ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Джакомо Казанова. История моей жизни до 1797 года. В 6 т. / Изд. подгот. Е. В. Трынкина, Е. П. Гречаная, А. Ф. Строев.

М.: Ладомир—Наука, 2025. (Серия «Литературные памятники»)

Казалось бы, ну что это за новинка! Известный шедевр мемуаристики, стоящий в одном ряду с воспоминаниями Бенвенуто Челлини и «Исповедью» Жан-Жака Руссо!.. Так, да не так. На русский язык до сего времени была переведена примерно одна пятая объема оригинала (полный текст занимает 2814 страниц, а весь корпус издания, приуроченного к 300-летию со дня рождения Казановы (1725—1798) — с другими редакциями, дополнениями и аппаратом, — составил 4102 страницы; кстати, занятная особенность шеститомника — сплошная в нем пагинация).

Но и сам подлинный французский текст книги (знаток человеческих сердец знал, на каком языке надо писать бестселлеры в XVIII веке!) стал доступен читателям совсем недавно — в 1993 году, а научные его издания вышли вообще в 2010-е годы... История странная и не связанная напрямую, как можно было бы подумать, с обилием эротических сцен, в том числе «нетрадиционных», но все-таки весьма осторожно и деликатно написанных. Тут была своего рода «борьба за стиль». Первое издание «Истории...» вышло в 1822—1828 годах в переводе на немецкий — и в нем авторский текст подвергся решительной редактуре, исказившей сам облик повествователя. То же, но в еще большей степени проделал редактор первого французского издания (1826—1838) Жан Лафорг, превративший «варварский, чудной, но стремительный и притягательный» французский язык венецианца (мнение принца Шарля де Линя, одного из первых читателей рукописи) в образец языкового «изящества» (недаром напечатанную так книгу многие литераторы сочли мистификацией, приписывая ее авторство Стендалю — стилисту первостатейному).

Сказанное не означает, что Казанова был неумелым писателем. Вовсе нет! Поясню на примере. Вот что он пишет о римском (не австрийском еще) императоре Иосифе II:

«То, в чем он якобы разбирался, делало бесполезным то, что он знал на самом деле, а остроумие, которое ему хотелось выказать, портило то, что у него было. Он любил говорить с теми, кто в ослеплении от его выводов не знал, что сказать ему в ответ, и он называл педантами всех, кто справедливыми замечаниями не оставлял камня на камне от его рассуждений» (с. 2926).

Возможно я ошибаюсь, но эти косноязычно повторяемые «то», «что», «кто» напоминают мне толстовскую прозу (то есть прозу великую). А может быть, тут примешивается и некая «наивность» (увы, неточное слово), тоже толстовская (но данная в художественном преображении — вспомните восхищение Николая Ростова, любимца автора (ведь рисуется образ отца), императором Александром):

«У Людовика XV была восхитительной красоты голова <...>. Всякий, кто видел его, в тот же миг чувствовал, что не в силах его не любить» (c. 2831).

Кажется, из венценосцев, а он созерцал вблизи восьмерых, не считая князей Священной Римской империи германской нации, Казанове не понравился только один — савойский король (очень уж был нехорош внешне, а следовательно, по логике нашего героя, и внутренне). Перед прочими он испытал восхищение и преклонение.

«А вы красивый мужчина!» — сказал ему Фридрих II. Конечно, сочинения Казановы (был даже утопический роман «Икозамерон, или История Эдуарда и Элизабет, которые провели двадцать пять лет у Мегамикров, аборигенов Протокосма, что внутри Земли, переведенная с английского Жаком Казановой»!) сложно поставить рядом с творениями Вольтера, но — пишет А. Ф. Строев — «Подобно Вольтеру, венецианец предпочитал считать себя побочным сыном аристократа <...> подобно Вольтеру, он искал покровительство многих государей» (с. 3255). Надо отдать должное: Казанова, в отличие от Вольтера, получившего от прусского короля куда больше земных даров, не ответил монарху черной неблагодарностью.

В 1765 году, сорока лет от роду, Казанова на год приехал в Россию — страну, где, по его словам, «государством, Церковью и наукой» правят женщины. «Единственное, чего России не хватает, — это чтобы какая-нибудь великая женщина командовала войском» (с. 2207). Прежде всего его интересовала императрица, три года назад совершившая переворот, но искал встречи он и с княгиней Дашковой, президентом Академии наук. Ее он хотел заинтересовать прожектом о смене календаря и геометрической задачей по удвоению куба. Кроме того, он предлагал себя различным русским вельможам в качестве инженера по строительству каналов (чем преуспел в Пруссии и Курляндии), специалиста по разведению тутового червя-шелкопряда, организатора лотереи. Прочими картами в его рукаве были обильные знания по алхимии и каббале, а также вхождение во влиятельные круги масонов и розенкрейцеров.

Вероятно, в нем теплилась и надежда понравиться Екатерине как мужчина (она была младше его на четыре года). Эта мечта оказалось пустой. Любопытно, что, въехав в Россию, венецианец первым делом купил, удостоверившись в ее невинности, крепостную девушку (через год, перед отъездом, он ее продал — так же как и дормез, в котором в основном и жил). Чувствовал неуверенность в себе? Или только в крепостнической России ему представилась такая простая и удобная возможность?

А молодой офицер Петр Лунин... (Но тут я прикушу язык.)

В Санкт-Петербурге и Москве Казанова мало чего добился, хотя познакомился со многими высокопоставленными персонами, чьи характеристики оставил потомкам. Например, с Алексеем Орловым:

«Я заметил у него только один порок, тот самый, что сгубил Александра Македонского; но в России бросать вызов вину — это своего рода удаль» (с. 3060).

Был принят императрицей, счел ее недостаточно красивой, но привлекательной. Никаких последствий этот разговор не имел. Вице-канцлер А. М. Голицын подписал паспорт «графу Якову Косанове де Фарусси» — и виртуальный «граф» отбыл восвояси.

Как и почти во всей «Истории моей жизни...», в главах о России многое из якобы виденного рассказчиком оказывается на поверку перелицовкой слышанных им анекдотов, зачастую записанных и другими путешественниками (поп, крестивший ребенка и упустивший его в прорубь, отмораживание носов, «...обычай купаться в ледяной воде, из-за которого на каждого окрепшего приходится двое умерших» (с. 3061) и т. д.).

...Имя Казановы стало нарицательным: покоритель женских сердец.

Но он — отнюдь не Дон Жуан, сексуальный конкистадор и узурпатор. Напротив, по мнению современных феминисток, наш мемуарист был одним из тех редких мыслителей своего века, которые однозначно высказались за женское равноправие — пускай в его случае прежде всего в постельных делах. Он давал столько же, сколько брал. (Остается надеяться, что и русская крепостная осталась довольна.)

В самом начале книги сказано так:

«Из-за сангвинического темперамента я сделался чувствительным к приманкам сладострастия, всегда был жизнерадостным и спешил от наслаждения к наслаждению, отличаясь большой изобретательностью по этой части. <...> Доставлять себе чувственные наслаждения было главным делом моей жизни. <...> Я обожал острые и пахучие блюда <...>, дичь с душком и сыр, вкус коего ощущается в полной мере, когда крохотные существа, что в нем заводятся, делаются видимыми. Что касается женщин, то мне всегда нравился запах тех, кого я любил, и, чем сильней они потели, тем больше меня пленяли» (с. 13—15).

А в другом месте он говорит, что больше женщин ценил только свободу (liberté).

Этика этих людей (либертенов) была непроста. Венецианец сочувственно («не в силах» же «не любить» короля!) рассказывает, как Людовик XV (хозяин всем известного гарема в Оленьем парке!) жестоко разделался с придворным, посмевшим пошутить над его несчастной женой:

«[Он] знал, что как супруг не оказывает жене должного уважения и желал по крайней мере вознаградить ее за это как король. Горе тому, кто осмелился бы выказать ей непочтительность» (с. 2907).

Алексей Пурин