там Пушкин с Мицкевичем ни напридумывали в своих мистификациях. Это я объясняю пастору Йорику. В субботу за мной приехала любимая подруга Ада и увезла на два дня на дачу к северу от Стокгольма, в нескольких километрах от Нортелье.

Богдан (кажется, так звали хозяина) любезно подхватил тяжелую сумку, донес до машины.

В воскресенье вечером, когда я вернулась, у нас состоялся неожиданный разговор. Я попросила по привычке чашку чая. Он принес. «Вы и на следую­щий уик-энд поедете на дачу?» Хозяин почему-то перешел на английский, хотя до этого мы прекрасно объяснялись на «среднеславянском».

Я насторожилась. «Мы могли бы с вами договориться? Горничная уберет ваши вещи в надежное место. А потом разложит точно так, как у вас. А я бы сдал ваш номер на два дня. На выходные в Стокгольм приезжает столько туристов, а дешевых гостиниц не хватает. Деньги мы бы поделили поровну. В университет я, естественно, сообщать не собираюсь». Я онемела. Прочтя в моих глазах ужас и не услышав ни единого слова, Богдан всё понял. «Вообще-то все соглашаются, но вам виднее. Видимо, лишние деньги вам ни к чему».

Утром за завтраком я сказала: «Богдан! Мне у вас очень нравится. Давайте забудем об этом разговоре. Одно местожительство я успела сменить. Для короткой командировки вполне достаточно».

На обратный путь мне выдали наличные деньги на такси до аэропорта. Я улетала в воскресенье рано утром, и проводить меня было некому. Богдан охотно взял на себя эту миссию. Так что к завтраку он успевал вернуться, чтобы обслужить постояльцев. Для меня он прихватил в машину бутерброд и пакетик сока. Мы расстались друзьями, довольные друг другом. Я обещала непременно приехать снова, если представится возможность…

На будущий год я оказалась в гостинице без названия. Почему-то ее называли профессорским общежитием. А может, я не разобралась в смеси шведского с английским. На столе в номере красовались горшок с цветущим цикламеном и даже коробка конфет. Наверное, в память о прошлогоднем невеселом опыте. Номер замечательный, все, как всегда, продумано и функционально. Комната небольшая, но вмещает самое необходимое. А большая мне и не нужна, но… всю ночь в ванной капала вода из крана. Никак было не уснуть. А приснился, конечно, «Колодец и маятник». Устранить неполадку оказалось довольно просто. Шеф куда-то позвонил, там извинились. Когда я вернулась домой, никакого Э. По и в помине. На столе возле цикламена лежал счет, который факультету надлежало оплатить.

Описывать свои жилища год за годом бессмысленно и монотонно. Тем более что самые колоритные сюжеты сегодня уже изрядно потускнели. А тонкости человеческого понимания и общения оказались спровоцированными временем и от него неотделимыми. Время же, как известно, было, мягко говоря, не застойное.

Если у меня на родине что-то случалось, ко мне всегда проявляли сочувствие. Когда случился штурм Белого дома, несколько человек позвонили и очень осторожно сказали, что в такие критические моменты можно просить политическое убежище. Ведь это похоже на переворот. А я уже собралась в кассу «Аэрофлота», чтобы поменять билет и скорее вылететь домой. В «Аэрофлоте» успокоили и отговорили. Тем более билетов все равно не было. Когда убили Старовойтову, я тоже оказалась в Швеции. Мою печаль поняли и разделили: еще жила память о трагическом убийстве Улофа Пальме.

Однажды меня поселили в небольшой уютной гостинице в центре города с громкой вывеской «Отель Королевы» на Дроттнинггатан, 71А, недалеко от музея Стриндберга. Ничего королевского в нем не было и в помине. Но в холле в тот год стоял на рояле портрет Астрид Линдгрен, окруженный свежими цветами. Возможно, знаменитая писательница когда-то здесь останавливалась, и хозяин не преминул воспользоваться громким именем. Постояльцев это явно возвышало в собственных глазах.

А может быть, отмечали какую-нибудь памятную дату. В любом случае красиво и достойно. Я не поленилась сфотографировать портрет. В каком-то смысле Астрид Линдгрен — бесспорно королева.

А еще в моем списке был дом, многообещающе названный «Радость. Забота. Покой». Это специально продуманный комплекс для состоятельных пенсионеров, в котором есть все, что необходимо для полноценной жизни, недалеко от дома, расположенного в живописном зеленом районе.

Не знаю, на каких условиях здесь живут и много ли таких желающих.

Мне некогда было его подробно обследовать, да и писать о жизни в Швеции не входило в мои планы. Но… кафе, бутики, парикмахерская, даже бассейн за стеклянной стеной все время маячили перед глазами, пока я добиралась до своего номера. Думаю, что жить там — недешевое удовольствие. Поэтому пустующие номера (вроде моего) управляющий охотно сдает. Там я повстречала московских физиков — как и я, приехавших на работу, но на более продолжительный срок.

И все же был один нюанс, не поддававшийся разгадке. Для меня весьма существенный. Запись из дневника, даже без даты: «Что за напасть преследует меня в этой благополучной стране? Где бы я ни останавливалась, везде вставала проблема чайника». Нигде я не находила шведских чайников для газовой плиты. Кипятила воду то в ковшике, то в кастрюле. Пожалела, что нет с собой кипятильника.

Это мне-то, чаевнице, все время ублажавшей себя разными чаями. В основном ароматизированными, которые у нас, как и многое другое, еще не прижились. Франтишек, однажды увидевший у меня новую пачку чая, которую я везла с собой на дачу, не выдержал: «Перестань наконец пить эту гадость. Пей другую. Возьми обыкновенный чай и капни в него парфюма». Пришлось поговорить о магическом воздействии ароматов, ссылаясь прежде всего на опыт Пруста.

Заметив у коллеги по кафедре, тоже читавшей какой-то короткий спецкурс (кажется, по истории балета), маленький пол-литровый электрический чайник «Филипс», я поделилась с ней своими «проблемами».

Оказалось, что она привезла его из Америки. Не может обойтись без кофе. Таких маленьких в Швеции она еще не видела. Отчитав свой спецкурс, Сигрид должна была через день улетать. Назавтра на моем столе появилась небольшая коробка. Чайник! Подарок от Сигрид. Правда, не такой маленький, но намного меньше стандартных. Я попыталась отдать деньги — бесполезно. Мы были очень недолго знакомы, часы занятий у нас не совпадали, профессиональные интересы тоже — словом, никакими друзьями сделаться не успели. С какой стати такой подарок?

«Прошу вас, не обижайте меня, — сказала шведка. — Я ведь хорошо знаю, что в России дарят подарки по любому поводу. И даже без повода». Я покраснела. У меня с собой уже ничего не осталось от заготовленных сувениров. «А я, между прочим, — продолжала дарительница многозначительно, — родом из Южной Швеции». Что это значит, я постеснялась спросить. Могу только смутно догадываться…

Теперь этот чайник тоже со мной во всех перемещениях как память о «трудах и днях», связанных с полюбившейся страной и не дающей забыть о великодушной любительнице кофе из ЮЖНОЙ Швеции.

Чаще всего я оказывалась в Стокгольме либо осенью, либо весной в пору цветения сакуры, впервые мною увиденной. Но несколько раз случалось угодить в зимнее ненастье. Снег с дождем и гололед в городе, почти не знающем плоских поверхностей. Там я впервые увидела, как тротуары посыпают каменной крошкой (теперь она иногда появляется и у нас) и как заботливо ее сметают в специально заготовленные мешки, если необходимость в ней исчерпалась. И ставят на просушку до будущей зимы.

Конечно, велик соблазн рассказать о жизни у друзей в квартире, уже двадцать лет назад оборудованной по технологическим стандартам сего­дняшнего дня. Но это никому не интересно.

Хотя и сейчас вспоминаю, как просыпалась от шума опущенной в почтовый ящик утренней корреспонденции. Тяжеленные газеты с грохотом падали на дно ящика ровно в семь утра, и по приходу почтальона можно было сверять часы.

Но интереснее, пожалуй, другое. За каждым моим шагом мои друзья следили неотступно, особенно когда я готовилась отправить в мусор ненужное (газеты, печатную продукцию, упаковку) или меняла батарейки диктофона. Для этого предназначены отдельные баки, и при всем желании я бы не смогла разобраться в шведских надписях без помощи переводчика.

Однако пора возвращаться к самим жилищам. Самое сильное впечатление на меня произвел так называемый коллективный дом, в котором живет сквозная героиня моих шведских очерков — Анита Персон. На слово «коллективный» появилась поначалу сильная идиосинкразия. Появилась не сама по себе, а в результате проживания в разных коммунальных квартирах на родине. Лекарств от идиосинкразии не бывает.

Но в социал-демократической Швеции само понятие «коммуна» — вполне рядовое, никакими обертонами не окрашенное. Просто административное муниципальное образование с солидным набором прав и обязанностей у местных муниципалитетов. Думаю, что различия между коммунами внутри города обусловлены множеством факторов. Все мои друзья могли бы об этом рассказать подробнее, потому что живут в разных коммунах.

Но коммунальный, или коллективный, дом? Впрочем, это не официальное название. Сама идея подобного жизнеустройства зародилась в Швеции еще в начале ХХ века. Основную свою задачу инициаторы создания таких домов видели в решении социальных проблем — помощи малоимущим семьям или матерям-одиночкам. Столетие спустя идея трансформировалась и расширила границы с изменением и социума, и потребностей личности.

Жить мне в этом доме не довелось, хотя я неоднократно получала приглашение от шведской покровительницы. Такая возможность поселить на короткий срок родственников или знакомых в специально отведенной комнате прописана даже в уставе этого дома. Разумеется, не бесплатно, но за очень умеренную цену.

Я оказалась довольно частой гостьей дома в первые годы его функционирования, то есть уже претворенного в жизнь необычного проекта.

Дом в южной части Стокгольма, на улице Фатбургсгатан, возник как итог раздумий о «второй половине» жизни у нескольких энтузиастов. Как и где жить, когда придет пора расставаться со взрослыми детьми и внуками? Патриархальный уклад от шведов весьма далек. Каким образом построить эту новую жизнь, если, ко всему прочему, придется оставить работу или остаться одному? Как сделать так, чтобы сохранить свою личную обособленность (англ. privacy), но не впасть в депрессию от одиночества? К раздумьям будущих обитателей подключилась со своими предложениями группа архитекторов, работников фирмы «Семейное жилье». Дом должен был соответствовать всем современным эстетическим и технологическим требованиям. Никакой роскоши и излишеств, но ему надлежит удовлетворять установленным стандартам, имея собственный архитектурный облик и стиль. Одно из условий — проживание в нем не может быть дороже проживания в обычном многоквартирном доме. Желательно, чтобы дешевле.

Вскоре после того как дом был построен и заселен, энтузиасты, они же «отцы-основатели», выпустили красочный буклет для ознакомления и привлечения новых обитателей — с историей его создания, схемой расположения мест совместного пользования и, конечно, фотографиями повседневного быта и сводом фундаментальных положений, лежащих в его основе.

Когда его читаешь, он кажется руссоистски-утопическим, но, оказавшись беспристрастным свидетелем, отдаешь должное трезвому прагматизму авторов проекта. Это далеко не «Телемская обитель» времен Рабле.

Здесь все продумано до мелочей, тщательно взвешено с учетом всех возможных пожеланий. Ведь в этом доме, как и во всяком сообществе, потребность в общении и уединении у всех разная, как и основные жизненные ценности. Дом рассчитан на 43 квартиры площадью от 40 до 75 метров, но в каждой из них есть свои кухня, ванная и т. д. Предположительное число жильцов — 50 или около того.

Однако, как подсчитали авторы проекта, в добавление к занимаемой вами площади вы имеете доступ к еще 400 кв. м, куда входят общие холлы с библиотекой и ТВ, прачечная, спортивный зал, сауна, компьютерная комната (в ту пору еще не было всеобщей компьютеризации), кладовки общие и индивидуальные. Для того чтобы поселиться в этом доме, вам должно быть уже больше сорока и вы должны оценить возможность такого непривычного для вас образа жизни. Ведь все работы по уходу за домом будут возложены на самих жильцов. Для идеального претворения в жизнь задуманного предполагалось, что половина проживающих будет пенсионерами, а половина — полноценными тружениками. На пенсионеров возлагается больше домашних обязанностей; работающие вносят в жизнь «свежую струю», как написано в буклете. Пять раз в неделю устраиваются общие обеды, поварами становятся все по очереди. Кулинарный опыт приходится приобретать разными путями — с помощью поваренных книг не в последнюю очередь.

Я не раз бывала на этих обедах и могу поделиться собственными впечатлениями. Прежде всего об особой атмосфере, которую создает эта совместная трапеза. Больше всего она напоминает домашний обед со множеством приглашенных гостей. Жильцы дома превращают каждодневную трапезу в событие, в некое подобие неажитированного праздника. На столах зажигают свечи, кто-то тихо перебирает клавиши пианино. На некоторых столах — сухое вино. Но его приносят с собой по желанию. Кстати, можно пригласить к себе гостей, заплатив за них положенную сумму в общий котел.

Обедающие обмениваются впечатлениями дня, комментируют их, дискутируют. Никаких официантов и подавальщиц. Самообслуживание до самого конца. Отобедав, грязную посуду собирают на подносы, и «дежурные» отправляют ее в посудомоечную машину.

Я удивилась горам нашинкованных овощей, обязательному каждодневному витаминному рациону, и мне показали, как это просто делается. Позволили заглянуть, облачившись в стерильную амуницию, внутрь кухни, оборудованной по последним мировым стандартам.

Кстати, такой обед обходится гораздо дешевле, чем в ресторане и даже в кафе. Не говоря о том, что снимает с вас необходимость делать его самому.

Там же на кухне я увидела солидную кулинарную «библиотеку» на разных языках. Очевидно, оттуда почерпнута была информация об особенностях использования сметаны в России в качестве заправки супов. В частности, борща. Предупрежденные о моем приходе, гостеприимные «дежурные» торжественно поставили ее передо мной.

После обеда мы поднялись в однокомнатную квартиру Аниты Персон. Пили кофе и говорили об особенностях дома-исключения.

Анита — одна из первых энтузиастов его появления. Она познакомила меня с «культурной программой» — совместными экскурсиями, поездками, походами в театры и на выставки. И я снова задумалась. Подобный коллективизм мы уже, кажется, проходили. «Неужели обходитесь без конфликтов, недоразумений и всего остального, что сопутствует такой жизни наедине со всеми?» Анита не отрицала — бывало по-всякому. Особенно в самом начале. Для преодоления конфликтов и пригождается накопленный за жизнь опыт. У каждого за плечами — солидный багаж.

Когда мы вышли на улицу, я поняла, что далеко не всё еще успела узнать о доме Фэрдкнэппен.

Несколько человек вскапывали грядки, что-то сажали, а что-то выпалывали. При планировании дома интересы «садоводов» тоже были учтены. Вокруг дома довольно большая территория, замечательно ухоженная. Цветов в доме много. И не только на участке, но и на балконах.

«Кстати, — продолжила разговор Анита, — детям и внукам в доме всегда рады. И для маленьких здесь легко находится занятие по душе. Вы еще не видели наших мастерских, ткацкой комнаты, фотолаборатории и специального помещения для хобби».

«Значит, мне придется приехать еще не раз». Мы уже приближались к станции метро.

И я снова жду поддержки мудрейшего Йорика.

«Знания и опытность можно, конечно, приобрести, пустившись за ними под парусами и на почтовых», — полагает он. Но стоят ли они того?

Не лучше ли убедить себя, что «можно прожить спокойно без чужеземных знаний и опытности, особенно если мы живем в стране, где нет ни малейшего недостатка ни в том, ни в другом».

(Стерн Л. Сентиментальное путешествие…)

Но об этом я еще поразмышляю на досуге. Кое-какие сомнения все-таки остались…

1. «Это я, Витторио. Не волнуйтесь. Она свалила» (англ.).