ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

ВИТАЛИЙ АМУРСКИЙ

 

 

 

«Перед смертью не напишешься…»

Штрихи к портрету Владимира Загребы

 

У него была совершенно особая, подкупающая открытостью улыбка. И взгляд был добрый, теплый, слегка лукавый. Мрачным, в плохом настроении я вообще его не помню, хотя было бы невозможно представить себе его жизнь чередой дней и лет незамутненных, тем более зная, где и в какие времена он жил в сталинском и постсталинском, не сумевшем освободиться от многих уродливых черт и привычек СССР, а затем в эмиграции, которая в значительной мере, часто совершенно невольно, как пыль или следы потертостей на обуви, уносила с собой — разумеется, имея в виду эмиграцию, получившую условное обозначение «третьей волны», — то, что было бы лучше оставлять в мусорных ведрах на пограничном контроле в Шереметьево, Бресте или Чопе…

Но в такой же мере, если даже не более чем внешняя открытость — разве что в обратной пропорции, — было то, что он писал. Нет, со стихами, полными иронии, репликами в них, все было совершенно прозрачно, но то, что он сочинял как прозаик, требовало воли и желания пробиться, как сквозь репейник. Сквозь такой частокол смыслов, такую языковую темень, что на это был способен не всякий, даже искушенный, читатель.

Я — о Владимире Загребе^[1]. О Володе — для меня, как для всех, кто был с ним дружен. А если о прозе, то в первую очередь конкретно о главной его книге «Летающий верблюд», книге, где невероятное количество сюжетных линий и цепочек из эпизодов, словно не связанных между собой, но все же где-то перекликающихся, ведет к тому, чтобы понять, почему и для кого пролетающий над Парижем бомбардировщик несет в своих трюмах не смертоносный груз, а розы, книге-ребусе, первое издание которой он осуществил за свой счет в 2003 году^[2] и в предисловии к которой поэт, бард, художник и просто один из легендарных людей русского Парижа 1980-х годов, друг с еще питерских времен Алексей Хвостенко^[3] — или просто Леша, Хвост — писал:

«Действие романа развивается и на земле, и в воздухе, в пустыне и под водой, в горных пропастях, в море и на суше. Но любимая стихия — небо. В нем он падает свободно, как ястреб, увидевший дичь далеко за полночь. Сам же Загреба не спит ни ночью, ни днем. Загреба творит. Он мысленно переносится вместе с нами из Парижа в Санкт-Петербург, из задрипанной русской забегаловки в роскошный ресторан в Нью-Йорке. И, наконец, из м-ж парикмахерской на плацдарм м-военных действий. „Летающий верблюд“ несет на своих крыльях пилотов всех стран и континентов, чтобы засыпать, усыпить посланиями любви некоторую таинственную красавицу.

„Крутой маршрут“ его фантазии приводит нас то к Петропавловской крепости, то к Большому дому на Литейном, то „за бугор“ к Sissi, то на фабрику Клары Целкин (Цеткин?..) или ее друга Урицкого. Он отведет вас вместе с художником Петром Белым и там, обкурившись „Беломором“, вы доплывете по каналу Волго-Дон до столицы нашей многострадальной родины.

Должен признаться, что, читая его книгу, я воспринимал ее, как маленькую, но насыщенную энциклопедию всевозможных знаний. Чего только читатель ни найдет в ней: тут и шпионские страсти, и продажа мясной тушенки („Кто съел мое мясо?..“) в Нижнем Тагиле — Новгороде, и каптерка грязного белья. Стоны раненых и стоны страсти раздаются с ее страниц поминутно. Сюжет то и дело ускользает от вас, но все же не оторваться от повествования, и вас несет куда-то в пропасть непонимания. Где вы? и что вы? и кто мы? — вот вопросы, на которые вы не можете ответить, и все же вместе с автором вы несетесь вперед и вперед, не переводя дух, расталкивая вопросительные знаки, препинаясь, но переворачивая страницы».^[4]

Другой русский парижанин — писатель и философ, который также был дружен с Загребой, к тому же, как и он, являлся членом парижского ПЕН‑клуба, — Николай Боков^[5] в «Заметках на полях романа», опубликованного уже в России, отмечал:

«Читаю „Летающего верблюда“ с неослабевающим интересом, стараясь понять, куда он клонит… Пока стало ясно, что он не клон, а свободный художник, настоящий писатель, и не просто, а для писателей. Это обычно почетно, но для него самого бывает накладно.

А он, беззаботный, делится щедро своим восприятием мира, или тайно вливает в уши сознания накопленную мудрость.

Книга Загребы целиком отстраненная. Ее читать хочется, и она дочитывается до конца, несмотря на массу непонятного с первого взгляда, требующего остановиться и расшифровать.

Энергия автора переливается в читателя, минуя „понимание“ и дразня его любопытство.

Загреба ироничен, как Свифт, текуч, как Джойс, ностальгичен, как Пруст…»^[6]

В этой же публикации Боков сообщает, что Загреба работал над романом семь лет, а его перевод на французский в содружестве с автором занял у Анны Сильвестр^[7] три года! К этому я бы добавил небольшую деталь: по причудливой просьбе писателя книга по-французски вышла из типографии с обложкой черного цвета, без указания его имени и названия.

Есть у Бокова и такой пассаж: «…я узнал о существовании автора благодаря отрывку его нового романа, который напечатал Батшев^[8] в журнале „Мосты“ (№ 14, Франкфурт)».^[9]

Тут он ошибся. Во-первых, в этом номере «Мостов» был помещен не отрывок из «Летающего верблюда», а рассказ «А с Филимоном как же?..», никак не связанный с романом. Во-вторых, № 14 вышел (правильно: во Франкфурте-на-Майне) в 2007 году, то есть через три с лишним года после парижской публикации романа.

Работая над «Летающим верблюдом», Загреба писал и другие, не столь сложные тексты, в которых не требовалось понимать, выражаясь словами Бокова, «куда он клонит». Одной из таких работ, растянувшейся на довольно большой временной период, была литературно-музыкальная (а позднее и видео) композиция «Плач-парад», основанная на цикле сатирических стихов, которые он собрал в книге «Осколки забитого прошлого», выпущенной им под маркой хвостенковского «Симпозиона».^[10]

Тут замечу, наше знакомство началось именно с того момента, когда Владимир пригласил меня в гости послушать звукозапись этой вещи, сделанную Николаем Головихиным. Особенность встречи на rue Saint-Maur 17. 10. 2001^[11]) заключалась в том, что об этом адресе я уже знал — от его мамы Фаины Израилевны Загребы^[12].

Обосновавшись в Париже, она создала вокруг себя круг совершенно разных людей, которых объединяла тяга и любовь к русскому языку, к культуре; я же, работая в русской редакции Международного французского радио, где помимо основной журналистской работы вел еженедельную программу «Литературный перекресток», в одной или двух из них рассказал об этом кружке, предоставил возможность и Фаине Израилевне и тем, кто с нею пришел, рассказать об их собраниях, почитать свои стихи у микрофона.^[13]

— Непременно ждем в гости! — прощаясь, говорила мне она.

Обещал. Однако, увы, при ее жизни не успел.

Композиция, или скорее звуковой спектакль, который мне предложили послушать Владимир и Николай (именно он подготовил постановку, явился ее звукорежиссером и исполнителем), оказалась не очень ровной по качеству записи, вызывала у меня сомнения в некоторых местах, но все же была довольно любопытна, интересна по замыслу. Замысел же у Загребы был следующий: он написал некую, по его собственной трактовке, «КЛАД‑беженскую энциклопедию», составив ее из «ОСТАНКИ‑нских виршей».

Персонажи — мертвецы — являлись в мир живых и в коротких, как вздохи, фразах сообщали что-то о себе. О своих горестях, неудобствах, но изредка при этом подхихикивая, бормоча что-то.

Череда открывалась сообщением о надписи на кладбищенских воротах. На фоне музыки похоронного оркестра голос Головихина был полон мрачного торжества:

 

Крупный гений,

Мелкий бес…

Все лежим — один замес…

 

На захоронении Стрелочника интонация менялась, в ней слышалось нечто звонко-бодрое:

 

Здесь тот лежит, кто не успел уйти…

Стоял наш поезд не на том пути!

 

В другом месте голос чтеца звучал почти сентиментально:

 

На колбасе

четвертого трамвая

в последний раз

свистел я «Розу мая»…

 

С глубоким вздохом произносились слова: — Фане Каплан

 

Не женщина она была — матрона,

Любила до последнего патрона

 

Или — почти радостно, с гордостью: — Родоначальнику движения!..

 

Здесь лежит Стаханов,

Друг больших паха́нов!

 

И т. д. и т. п.

В разных местах следовали перебивки, обозначенные в бумажном приложении к CD как «музткань парада»: «Канчелли, Дунаевский, Орф, Стравинский, Гуно, Верди…

Шумы железнодорожные, копыт коней, курантов, битых лампочек… песен в исполнении хора Советской армии, Утесова, Пахмутовой, Бернеса, танго „Утомленные солнцем“»…

Не хватало, по-моему, шума «эмок», подъезжавших к домам тех, чьи списки были согласованы с Берией, стука сапог на ночных лестницах, к которым тревожно прислушивались жильцы квартир, и тяжелых, тягучих гудков, как в тот мартовский день 1953 года, когда было объявлено о смерти «отца народов»; не хватало отрывков из каких-то радиопередач издалека, перебиваемых глушилками…

Персонажи менялись, но иронично-горьковатый дух сохранялся — узнавались знаковые приметы еще не успевшего полностью зарасти чертополохом прошлого страны. Автор, отвечая на вопрос Бокова, «клонил» к Истории.

Почему-то вспомнилась поэма-мистерия Бродского «Шествие»… По структуре. Вспомнились какие-то кадры из лент Феллини.

Володя объяснил: в Ленинграде он жил в доме № 13 на Расстанной улице, которая упиралась в Волковское кладбище с его знаменитыми «Литераторскими мостками». Поскольку хоронили там разных известных людей постоянно, перед его окнами часто проходили похоронные процессии с катафалками в цветах, с оркестрами. Это был, по существу, ритуальный спектакль. Он-то, собственно говоря, и привел его к замыслу «Плач-парада».

Как к реализации звуковой версии оказался причастен Головихин? Кажется — или по меньшей мере я так понял из нашего разговора, — именно он подтолкнул Володю к этому. Но совершенно уверен, что без Николая, вложившего немало изобретательности и энергии в этот проект, он не получил бы такой, пусть даже довольно сырой, требующей доработок и развития, формы.

На вопрос о том, как Загреба и Головихин нашли друг друга, как начали работать сообща, ответа я тогда не искал, да и теперь он не представляется мне важным. Помню лишь, как, стараясь убедить Володю от звукоспектакля перейти к спектаклю на сцене (хотя никакой сцены ни у кого не было!) — это было уже позднее, — Николай ездил на его деньги в Одессу, сделал
там, в театральной мастерской, у знакомых, какие-то рамы и голову Сталина, в которую можно было вставлять курительную трубку… Как Володя купил ему кинокамеру, с которой тот делал съемки каких-то придуманных по ходу работы эпизодов с Дьяволом (роль эту согласился сыграть Хвост).

Но все это, затянувшись на длительное время, потом словно кануло в никуда.

Головихина с Загребой я вместе уже не встречал, но, погрузившись сейчас в эти воспоминания, поискал и нашел в Интернете информацию, которую разместил о себе Николай: «По образованию я режиссер. Закончил Академию театрального искусства в Москве. Я сочиняю картины как режиссер, в которых разыгрываю эпизоды исторических событий, философских размышлений, трагических, лирических, комических ситуаций». Где он сейчас, кого разыгрывает и разыгрывает ли, чем вообще занимается — не имею представления. Что же касается «Плач-парада», то на созданной основе, уже с активным участием Батшева, в 2011 году появилась вторая его версия — фильм-коллаж, а в 2020-м — третья, последняя. Увы, как и предыдущие, она тоже ушла в забвение, и вынырнет ли когда-либо оттуда как одна из попыток русских эмигрантов третьей волны создать некое коллективное (именно коллективное) звуко-визуальное произведение? Всякое бывает, гадать же об этом, на мой взгляд, бессмысленно.

Судьба человека, пишущего на русском языке вне России, всегда была нелегкой. Музыкантам, танцорам, художникам, если они могли проявить себя достаточно профессионально, все же было легче. Их язык не требовал перевода. Так что, будь Загреба писателем, зависящим от публикаций, ему пришлось бы трудно. К счастью, во Францию он попал, будучи врачом. Правда, советские дипломы здесь не имели такого же юридического веса, как в СССР, но если врач-иностранец мог устроиться в частную клинику, где, естественно, получал отнюдь не самую высокую зарплату, то через несколько лет, так сказать, оправдав свои знания на практике, он принимался в ряды «своих». Именно так произошло и с ним. Подгоняемый с разных сторон к эмиграции, в 1976 году, по израильской визе покинув отечество, оказавшись в Вене, откуда кто-то спешил в Израиль, кто-то добивался права попасть в США, кто-то рвался в другие края, он вместе с матерью получил возможность отправиться в Париж. Было это, надо сказать, не так просто. Но очень большую поддержку в данном случае оказал старый друг семьи Ефим Григорьевич Эткинд (1918—1999). Доктор филологических наук, профессор многих университетов, двумя годами ранее по политическим мотивам лишенный гражданства СССР, обосновавшийся во Франции, пользующийся большим уважением в университетских кругах, он практически взял под свою опеку Володю и его мать, в первую очередь помог с жильем и бытовыми нуждами. Правда, в Париже для Володи работы сразу не нашлось — пришлось почти на три года отправиться на северо-восток страны…

Познакомившийся в ту пору с ним, уже изгнанник, Виктор Некрасов (1911—1987) пишет в повести «По обе стороны Стены»:

«Он приехал два года тому назад из Ленинграда, работает анестезиологом в чудном (знаю по собственному опыту) госпитале малюсенького эльзасского городишки Альткирш. Все его там любят, подарили даже добрые люди старенькую, но упрямую еще машину „Ауди“, а он в этом деле псих.

— Так куда, Вика, поедем сегодня? — спрашивает он, вымыв после пяти операций руки, а до работы успев еще съездить в Мюлуз на курсы французского языка — встал в шесть утра.

— Куда? — смотрим на карту. — В Гейдельберге был? Нет? Я тоже. Мотнем, что ли?

— Мотнем…

И мы со скоростью 140, а то и 160, мотаем в Гейдельберг. Там нас, правда, застигает проливной дождь, к тому же, к восьми мы должны быть дома, отмечать день рождения одной прекрасной девушки, поэтому ограничиваемся в этом чудом сохранившемся городке чашкой чая с лимоном, покупаем открытки, альбомы, глянули сквозь пелену дождя на за`мок (в следующий раз приедем в хорошую погоду), и назад на тех же скоростях.

Назавтра, после шести операций:

— Куда сегодня?

— На этот раз в Швейцарию, что ли?

— Куда прикажешь? Не хочешь в Невшатель? Там красота, горы, озеро…

— В Невшатель, так в Невшатель. Люблю красоту, горы и озера.

И мы сквозь горы и перевалы, только ели над нами серебрятся, за два часа и в Невшателе. Любуемся тучами и закатами над озером, пьем кофеек, пишем открытки «привет с берегов прекрасного озера» — и назад, теперь уже через Берн, заодно и сосисок там на ужин купим — французские нас не удовлетворяют, жуешь-жуешь, никакого вкуса. Кроме сосисок, умудряюсь еще купить (заносит, заносит в книжные магазины) книжечку про очень любопытного, неведомого мне австрийского архитектора Фрица Вотруба — презабавную церковь в Вене построил…

— Ну, а сегодня куда?

— В Германии были, в Швейцарии были. Давай в Лихтенштейн. Есть такое княжество на границе с Австрией. Что скажешь?

И мы через Цюрих, через всю Швейцарию, в княжество Лихтенштейн: 22 километра на десять, со столицей Вадуц — пять тысяч жителей. Вот какие княжества есть на свете. Непонятные. Въезжаешь, и при всем желании не можешь обнаружить, где же была граница. Царствует там пожилой, мало кому известный Франц-Иосиф II — физиономия его на всех марках, во всех лавочках и киосках единственных двух улиц столицы. Живет он в средневековом замке на горе — по вечерам подсвечивается. И благоденствует страна, говорят, благодаря банкам, которых хотя на этом клочке земли будто бы больше, чем даже в Женеве или в Нью-Йорке, мы с Вовкой обнаружить так и не смогли. В горах, в пещерах, что ли? Не обнаружили мы и „Гастронома“ (сосиски!), очевидно, спасают приусадебные участки.

На этом наши вояжи кончились. Хотели еще в Люксембург мотнуть, да мне уже пора было в Париж. Решили его, заодно с Сан-Марино и Андоррой, отложить до лучшей погоды — начались первые заносы на перевалах.

Вот так, на старенькой, до поры до времени упрямой „Ауди“ и знакомимся с миром наживы и потребления, повергая в ужас друзей-французов — никак у них в головах не укладывается, что можно так зазря тратить бензин…»^[14]

Дружба с Некрасовым (в честь которого, кстати, назвал он свою дочь Викой^[15]), который был почти на три десятка лет старше, продолжившаяся вплоть до кончины автора «Сталинграда», была особо дорога Володе. Может быть, думаю, отчасти тем, что в нем нашел он что-то такое, что всегда подспудно искала его душа, не знавшая отца — тот погиб в самом начале войны. Мать же мальчика — в то время Фаина Израилевна была учительницей истории в средней школе — вывезла его вместе с группой других детей из Ленинграда на последнем самолете, перед тем как город оказался в блокаде. Вместе с ней была и другая женщина, имя которой мне установить не удалось, но которая упоминается в статье о Фаине Израилевне в биографическом словаре «Российское зарубежье во Франции, 1919—2000».^[16] Там же, кстати, сообщается, что эвакуированных детей они спасали в ярославских лесах.

Фаины Израилевны, увы, уже нет. Нет и Володи. Спросить, уточнить, как и что тогда было, — невозможно.

Только ясно — ребенком Володя если и не испытал жизнь в блокаде, то и беззаботного детства, как его ровесники, тоже не имел. Лишь тот факт, что по возвращении в родной город после войны он был принят в Суворовское офицерское училище, дает основание считать — матери было трудно содержать ребенка, а как сын защитника Ленинграда он имел право на такое полное государственное обеспечение.

О дальнейшем его образовании известно, что после Суворовского училища все же не стал он профессиональным военным, продолжил учебу в Первом медицинском институте им. И. П. Павлова и — заочно — на театроведческом факультете Ленинградского института театра, музыки и кинематографии. Профессия анестезиолога-реаниматолога стала для него в дальнейшем своей на десятилетия; театр, музыка и кино, равно литература — также неотъемлемой частью существования.

Тяга к культуре… Юность в СССР в 1950—1960-е годы… Это где-то далеко за его пределами было нормальным считать тогда великими писателями, скажем, Ремарка, Кафку, Хемингуэя, великими художниками Пикассо и Дали, великим скульптором Джакометти, великими кинорежиссерами Феллини, Трюффо, великим композитором Стравинского и пр. — в стране же победившего социализма им еще требовалось получать на это разрешение властей, идеологов. Хрущевская оттепель, конечно, содействовала их выдаче, но крайне осторожно, с оглядками… И все же как забыть появление «Трех товарищей» Ремарка в московском «Худлите», в серии «Зарубежный роман ХХ века», в 1958 году или вышедший в следующем, 1959-м, в том же издательстве двухтомник Хемингуэя, несмотря на то что в нем не было «По ком звонит колокол»?..^[17] Помню, какой бум вызвал опубликованный в «Прогрессе» в 1965-м однотомник Кафки, как жадно хотелось многим прочитать «Слова» Сартра, «О реализме без берегов» Гароди^[18], появившиеся там же в 1966-м… Как хотелось услышать современную музыку!..

Многое еще из того, что было привычно и не представляло нового на Западе, предстояло открыть советскому человеку в ту эпоху. Но особенно — прочитать то, что было написано на русском языке земляками, современниками о реалиях жизни в самой стране, реалиях, которые были, скажем, в романе «Не хлебом единым» Дудинцева, в очерках «Районные будни» Овечкина и рассказах Можаева о жизни села; прочитать «исчезнувшего» вплоть до наступления «оттепели» Бабеля, солженицынский «Один день Ивана Денисовича»… Конечно, при том же Хрущеве шельмовался Пастернак, громились публично художники-авангардисты (московский Манеж, 1962 год), но все же при нем что-то изменилось в воздухе, в общей атмосфере, суд над Синявским и Даниэлем в 1966 году уже не вызвал такого же «народного гнева», как во времена Вышинского…

За неосторожное слово о Сталине можно было оказаться в ГУЛАГе. О Никите Сергеевиче анекдоты появлялись постоянно. Хрущев без анекдотов? Невозможно!

Я оборачиваюсь к этим разным эпизодам не для того, чтобы поведать что-то новое о временах тем, кто жил тогда и наверняка не забыл их, или тем, кто родился и вырос позднее и смог узнать об этом от старших, но чтобы отметить: именно на таком фоне, в таком общественном климате и пространстве формировались знания и вкусы, представления о нравственности у людей поколения, к которому принадлежал Загреба. С оговоркой, конечно, что и в этом поколении не было однозначного отношения к прошлому и настоящему, все зависело от каждого человека отдельно.

Времена менялись, человек — не обязательно. Тем более при продолжавших усердно заботиться об идеологическом и нравственном здоровье советских людей институтах власти и бдящих днем и ночью органов госбезопасности.

Книжка «Литературные дела КГБ», вышедшая под редакцией Валерия Чалидзе в 1976 году^[19], напоминает о за́морозках брежневского времени. О делах Суперфина^[20], Эткинда, Хейфеца^[21], Марамзина^[22] — делах, которые шились белыми нитками, в отношении тех, чья вина заключалась лишь в том, что они, получив какие-то крохи духовной пищи из времени «оттепели», не утратили тягу и уважение к свободе слова, читали и/или могли с кем-либо поделиться машинописными текстами или изданными за границей книгами, сами писали…

Перелистываю «Литературные дела КГБ» и словно вновь ощущаю удушающую атмосферу тех времен…

В обвинительном заключении по делу Хейфеца среди прочего мелькает: «…в марте 74 года передал Загребе книгу Амальрика».^[23] Запись, сделанная в зале Ленинградского городского суда в ходе слушания 10 сентября 1974 года:

«Свидетель Загреба.

Судья: Были ли к Вам вопросы на предварительном следствии?

Загреба: Да.

Судья: Что Вам известно по настоящему делу?

Загреба: С Хейфецем я познакомился где-то за две недели до обыска у меня, познакомился в доме у моих знакомых. У нас было две-три встречи, в одну из них он передал мне свою медицинскую статью и некоторые материалы, вот, собственно, и вся легенда этих отношений, потом было предварительные следствие.

Судья: Знаете ли подсудимого?

Загреба: Если считать 4—5 сеансов знакомством, то знаю.

Судья: Ну, вот и расскажите о Ваших сеансах.

Загреба: Они носили эпизодический, незапланированный характер, иногда это было 4—5 фраз.

Судья: Чем начинали и чем кончали?

Загреба: Начинали „здравствуйте“, кончали „до свидания“. Один сеанс был более продолжительным — где речь шла о медицинской статье.

Судья: Передавал ли Вам подсудимый материалы, какие, когда?

Загреба: Да, где-то в конце марта этого года, папку с какими-то материалами, с которыми я не успел познакомиться.

Судья: Какие материалы, назовите.

Загреба: Медицинская статья, статья Домбровского, письмо по поводу молодых прозаиков, показавшееся мне крайне неприятным.

Судья: Бывали ли на квартире подсудимого?

Загреба: Один-два раза.

Судья: Получали ли от него „Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?“ Амальрика?

Загреба: Не помню, было ли это в папке, так как так и не успел ознакомиться.

Судья: А „Хронику текущих событий“?

Загреба: Тоже не помню.

Судья: А Фенсона „Смоленск в годы советской власти“?

Загреба: Не помню.

Судья: А как передавались документы, в папке? В закрытом виде?

Загреба: По-моему, да. Это было не так важно, я не обращал внимания.

Судья: Почему?

Загреба: Не имело значения.

Судья (Хейфецу): Какие передавали документы?

Хейфец: Все не помню, но конкретно все упомянутые Вами были там.

Судья: А зачем передавали?

Хейфец: Это было очень случайно, при второй встрече. Во время первой говорили о медицинских статьях, я предложил Загребе соавторство, дал свою статью, чтобы познакомить его с тем, как я пишу о медицине. При этом из ящика стола вывалился самиздат, мне показалось, что Владимиру Алексеевичу это интересно, я сам отобрал материалы, какие — он не знал. Это вышло случайно и непреднамеренно.

Судья: Сколько они у него были?

Хейфец: Видимо, неделю. Как я понял по материалам следствия, они были им уничтожены. Документы там были прямо противоположного характера, никакой цели пропаганды не было.

Судья: Он просил Вас дать их ему?

Хейфец: Нет, я увидел по глазам, что ему интересно, и дал.

Судья: Вы что, имеете медицинское образование?

Хейфец: Нет, но это та сфера, которая меня интересует, как писателя (называет две свои напечатанные статьи).

Судья: Как же Вы, не зная медицины, пишете на эти темы?

Хейфец: Я беру в соавторы врачей, беру у них интервью.

Судья: Это что же, плагиат выходит? Присваиваете их труды?

Хейфец — объясняет еще раз, подробнее.

Судья: Значит, пользуетесь данными людей знающих. (Обращаясь к Загребе) Слышали показания Хейфеца? Все правильно?

Загреба: Абсолютно.

Судья: Знакомились ли с материалами в папке?

Загреба: Первый же из них показался мне настолько омерзительным…

Заседатель: Это был действительно антисоветский материал?

Загреба: Да, это было письмо в ЦК КПСС трех авторов, антисемитский и антисоветский документ.

Прокурор: Знакомились ли со статьей „Иосиф Бродский и наше поколение“?

Загреба: Да, одним глазом проглядел, будучи у моих друзей, живущих в одном доме с Хейфецем.

Прокурор (Хейфецу): Не могли бы Вы все же более вразумительно (Вы извините меня) объяснить, почему Вы дали эти материалы Загребе?

Хейфец: Перед этим у нас с ним был разговор, он сказал, что в нашем споре с Эткиндом, он на стороне Эткинда, из этого я понял, что статью мою он знает, почувствовал доверие, потому и дал.

Адвокат (Хейфецу): То есть статью и рецензию Эткинда Вы сами Загребе не давали?

Хейфец: Нет.

Судья (Хейфецу): А кому передавали статью?

Хейфец: Марии Ефимовне Эткинд, чтобы она передала отцу.

Адвокат (Загребе): Вы прочли только статью?

Загреба: Да, взяв ее в столе у Марии Ефимовны. Рецензию не читал.

Адвокат: Были ли у Вас с Хейфецем какие-либо политические разговоры?

Загреба: Нет».^[24]

Читая сейчас это, ощущаю полное омерзение к устроителям подобного спектакля, но вместе с тем понимаю, сколько сил, нервов, здоровья забрала гэбэшная машина у подсудимого, у свидетеля… Ведь до того, как явиться в суд Володя успел уже «пообщаться» со следователями, не одну неделю, идя по улице и входя в подъезд дома, вообще где угодно, мог стать жертвой «случайно» наехавшего на него автомобиля или какого-нибудь «случайного» бандитского нападения. Случиться могло всякое.

Оказался Загреба свидетелем и по делу Марамзина, в котором тому инкриминировалась, наряду с обвинениями в распространении антисоветской пропаганды, подготовка собрания сочинений Бродского.

То же судебное здание. 19 февраля 1975 года.

«Допрос свидетеля Загреба Владимира Алексеевича (работает в областной клинической больнице — врач-реаниматолог).

Загреба: Мне мало что известно, потому что познакомился с Володей…

Судья: С подсудимым Марамзиным!

Загреба: О, простите… четыре года назад. Я лечил его дочку, Марамзин в благодарность подарил мне свой рассказ, который я — простите, Володя, — даже не прочел.

Судья: Как называется рассказ?

Загреба: „Прочь от места катастрофы“.

Судья: Это была ваша единственная встреча?

Загреба: Да, с тех пор, 3,5 года, я его не видел.

Судья: И телефонных разговоров не было?

Загреба: Нет, не было.

Судья: Кто познакомил Вас с Марамзиным?

Загреба: Иосиф Бродский, в семье которого я был личным врачом.

Судья: Утверждаете, что с рассказом не познакомились?

Загреба: Не ознакомился.

Судья: Во время встречи он не пытался заводить политические разговоры?

Загреба: Нет.

Судья: Марамзин, что Вы можете сказать?

Марамзин: Все правильно».^[25]

Скучнее, конечно, чем на знаменитом процессе в 1964 году, когда судья Савельева спрашивала Бродского о том, кто причислил его к поэтам, и тот задавал встречный вопрос: «А кто причислил меня к роду человеческому?» За десяток лет подобные экзекуции утратили некую яркость, стали банальнее, но Кафка стал былью. Изнурительно, монотонно, как будто со скрипом вращалось колесо: утверждаете? утверждаете? утверждаете?.. В то время когда утверждать — все было до предела ясно как для одной, так и для другой стороны — было нечего, но обвиняемым да и тому, кто должен был давать показания как свидетель (Загреба был, естественно, не единственным), нужно было лишь постараться, так сказать, ценой малой крови выскользнуть из лап исполнителей тех указаний, которые шли к ним из инстанций, где заранее были приняты решения — кого и на какой срок осудить или помиловать, кому предложить прямо покинуть страну или, наоборот, объявить (в случае желания последнего отправиться вон) отказником.

Да, система не оставляла попыток сломать человека, который чем-либо ее не устраивал, мешал ей, не вписывался в общий строй, где требовалось прежде всего соблюдать «трамвайный закон» (как замечательно определил его в те времена Илья Зверев^[26]) — «не высовываться».

Я не помню, чтобы когда-либо Володя предавался ностальгии по той стране, которую оставил. Разве что, пожалуй, по старым пишущим машинкам, которые при работе над текстами предпочитал компьютеру. Их у него было несколько. Какое-то время он пользовался бывшей моей портативной «Оливетти», находившейся у меня уже без дела. Был у него и «Ундервуд», на котором, подобно Довлатову, он исполнял свои собственные соло. Хотел, помнится, найти, но никак не мог «Эрику» — возможно, по памяти о том, что она берет четыре копии… Где покупал или заказывал ленты для этих машинок — не знаю. Но где-то все же приобретал.

Я связал ностальгию об оставленной им стране с пишущими машинками. Нет, конечно, эти машинки (кстати, почти все иностранного производства) вызывали ностальгию не о ней, а о том времени, когда они были совершенно естественными предметами в каждой интеллигентной семье наряду с книгами или виниловыми пластинками с записями — среди других — концертов Ростроповича, Юдиной…

Во Франции он чувствовал себя совершенно так, словно родился в ней. Читал внимательно газеты и журналы, следя за событиями текущей жизни, не стеснялся, когда считал нужным, ругать каких-то министров, политиков, важные футбольные матчи смотрел в кафе, ибо именно там, в их разгоряченной атмосфере, мог ощутить себя среди настоящих болельщиков (на стадионах, кажется, вовсе не бывал), в соседних с его домом в Париже на rue Saint-Maur ресторанчиках многие хозяева его знали, встречали как старого друга. В Париже он ориентировался прекрасно, любил бродить по нему, любил его не парадный, а настоящий, со старыми фонарями, с серыми домами, чьи стены часто размалеваны, увы, далеко не всегда привлекательными граффити. В одежде у него была привязанность к шляпам Borsalino и длиннополым пальто или плащам. С большим шарфом на шее и трубкой (сигарет он не курил) он, как могло показаться, имитировал то ли комиссара Мегрэ, то ли поэта, шансонье Аристида Брюана с литографии Тулуза-Лотрека «Амбассадер» — впрочем, оставаясь при этом постоянно самим собой.

Во Франции же он наряду с работой врачом стал писать и печататься. Здесь, как в Германии, США и некоторых других странах, имелись издательства, где можно было напечатать книги на русском языке; на русском выходили также газеты и журналы. Но зачастую, начиная сотрудничество с той или иной редакцией, автор как бы закрывал себе дверь в редакцию другую. Так, скажем, авторам журнала «Континент», созданного в Париже Владимиром Максимовым в 1974 году, был нечего делать в «Синтаксисе» Марии Розановой, который, по существу, появился там же четырьмя годами позднее именно как его оппонент (оппонент четы Синявских и их сторонников). В парижской газете «Русская мысль» можно было прочитать материалы, которые диаметрально не совпадали с позициями и «Континента» и «Синтаксиса». Как бы в стороне были, правда, такие журналы, как «Ковчег» и «Эхо», но первый из них, основанный в 1978 году Николаем Боковым (при совместном редактировании с Арвидом Кроном), ориентированный на произведения авангардные, сюрреалистические, просуществовал лишь до 1981 года, завершился уже на шестом номере; второй, созданный на деньги Марамзина при участии Хвостенко, уделив внимание в основном авторам из Ленинграда, не сумев расширить свою площадку, также угас довольно скоро: всего за девять лет существования (1978—1986) вышло (с большими перерывами) четырнадцать номеров «Эха».

Для публикации своих литературных работ (во всяком случае, в самом начале) Загреба выбрал путь иной — той или иной редакции предпочел публикации независимые, за свой счет. Так, без всяких выходных данных в 1996 году появилась его книжка-альбом «Парижские загребарики», которую составили шутливые короткие стишки вроде: «Черемуха в Париже кружит голову, / Ну как не вспомнить тут мою Егорову…», «Я, Александр Сергеевич, немного Моисеевич…», «На бульваре Stalingrad быть нерусским каждый рад»… Тексты нарисовал его друг, замечательный художник Михаил Архипов.

В США под маркой издательства «Franc-Tireur» — фактически же благодаря увидевшему, почувствовавшему в текстах Володи что-то очень необычное, интересное Сергею Юрьенену^[27] — выходят в 2008 году его «Русские танки и танкетки», «Вмятина» и «Синдром С» (в следующем году — по-французски «Le syndrome de Stendhal»). В 2009 году за «Летающего верблюда» издательство «Franc-Tireur» присуждает автору собственную литературную премию «Серебряная пуля». Несомненно, самое красивое, прекрасно проиллюстрированное опять-таки Архиповым (пятое по счету) издание этого романа вышло именно там в 2007 году. Там же (на задней части суперобложки) воспроизведен фрагмент беседы Загребы с американским журналистом: «…литература не может быть рассчитана на каждого читателя, она, если хотите, ищет читателя избранного. Могу насчитать двадцать-тридцать человек, которые получили от моей книги удовольствие, все остальное для меня не имеет значения. Писатель пишет не потому, что ему хочется излить душу, а потому, что не может не писать. Мои соболезнования всем, кто не сумел взмахнуть крыльями одновременно со мной. Но это — кому как повезет».^[28]

Сергей Юрьенен… Живя на другой стороне Атлантики, он вместе с тем словно оставался со многими друзьями и знакомыми в Европе, во Франции. Прекрасным подтверждением тому явился выпущенный им в 2015 году том «Paris, пари»^[29], где была помещена повесть Загребы «Параллелепипед».

В Париже Володю всегда окружали друзья, знакомые. Дома часто кто-то останавливался, оставался не один день. А он — иного мне видеть и слышать не приходилось — всегда радовался встречам, гостям. И сам бывал в гостях, но — вот уж странная была привычка — у себя в квартире, принеся пришедшим вино, чай или кофе, какие-нибудь закуски или сласти, оставался в компании со всеми несколько минут, а потом исчезал в другой комнате… Точно так же, придя в гости — в тот момент, когда и тут и там шла болтовня, — незаметно, как говорят, по-английски, то есть ни с кем отдельно, ни со всеми вместе не попрощавшись, исчезал.

Ну а друзья, кто именно? Перечислить всех я бы не осмелился, их было очень много. Чаще всего помню его вместе с Хвостом, с Мишей Архиповым, с Олегом Целковым^[30], который жил в том же подъезде и время от времени заглядывал на огонек, с Боковым, которому он, кстати, очень помог с получением социального жилья, с Арой Мусаяном — прекрасным переводчиком Понжа, автором книги размышлений о жизни, о культуре «Капли на стекле»^[31], с замечательным фотографом Володей Сычевым^[32] (до того момента, как он перебрался жить в Берлин), с Владимиром Базаном^[33] — тоже интересным, талантливым фотографом, сумевшим добраться из Витебска (уже, увы, не похожего на тот, что писал Шагал) до Парижа, знаю о том, что он был дружен с Борисом и Ириной Заборовыми^[34], которые жили в том же доме, но в другом подъезде, однако что касалось, скажем, Бродского, то не ведаю, виделись ли они, когда Иосиф приезжал в Париж или Володя летал в Нью-Йорк (с Кузьминским^[35] там они встречались — это точно). Никогда не видел его рядом с Аллоем и Марамзиным. Это, разумеется, не означает, что между ними, знакомыми по Ленинграду, что-то не поладилось, но наверняка и не скрепилось в новой жизни, которая началась у каждого в эмиграции.

Однако совершенно точно: такого или похожего на тот конфликт, что произошел между Аллоем и Марамзиным, о чем первый незадолго до самоубийства поведал в своих «Записках аутсайдера», а второй ответил ему в книжке «Вынужденные сочинения», где персонаж по фамилии Аллой предстал как Былой, у Загребы не было ни с кем.^[36]

Что касается публикаций Володи во второй половине второго и начале третьего десятилетия нынешнего века, то можно уже говорить о его выступлениях в периодике: в Германии в журналах «Мосты», позднее «Крещатик», во Франции в ежегоднике «Из Парижска. Русские страницы».^[37] Последними, возможно, наиболее крупными его публикациями после «Летающего верблюда» стали пьеса «Прощайте, „Лиза и Полина“»^[38], написанная по воспоминаниям о транзитном (путь из СССР во Францию) пребывании в Вене; затем странички в сборнике «Входите, лысая певица», посвященные 20-летию журнала «Крещатик» и, наконец, «путевые записки» (я бы назвал их путевыми во времени и пространстве) «До завтра, Дант…».^[39]

Страницы «До завтра, Дант…» писались в предчувствии смерти. Володя был очень тяжело болен. Дружившая с ним русская парижанка, писательница Людмила Маршезан очень детально описала этот закатный период его жизни в воспоминаниях «Владимир Загреба. Следы прошлого».

Из записи, датированной 25 мая 2018 года: «Домашнее затворничество Загребы тревожило меня. Он много работал над „реанимационным“ романом „До завтра, Дант…“. Первоначальный вариант названия был еще хуже: „Последняя репетиция смерти“, — о его двухмесячном пребывании в реанимации парижской клиники „Моцарт“. Будучи доктором, В. З. прекрасно понимал, что ОНА играет с ним в прятки. Не на поле брани (браниться он не любил) вызвал писатель ее, а на юмористический турнир, придумав впечатляющий эпиграф для книги: „Перед смертью не напишешься“».^[40]

Писать для него — действительно значило дышать. Жить.

 

---

1. Владимир Алексеевич Загреба (6. IV. 1940, Ленинград — 9. VIII. 2021, Париж). Моя особая признательность его жене Фредерике за помощь в восстановлении ясности, касающейся ее принадлежности к роду убийцы Пушкина Жоржа Дантеса, чья могила находится в Эльзасе. Данную легенду, пояснила она, Володя услышал однажды от ее шурина. Это была фантазия, никак не соответствующая реалиям, однако она очень понравилась Володе, захватила его, чуть ли не превратилась для него самого в правду, которой он иногда делился с друзьями, не вызывая ни у кого сомнений, что это так.

2. Загреба В. Летающий верблюд // «Эко!..» — 36, rue Saint-Maur, Париж, 2003. (Примеч. В. А.: издательство — вымышленное, указанный адрес — домашний адрес самого автора.)

3. Алексей Львович Хвостенко (псевд. Хвост; 1940—2004) — поэт-авангардист, певец, автор песен, драматург, художник, скульптор. Сочинил более 100 песен и несколько пьес в соавторстве с Анри Волохонским (под общим псевдонимом А. Х. В.).

4. Хвостенко А. Предисловие // Загреба В. Летающий верблюд. Париж, 2003. С. 8—9.

5. Николай Константинович Боков (1945—2019) — поэт, прозаик, журналист. Выпускник философского факультета МГУ. Эмигрировал во Францию в 1975. Особую известность получил как автор сатирической повести «Смута новейшего времени, или Удивительные похождения Вани Чмотанова» (в соавторстве с Б. Петровым; 1-е изд. Paris, 1970).

6. Боков Н. Владимир Загреба: феномен или явление? (заметки на полях романа) // Загреба В. Летающий верблюд. СПб., 2016. С. 465.

7. Zagréba V. Chameau volant / Préface par A. Khvost. Traduit et adapté du russe par A. Sylvestre avec la collaboration de l’auteur. Paris, 2007.

8. Владимир Семенович Батшев (род. 1947) — прозаик, поэт, журналист. Окончил сценарный факультет ВГИК. Один из организаторов и членов существовавшего в СССР в 1965—1966 неформального лит. объединения СМОГ. Активный участник диссидентского движения 1968—1975. Был судим за правозащитную деятельность. В 1995 эмигрировал в Германию; создал издательство «Литературный европеец», выпускает под таким же названием ежемесячник и «толстый» ежеквартальный журнал «Мосты».

9. Боков Н. Владимир Загреба: феномен или явление? (заметки на полях романа). С. 465.

10. Загреба В. Осколки забитого прошлого. Париж, 1994. Книга выпущена «Симпозионом» — организованным Хвостенко в Париже творческим центром, где устраивались музыкальные вечера, литературные чтения, выставки.

11. Дату называю точно благодаря тому, что именно в этот день он подарил и подписал мне экземпляр «Осколков».

12. Фаина Израилевна Загреба (12. 09. 1917, Чернигов — 16. 03. 2001, Париж).

13. RFI в то время располагалось в парижском Доме радио, на 116 Av. du Président Kennedy.

Что-то из прочитанного тогда я позднее увидел в сборнике Фаины Загребы «Парижские этюды» (СПб., 2000), который она послала мне в подарок; из тех же участников ее группы, кто находился с нею в студии, наиболее сильное впечатление как поэт оставила Жанна Астер, чей сборник «Стихи в стол» в 2005 был выпущен Домом-музеем Марины Цветаевой в Москве.

14. Некрасов В. По обе стороны Стены. Повести рассказы. New York, 1984. С. 15—16.

15. Вика Загреба (Vica Zagreba; род. 1982) — французская актриса, театральный режиссер, сценарист. Создала театральную труппу «Guépard Echappée». Автор короткометражного фильма «Pa Fuera».

16. Российское зарубежье во Франции, 1919—2000. В 3 т. М., 2010. Т. 3. С. 706.

17. По ходившим тогда слухам, категорически против публикации этого романа выступала прежде всего глава испанской компартии, легендарная Пассионария, жившая в СССР Долорес Ибаррури.

18. Гароди Р. О реализме без берегов. Пикассо. Сен-Джон Перс. Кафка / Предисл. Л. Арагона. М., 1966.

19. Литературные дела КГБ. Дела Суперфина, Эткинда, Хейфеца, Марамзина. В прил.: документы о сов. цензуре / Под ред. В. Чалидзе. Нью-Йорк, 1976.

20. Габриэль Гаврилович Суперфин (род. 1943) — филолог. В 1970—1972 один из редакторов подпольного правозащитного бюллетеня «Хроника текущих событий». Был судим за антисоветскую пропаганду. В 1983 эмигрировал в Германию, где работал архивариусом самиздата на «Радио Свобода» и в Институте изучения Восточной Европы Бременского университета.

21. Михаил Рувимович Хейфец (1934—2019) — писатель, журналист. В 1974 был осужден за антисоветскую пропаганду, одной из проявлений которой являлось, согласно обвинению, написание статьи к самиздатовскому собранию сочинений Бродского. Четыре года провел в заключении и два в ссылке. В 1980 выехал в Израиль, где продолжал творческую и исследовательскую работу, одной из вершин которой явилась книга о Ханне Арендт.

22. Владимир Рафаилович Марамзин (1934—2021) — писатель, киносценарист, издатель, переводчик. Приговоренный в 1975 судом в Ленинграде к пяти годам лишения свободы условно по делу о подготовке самиздатовского собрания Бродского, в том же году получил возможность эмигрировать во Францию, где продолжал писать, печатаясь в разных изданиях.

23. Литературные дела КГБ. С. 42. Имелась в виду книга «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?», выпущенная Фондом им. Герцена в Амстердаме в 1970. Однако в ходе судебного процесса реально фигурировала только копия с нее.

24. Там же. С. 49—52.

25. Там же. С. 109—110.

26. Илья Юльевич Зверев (1926—1966) — писатель, очеркист.

27. Сергей Сергеевич Юреньен (род. 1948) — прозаик, переводчик, журналист. Значительную часть жизни провел в Ленинграде. В 1977, находясь по частному приглашению во Франции, попросил политического убежища и стал невозвращенцем. В 2005 переехал в США.

28. Кому именно и для какого издания был дан этот ответ, к сожалению, уточнено не было.

29. Paris, пари. Парижская антология русских / Фото В. Сычева. USA, 2010.

30. Олег Николаевич Целков (1934—2021) — русский и французский художник, скульптор, график, один из лидеров советского нонконформизма. Лауреат негосударственной российской премии «Триумф» (2005). С 1977 жил в Париже. Похоронен на кладбище в провинции Шампань.

31. Мусаян А. Капли на стекле. СПб., 2016.

32. Владимир Васильевич Сычев (род. 1945) — профессиональный фотограф. Эмигрировал в 1980. Жил длительное время в Париже, затем перебрался в Берлин. Особую известность на Западе получил благодаря фотоработам, сделанным в СССР в 1970-е. В издательстве «Литературный европеец» (Франкфурт-на-Майне, 2011) вышел посвященный его жизни и творчеству сборник: «1+9», составителем и одним из авторов которого был В. Загреба.

33. Владимир Сергеевич Базан (род. 1953) — фотограф, фотожурналист. В Париже с 2008.

34. Борис Абрамович Заборов (1935—2021) — русский и французский живописец, график, скульптор, театральный художник. Жил в Париже с 1980 вместе с женой — поэтессой и журналисткой Ириной Борисовной Басовой-Заборовой, дочерью поэта Б. Корнилова. Похоронен на кладбище Пер-Лашез.

35. Константин Константинович Кузьминский (1940—2015) — поэт, эссеист. Активный участник неофициальной литературной жизни Ленинграда. В 1975 эмигрировал в США, где несколько лет преподавал русскую и английскую литературу в Техасском университете в Остине. Главным трудом его считается (не имеющая однозначных оценок) «Антология новейшей русской поэзии у Голубой Лагуны» в 9 томах, хотя у него был постоянный соавтор, потерявший зрение в детстве, Григорий Ковалев (1939—1999).

36. Аллой В. Записки аутсайдера // Минувшее. Исторический альманах. М.—СПб., 1997. Т. 21; СПб., 1997. Т. 22; СПб., 1998 Т. 23; Марамзин В. Вынужденные сочинения. Париж, 2007.

37. Из Парижска. Русские страницы. Сборник литературных произведений русских парижан / Ред.-сост. В. Алексеев. Выходил в Париже с 2011 по 2021.

38. Под общей обложкой с «Прощайте, „Лиза и Полина“» В. Загребы опубликованы и воспоминания о пребывании в Вене Константина К. Кузьминского «Пансион Беттины» (СПб., 2017).

39. Загреба В. Входите, лысая певица. Киев—СПб., 2018; Загреба В. До завтра, Дант… Киев, 2019. Текст «До завтра, Дант…» был также опубликован в журнале «Звезда» (2023. № 3) с предисловием В. Перельмутера, в котором, касаясь биографии автора, он указал, что отец Владимира был офицером. Тут, хотя и с вопросом, можно добавить — офицером-железнодорожником. Однако сообщение о том, что погибший в самом начале войны, до смерти отец успел пожелать, чтобы еще годовалый тогда его ребенок в будущем стал военным, учился бы в Суворовском училище, представляется лишенным всякой серьезной основы. В 1941, в начале гитлеровской агрессии, когда Советская армия отступала перед врагом, оставляла один город за другим, люди больше задавались вопросами о будущем своем, своих семей и близких, а также страны и уж никак не перспективами такого характера. Более того, пожелание отца Загребы увидеть позднее сына суворовцем в 1941 было бы совершенно нереально уже по той простой причине, что таких училищ в СССР вообще не существовало. Решение об их создании появилось значительно позднее — в Постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) № 901 от 21 августа 1943.

К сожалению, уважаемый литературовед допустил в этом же предисловии неточность, указав, что по-французски «Летающий верблюд» был опубликован в крупнейшем и старейшем французском издательстве «Gallimard». Нет — в издательстве «Gutenberg» (см. примеч. 7).

40. Маршезан Л. Владимир Загреба. Следы прошлого // Крещатик. 2021. № 4. С. 319.

Скончался В. Загреба в Clinique de la Défense — Ramsay Santé и был похоронен на парижском кладбище Пер-Лашез рядом с матерью.