МЕМУАРЫ XX ВЕКА
ОЛЬГА СИНАКЕВИЧ-ЯФА
«Поздравляю новым строем…»
Записки о Февральской революции 1917 года
События 23 февраля — 2 марта 1917 года потрясли современников. Все началось с «голодных бунтов» в столице империи, не имевших сначала политической окраски, и неожиданно в течение недели самодержавие пало под давлением восставшего народа. На основании дневников и воспоминаний очевидцев уже составлена хроника Февральской революции, кажется, что сложно ее дополнить какими-то новыми деталями. И все же, как отмечал академик Б. В. Ананьич, «проблема русской революции остается одной из важнейших в отечественной истории начала XX столетия».[1] Большой вклад в изучение этой научной проблемы внесли авторы издания «Первая мировая война и конец Российской империи», третий том которого посвящен истокам и развитию Февральской революции.[2]
При всем этом рассказы участников событий не потеряли своего значения для тех, кто пытается разобраться в феномене Февраля 1917 года. Жители Петрограда по-разному воспринимали происходившее, и это зависело от роли, которую они играли в этот момент, от того, в какой части города находились, от их общественно-политических взглядов, способности наблюдать и оценивать пеструю и быстро менявшуюся картину жизни. Немаловажное значение имела способность рассказчика передать увиденное.
Такой способностью в полной мере обладала Ольга Викторовна Синакевич-Яфа (1876—1964), собравшая впечатления своей жизни в сорок четыре тетради записок под общим названием «Жили-были». Этот рукописный материал, объединивший воспоминания, дневники, письма, открытки, фотографии, газеты, афиши и т. п. мемуаристка собрала и подвергла литературной обработке, для того чтобы в 1950‑е годы передать Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. В настоящее время ее архив находится в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки.[3]
У О. В. Синакевич-Яфа был талант рассказчика, она живо и красочно излагала внешнюю канву событий, при этом передавала свои впечатления и мысли, бытовые сценки, звуки города, обрывки чужих разговоров. И все это помещала в городское пространство, так что перед мысленным взором читателя встают образы улиц и домов. Можно предположить, что Ольга Викторовна была бы талантливым репортером или сценаристом — ее записки так и просятся на кинопленку. Ей удалось создать «интереснейшую культурно-биографическую хронику первой половины»[4] XX в. Волею случая или по собственному желанию О. В. Синакевич-Яфа оказывалась в эпицентре общественно-политических событий: студенческих волнений в Петербурге 1899 года, первой российской революции и деятельности Государственной думы, Первой мировой войны, Февральской революции. В 1900—1901 годах она стала учительницей дочерей принца Альберта Саксен-Альтенбургского, близко познакомилась с его женой принцессой Еленой Георгиевной, правнучкой Павла I. Записки этого времени, собранные в «Синюю плюшевую тетрадь»[5] передают архаичность жизни членов императорской фамилии, несоответствие их меняющемуся миру. О. В. Синакевич-Яфа также стояла у истоков отечественной этнографии, была одним из создателей «новой школы» — Выборгского восьмиклассного коммерческого училища, в деятельности которого отразились настроения и взгляды передовой петербургской интеллигенции в период с 1906 по 1917 год.
Начало Первой мировой войны застало О. В. Яфа (фамилию Синакевич она взяла после замужества, в начале 1950‑х) в Брюсселе, куда она отправилась в дни летних школьных каникул, чтобы насладиться живописью старых фламандских мастеров. Возвращение в Россию стало для нее настоящим двухнедельным приключением, которое она восприняла как подарок судьбы.[6] Ей пришлось столкнуться со множеством препятствий, передвигаться на разных видах транспорта, ночевать в казарме. И в то же время она увидела разные страны — Англию, Данию, Швецию и Финляндию, познакомилась с новыми людьми. На последнем этапе путешествия ее попутчиками стали супруги Матильда и Яков Рабины, врачи, выпускники университета в Цюрихе, работавшие в Берлине и вынужденные бежать из Германии после объявления войны. В Петрограде им негде было остановиться, и О. В. Яфа предложила свой дом, пустовавший после смерти матери. С Рабиными ее связала крепкая дружба, и записки о Февральской революции[7] начинаются с проводов друзей на новое место жительства.
Первые беспорядки вызвали у О. В. Яфа ассоциацию с революцией 1905—1907 годов, она повторила слова министра внутренних дел А. А. Макарова «так было — так будет», которыми он ответил в Государственной думе на вопрос о расстреле рабочих на Ленских приисках. Но Ольга Викторовна вложила в эти слова иной смысл, подчеркивая неотвратимость падения самодержавия. И все же сначала ей не верилось в политический исход событий: «…неужели же это не бред, не сон, а то самое, наконец, — настоящее, так давно и так многими с тоской жданое (так! — И. Б.) — русское 14‑ое июля?» Записи от 27 февраля созвучны строкам стихотворения И. Северянина «И это — явь?» (1917). А уже 3 марта она открыто посылает друзьям «лаконичную телеграмму»: «Поздравляю новым строем…»
В одной из тетрадей О. В. Синакевич-Яфа пояснила свой подход к мемуарам:
«Я включила в эту тетрадь так много автографов <…> не потому, что ознакомление с ними считаю обязательным для будущих читателей этих записок. Я знаю, что им они могут показаться мало интересными и ненужными в общей цепи изложенных рядом с ними исторических событий.
Я включила их прежде всего — для себя <…>, а также и для тех, кто понимает, что в жизни важны не только факты исторического масштаба, но иной раз еще важнее те мелкие, сопутствующие им бытовые и будничные мелочи, из которых слагается фон исторических событий и которые составляют атмосферу[8] эпохи, а также и для тех, которые умеют читать „человеческие“ документы не только глазами и умом, но и сердцем сливаются с интересами и переживаниями людей ушедших поколений».[9]
Читатели записок О. В. Синакевич-Яфа пройдут вместе с ней по революционному Петрограду от Выборгской и Петроградской сторон до Николаевского (Московского) вокзала, услышат рокот нарастающей политической бури, в котором звучат голоса современников событий, разделят их ожидания и надежды. В течение недели в конце февраля 1917 года жизнь Петрограда разворачивалась по законам драмы: завязка, кульминация, развязка. О. В. Синакевич-Яфа предложила нам прожить вместе с ней эти дни, окунуться в атмосферу эпохи.
В публикации сохранены особенности авторской орфографии и пунктуации.
Инна Барыкина
8 марта 1917 г.[10]
Все эти дни я не перестаю благодарить Бога за то, что он сподобил меня дожить до этих великих событий. И с нежной грустью вспоминаю тех, кому этой радости не выпало на долю: первого, конечно, Михаила Юрьевича[11].
Завтра всего только еще две недели с того дня, когда впервые вздрогнул Петербург, сам еще не отдавая себе как следует отчета в том, что с ним происходит.
До полудня все было как всегда. Я благополучно дала свои три урока у Лентовской[12] и проехала в трамвае в Выборгское училище[13], не заметив на своем пути ничего, что бы отличало этот день от рядовых будней.
Я разговаривала о чем-то в учительской с Верой Митрофановной[14], когда вошла Лидия Петровна[15] и взволнованно сообщила, что по Финскому переулку сейчас прошла демонстрация: «Наши прислуги (так! — И. Б.) уж помчались, конечно, на улицу».
Мы подошли к окнам. Из подъездов и дверей магазинов выбегали люди, и все устремлялись куда-то по направлению к Нижегородской[16], — очевидно, там сосредоточивалась толпа.
«Так было — так будет», — сказала я, отходя от окна.
Вновь прибывавшие в училище преподаватели рассказывали, что толпа останавливает трамваи, ломает их. Внизу беспрерывно звонил телефон: родители предупреждали, что на улицах не спокойно и просили задержать детей в школе.
Я дала урок и ушла домой.
Во дворе встретила Тилю и Якова.[17]
— Куда это вы?
— Идем делать революцию, — заявил Яков.
— С Богом! Только не пропадайте надолго.
— Через полчаса обещаем быть дома, — сказала Тиля.
— Идем-ка с нами.
— Какое там: у меня вечером заседание, а протокол[18] еще и на половину не готов.
Придя домой, я усердно принялась за протокол и вовремя закончила его. Но заседание не состоялось: собралось так мало, что ничего не оставалось, как разойтись по домам. Одну из представительниц Род. Ком-та (родительского комитета. — И. Б.) вызывали по телефону и сообщили ей, что на Литейном пр. происходит кровопролитие. Ясно, что уж не до спокойного обсуждения очередных «вопросов повестки» и «текущих дел» было.
Утром, в пятницу, трамвайное движение началось, было нормально, но уже в 9 часов приостановилось. Я позвонила к Лентовской и предупредила, что запоздаю, т. к. пойду в гимназию пешком.
Однако, встретившись на Боткинской с бегущей толпой, я повернула к дому и тоже побежала.
Снова позвонила в гимназию и сказала, что не приду, т. к. у нас на Выборгской слишком тревожно.
Потом вызывала Тилю и Якова, и вышла с ними к нашим воротам.
Посреди улицы шла толпа, направляясь к Литейному мосту. Мы постояли, посмотрели — и присоединились к ней.
Несколько рядов казаков загораживали Литейный мост. Толпа сгрудилась перед ним.
Кто-то, взгромоздившись на тумбу, говорил речь, толпа вкруг него гудела и волновалась. Какой-то полицейский чин на лошади, пожилой человек с длинными седыми бакенбардами, тщетно уговаривал толпу.
— Это полицмейстер Шалфеев[19], — сказала Тиля, — Шура[20] показал мне его вчера на улице.
— Товарищи! Айда на лед! — крикнул кто-то. И тотчас же, один за другим, люди посыпались с набережной на Неву и, увязая по колено в снегу, спеша и спотыкаясь, потянулись вереницей наперерез через реку.
Издали казалось: по белому полю черные муравьи ползут бесконечной цепью.
Мы и тут: постояли, посмотрели, и тоже спустились на лед. Но пошли не поперек, а вдоль реки, к деревянным мосткам, соединяющим Петербургскую сторону (от часовни Спасителя[21]) к Гагаринской набережной.[22]
Было морозно, солнечно и ветрено. Ноги вязли в снегу, расстилавшемся перед нами ослепительной пеленой.
Мне вдруг показалось, что я далеко за́ городом, иду по снежному полю: лыжи бы!
Вспомнила, что сейчас мне, в сущности, полагалось бы быть в гимназии, на уроке, и стало и стыдно, и весело…
Якову почему-то припомнился социалистический митинг в Берлине в день убийства Жореса.[23] И он рассказывал о нем, шагая по сугробам с наклоненной против ветра головой.
Наконец мы выбрались на мостки. Ноги были в снегу по колена, коченели руки, ветер рвал шляпы. По набережной разъезжали отряды казаков.
— Смотрите-ка, они уже тут, — удивилась Тиля.
— А как же иначе? — отозвалась я. — Для чего-нибудь же существует телефон? Тот же полицмейстер Шалфеев, верно и озаботился сообщить куда следует, что толпа перекинулась по льду к Гагаринской.
Черная людская струя раньше нас достигла противоположного берега — и теперь на набережной было по-необычному людно и оживленно.
Какой-то генерал в санях подъехал к дежурившему офицеру и неистово кричал на него: «Надо действовать, действовать, а не смотреть, сложа руки!»
Офицер, красный как рак, молчал, приложив руку к козырьку, но когда генерал отъехал, остался спокойно и бездеятельно стоять на своем посту.
Толпа вокруг него все возрастала, теснясь на набережной и шумно приветствуя продолжавших прибывать из-за Невы рабочих.
…Мы много побродили в тот день по петербургским улицам. Невский прошли пешком от Литейной до Конюшенной и, вернувшись снова к Литейному, зашли позавтракать в Центральную столовую.[24] Яркое весеннее солнце заливало комнату. После продолжительной прогулки на морозном воздухе все казалось особенно вкусным.
Горничная старательно протирала запотевшее окно, «чтобы лучше было видно». Очевидно, она считала долгом гостеприимства предоставление посетителям наибольшего комфорта при наблюдении из их окон уличных беспорядков. «Трогательная предупредительность», — смеялись мы.
Хорошо памятуя уличные беспорядки доброго старого времени 1899 и 1901 годов[25], я со скептическим недоверием смотрела на весело оживленные толпы, спокойно двигавшиеся по Невскому, и на отряды казаков, с чисто цирковой осторожностью разъезжавшие по тротуарам между публикой. «Ведь вот даже и нечаянно-то не заденут ни одного пешехода. Разве такие „всамделишние“ беспорядки бывают? Провокация это все. Не беспорядки, а какая-то балетная инсценировка беспорядков. Да еще и бездарная в придачу», — ворчала я.
Торжественно, под звуки духовой музыки, прошел к Николаевскому вокзалу[26] какой-то полк, отправлявшийся, вероятно, на позиции, — его проводили с таким же спокойным любопытством, как и гарцующих по тротуарам казаков. Какое-то бодро-спокойное, миролюбиво-праздничное настроение царило, казалось, в этот день на залитой солнцем улице, хотя праздновать что-либо, казалось бы, не было, пока что, никаких оснований. Было ли это предчувствие грядущей радости или непосредственное влияние первого весеннего дня?
На Литейном уже снова ходили трамваи. Мы вышли на улицу и вернулись домой.
По дороге Тиля делала последние покупки, т. к. на следующий день они с Яковом уезжали на Мурман. Между прочим, она купила большую корзи-
ну с фруктами для Семена Ильича[27]: «Чую я, что уже не свижусь с ним больше, — плох он стал за последнее время», — сказала она.
Вечером мы должны были ехать втроем на концерт «Музыкального современника»[28], посвященный произведениям Мусоргского. Но трамвайное движение снова прекратилось, да и мы оказались такими утомленными утренней своей прогулкой, что предпочли остаться дома. И наши билеты остались неиспользованными.
Следующее утро (суббота, 25 февраля[29]) было пасмурное и холодное. Стрелочник, к которому я обратилась с вопросом, ходят ли трамваи на Петроградскую сторону, угрюмо сказал: «Сначала хлеба, потом трамваи».
«Хлеба». Это слово было у всех на устах и вчера, и третьего дня, но только тут почему-то я вдруг поняла в полной мере, что оно выражало. Я поняла, наконец, что то, что происходило эти дни на улицах города, было не балетной
инсценировкой, а естественным, стихийно-неизбежным следствием той продовольственной неурядицы, в которой мы жили все последнее время. Я поняла, что это голод выгнал вчера на улицу весь рабочий люд Петрограда. «Голодный бунт» — вот наиболее верное определение того, что творилось в городе эти дни.
Я прошла пешком в гимназию и, благополучно дав свои три урока, пешком же отправилась домой.
Многие магазины на Большом проспекте, преимущественно те, что торговали какими-либо съестными продуктами, спешно заколачивали свои окна досками; это уже становилось похоже на 1905 год.
На углу Большого и Каменноостровского возбужденная толпа стояла на площади, с озлоблением провожая отряды солдат, проезжавших по Каменноостровскому проспекту. Мне пришлось пробираться через эту толпу, чтобы попасть на Архиерейскую.[30] Кругом стоял говор, переходивший порою в крик. На ходу я улавливала только отдельные разрозненные фразы.
— А она ему грит: «Я-то не сволочь, сам ты сволочь». А он-то из седла перегнулся, — да как шашкой-то ее по роже — и раз, и два.
Я ускорила шаги и невольно вздохнула с облегчением, выбравшись на свободную от толпы Архиерейскую улицу. «Отчего это все сегодня такие злые? — думалось мне. — Неужели же только оттого, что так тускло и холодно на улице?»
Перед нашим подъездом стояло два извозчика, и Яков, при содействии дворника, нагружал их своими вещами.
— Наконец-то! — встретил он меня раздраженно.
— Ты, наверное, унесла наши билеты, мы их нигде не можем найти.
Билеты, действительно, оказались в моем портмоне.
— Слава Богу! Значит, можно ехать. Я еду вперед и сдаю багаж.[31]
В квартире был невообразимый кавардак. Тиля торопливо упаковывала последние вещи, которых набралось изрядное количество. Вера возилась у корзины с провизией, тщетно пытаясь уместить в нее все, что было наготовлено на дорогу.
— Как ты добралась до дома? — спросила меня Тиля. — На Выборгской такое творится! Недавно у самых наших ворот убили полицмейстера Шалфеева[32], того самого, помнишь, что вчера уговаривал толпу у Литейного моста? На Симбирской[33] мы с Яковом попали в толпу, которую настиг отряд казаков, — толпа хлынула к проходной Выборгского училища, мы с нею… Сегодня толпа настроена совсем иначе, чем вчера. Что-то стихийно-жуткое назревает в воздухе. Придумай, пожалуйста, куда уложить мои валенки? Вот чайник тоже никуда не помещается. Яков будет в отчаянии от количества мелких пакетов.
Среди общей суеты и полного беспорядка Катя подала обед, но Тиля почти не ела. Она спешила уезжать и торопливо диктовала мне последние поручения. Я упихала в свой Rucksak не поместившуюся в корзину провизию, пересчитала все Тилины пакеты, — и их стали выносить на извозчика.
На улице было пронизывающе холодно и тускло. Скупо сеял сухой и мелкий снег.
Сидя в санях с Тилей, я вспоминала, что в такой же холодный и пасмурный день я провожала ее два года тому назад при ее отъезде в Киев.
И тогда извозчик вез нас по этим самым улицам, и так же мы молчали, не находя, что сказать друг другу на прощание… Сейчас Тиля была другая, чем тогда.
Да и все кругом было другое. Казалось бы, и погода такая же, и улицы те же, а выглядели они сегодня совсем по-новому, по-особенному: не ходили трамваи, заколачивались окна некоторых магазинов, у пешеходов был возбужденно-взволнованный вид.
— И такой Питер довелось мне увидеть, — сказала мне Тиля. — Жаль, что не удастся посмотреть, чем все это разрешится…
Площадь перед Николаевским вокзалом была запружена толпой. В этот момент, когда наш извозчик въезжал на нее со Знаменской[34], отряд казаков направился вскачь от площади по Невскому, тоже усеянному народом.
— Извозчик! — крикнула Тиля. — Скорей сворачивай направо в Пушкинскую! Скорей, скорей, а то нам несдобровать!
Казаки неслись прямо на нас. Извозчик и сам видел это и повернул к Пушкинской, усиленно настегивая лошадь.
Одновременно с нами, в устье этой улицы хлынула волна бегущих людей, — и тотчас же за нашими спинами пронесся и стих стремительный топот промчавшегося отряда. По ближайшему переулку мы свернули к Лиговке и подъехали к вокзалу. Но все входы и выходы оказались закрытыми. Я соскочила с саней и спросила офицера, охранявшего запертые ворота, как проникнуть на вокзал.
— Только с Тележной, — ответил он.
Когда я возвращалась к саням, толпа чуть не сбила меня с ног.
— Поезжай на Тележную, извозчик!
Носильщиков не было — и мы своими силами выволокли на платформу все наши многочисленные пакеты. Я осталась стеречь их, а Тиля отправилась на розыски Якова.
Вскоре я увидела их обоих. Они поспешно шли ко мне по платформе.
— Знаешь последнюю новость? — сказала, подходя, Тиля. — Яков остается: он не может уехать от революции.
— …На площади, у самых ворот вокзала только что убили полицейского, — взволнованно рассказывал Яков. И, знаете, кто его убил? Казаки. Сейчас толпа на площади братается с казаками, я сам только что видал, как им совали ломти хлеба, папиросы, и кричали им «ура».
Я скептически слушала Якова. Думала: «Все это очередная „подводная лодка“» — ведь и мы только что проезжали по площади со стороны вокзала; толпа напоминала мятущееся море, но ни убийств, ни братания мы не видали. Правда, мы так спешили, что могли и не заметить.
— Так как же, Тиля? Сдадим вещи на хранение — и останемся здесь еще хоть на два дня, — ведь мы же можем два дня прожить без вещей, а?
Тиля, сдвинув брови, смотрела куда-то мимо Якова.
— Оставайся, если хочешь. Я еду сейчас, — сказала Тиля.
Яков раздраженно дернул плечами:
— Вот так всегда, всю жизнь! Ну ладно: едем! Пусть здесь другие делают революцию без нас. А только ты напрасно воображаешь, что спасешь меня от чего-то: эта волна докатится когда-нибудь и до Полярного Круга, — и уж там она, наверное, примет более уродливые формы.
— Оставайся здесь. Я еду.
— Нет уж, господа, — вступилась я, — уезжайте вы по добру, по здорову. Еще неизвестно, ведь, будут ли через два-то дня поезда на Мурман или куда бы то ни было…
— Ну что ж? Тогда не наша вина, если мы застрянем. Да, нет, что уж тут! Сказано — едем. Сейчас я найду носильщика.
И Яков, круто повернувшись, побежал куда-то.
— Как это ни странно, — сказала Тиля, — если бы я была одна, я бы осталась непременно.
— А я не стала бы уговаривать тебя ехать. Может быть, и теперь не следовало этого делать?
— Не забудь, Оля, что парень без паспорта[35], не прописан. Да, прежде всего, ваш дворник сейчас не пустит его обратно. А главное, Оля: если бы я верила, что это серьезно у него. Но ведь тогда он остался бы здесь и без меня.
— Мне вспомнился сейчас Брюссельский вокзал 1‑го августа 1914 года[36], — сказала я. — И тогда было такое же чувство: если не с этим поездом, то и вовсе уже уехать не удастся.
— Странно: а мне вспоминался Берлинский вокзал. Как и тогда, что-то стихийное назревало в воздухе.
— Гроза надвигается. Чем только она разрешится?
Пришел носильщик, забрал наши вещи и отнес на дальнюю платформу, с которой должны были подать поезд. Платформа была открыта всем четырем ветрам; мы стояли с носильщиком у своих вещей и отчаянно дрогли, слушая его рассказы о происходящем на улице:
— Всех с работы снимают, в форме лучше и не показывайся. Я все эти дни, как домой или из дому идти, номер с шапки отпарываю, а здесь снова нашиваю: вон — поломал совсем. Сейчас тут на площади полицейского убили.
— Как ты домой попадешь? — тревожилась Тиля. — Непременно возьми извозчика.
— Ничего: «двух смертей все равно не миновать», — как сказал третьего дня Траншель[37], отправляясь из училища в район, где происходили беспорядки.
— А Яков все не идет, — сказала Тиля. — Я сильно подозреваю, что он приложит все старания, чтобы опоздать на поезд.
— Что же ты станешь делать?
— Уеду без него: не впервой мне это, Оля.
Однако в последнюю минуту, когда поезд был уже подан, и носильщик упихивал вещи в единственный вагон I и II класса, Яков появился, мрачный и сосредоточенный.
— Оля, ты должна обещать мне что-то.
— Что?
— Напиши мне подробно обо всем, что здесь будет.
— Напишу Тиле, она перешлет тебе: два раза об одном и том же писать трудно.
— Нет — мне, непременно мне: она не перешлет.
— Ну, уж ладно, только ведь все равно писать придется эзоповым языком. Условимся заранее: если будет бессмысленный набор слов, читайте его, как статью Амфитеатрова о свободе печати[38]: первую букву каждого слова.
— Скучно, — поморщился Яков.
— Писать так скучнее, чем читать, — возразила я.
Мы поцеловались, и он вошел в вагон.
— Теперь он мне объявит голодовку в наказание за то, что я увожу его отсюда, — устало сказала Тиля, провожая его глазами. — И это мне тоже не впервой. А ты непременно возьми извозчика, слышишь? И телеграфируй в Полярный Круг о том, как доберешься до дому. Да еще не бегай ты пешком в гимназию, — охота попасть под шальную пулю. Ты думаешь, я со спокойным сердцем уезжаю отсюда?
Тиля взошла на площадку, и поезд тронулся.
Я не взяла извозчика и вернулась домой пешком. На ходу так хорошо думается.
Я шла — и думала о далеком, о давно минувшем: о Японской войне и вызванной ею революции 1905 года; вспоминала иные характерные для той эпохи подробности, сопоставляла их с обстановкой теперешней войны и с обстоятельствами последних дней, предвещавших такое же могучее нарастание народного гнева, свидетелями какого нам пришлось быть однажды в 1905 году.
Обрывки разговоров, долетавшие доро́гой до моих ушей, только подтверждали, что тревожное возбуждение города не рассеивается, а, наоборот, все ширится и нарастает.
Стемнело, и на Выборгской уже горели редкие и тусклые фонари, когда я дошла до дома.
В комнатах еще был тот же хаос, который я оставила, уезжая днем на вокзал.
Катя[39] накрывала на стол к обеду.
В то время, как мы сидели за столом, пришел А. А. Корнилов[40]. Он должен был ехать с Шурой на «продовольственное» заседание в Городскую Думу, но, не желая отрывать его от обеда, разделся и сел с нами.
Шура извинился за беспорядок: «Мы только что проводили знакомых на Мурман», — сказал он.
Я стала рассказывать о своих вокзальных впечатлениях: «У меня было такое чувство, что вот, если не с этим поездом, то еще неизвестно, удастся ли и вообще уехать отсюда», — сказала я, между прочим.
— Ну, — возразил, недоверчиво улыбаясь, Корнилов, — я не думаю, чтобы это, действительно, было так. Всеобщая забастовка с остановкой железнодорожного сообщения и вообще всякой жизни в стране имела бы смысл, если бы настоящее движение было политическим, т. е. имело бы своим лозунгом, например, «долой царя» или там вообще — «по шапке все теперешнее правительство». Но ведь сейчас дело не так обстоит: происходящие в городе беспорядки, вызванные продовольственными затруднениями, носят чисто экономический характер и своим единственным лозунгом имеют требование: «хлеба»… При таких условиях было бы нелепо останавливать железнодорожное движение, — ведь это только еще больше затруднило бы подвоз в город всякого продовольствия.
Это говорил вечером 25‑го февраля А. А. Корнилов, председатель Петроградского Комитета Кадетской партии, лицо, которому, казалось бы, надлежало быть осведомленнее рядового обывателя о происходящих в городе событиях, — а спустя меньше 48 часов в Государственной думе уже заседал Совет Рабочих (тогда еще только рабочих) Депутатов[41], и уже стоял во главе города только что избранный «Временный Комитет»[42], а революция была в полном разгаре.
________________________.
Воскресенье, 26го. февраля, плохо сохранилось в моей памяти. В этот день я не выходила из дому, прибираясь в квартире, и о том, что творилось в городе, узнавала только по слухам. Но и слухи эти как-то ускользнули из памяти, вытесненные из нее событиями следующих дней.
________________________.
В понедельник (27го.) я получила повестку из гимназии: «По распоряжению учебного начальства» — занятия отменялись на понедельник, вторник и среду; «в эти дни, — говорилось в повестке, — учащиеся должны находиться дома и никуда не выходить».
Шура отправился на службу раньше обыкновенного, предвидя, что придется идти пешком; через полчаса он вернулся домой: Выборгская сторона была оцеплена, через мост не пропускали никого, кроме военных. Шура прибег, было, к заступничеству полковника, живущего в нашем доме, которого на его глазах пропустили на Литейный мост, но тот только грубо огрызнулся: «И отлично, что вас туда не пускают, сидите дома».
Шура снесся с банком, — и в результате сделал новую попытку проникнуть в город окольным путем (кажется, через Сампсониевский, Биржевой и Дворцовый мосты), которая на этот раз удалась ему.
Так как мне никуда не надо было уезжать, Аля пришла ко мне заниматься с утра.
Около полудня мы сидели с ней на диване в столовой и рассматривали в стереоскоп купленные мною незадолго перед тем картинки.
На очереди была лань, смотревшая с глупым и доверчивым любопытством через загородку зоологического сада.
За стеной, в соседней квартире, некий Четвериков, — наш сосед, очень громко и возбужденно говорил по телефону. Случайно несколько особенно отчетливо и громко произнесенных слов поразили меня и, продолжая держать стереоскоп у своих глаз, я стала напряженно слушать.
«Имеете ли вы понятие о том, что происходит у нас сейчас на Выборгской? — спрашивал кого-то по телефону Четвериков. — Отдельные войсковые части присоединились к рабочим, и сейчас они совместно громят здание тюрьмы. „Кресты“ уже взяты ими, и находившиеся там политические заключенные освобождены. Теперь осаждается Выборгская военная тюрьма, дом Предварительного заключения. Сейчас мимо нас идут солдаты „снимать“ Московский полк. Но пока у восставших нет руководителей, почти не видно офицеров…»
Глупая лань, в упор, не моргая, с застывшим выражением доверчивого любопытства, продолжала смотреть мне в глаза, я застыла и, не моргая, напряженно, в упор, смотрела в глаза глупой лани. Потом, словно очнувшись от оцепенения, внезапно вскочила и бросилась в прихожую.
— Куда ты? — допрашивала испуганная Аля.
— Я сейчас вернусь, не бойся, я только на одну минуту.
…Был ослепительно солнечный полдень. Воробьи в нашем саду положительно сошли с ума и наперебой старались перекричать друг друга. Но в их громкое чириканье поминутно врывались другие — отрывистые, сухие, незнакомые звуки. «Стреляют», — не сразу сообразила я.
Двенадцатый год доживала я в этом доме, но когда я подошла к воротам, мне показалось, что я в первый раз в жизни вижу сейчас Нижегородскую улицу, — такой неузнаваемой новой и непохожей ни на какие другие прежде виданные мною улицы выглядела она в эту минуту. Так иногда во сне бывает: очутишься в издавна знакомом месте — и решительно не узнаешь его, — такие все приняло нереальные, сказочно-фантастические формы.
Во всю ширину улицы непрерывным, беспорядочно вольным потоком шли мимо меня солдаты и рабочие, вооруженные чем попало, одни — решительные и уверенные, весело спокойные, другие — с растерянной улыбкой недоумения и вопроса, — по-видимому, врасплох захваченные общим властным потоком и, без руля и якоря, отдавшиеся на волю его волн. Иные на ходу спокойно ели хлеб, другие выкрикивали что-то.
В калитке нашего сада, заложив руки в карманы, стоял А. С. Зарудный[43] и, не отрываясь, смотрел на мимо шедшую толпу. По всей его напряженно-застывшей фигуре было видно, что он давно уже так стоит и, вероятно, долго еще не двинется с места.
Я остановилась немного позади него.
— Господи, да неужели же это не бред, не сон, а то самое, наконец, — настоящее, так давно и так многими с тоской жданое (так! — И. Б.) — русское 14‑ое июля?[44] Или это только опять «беспорядки», обреченные на неудачу, как и все прежние революционные попытки? Господи, не попусти хоть на этот раз, чтобы восторжествовало старое…
Мне было больно стоять одной в стороне, — мучительно захотелось как-нибудь приблизиться к общему радостному возбуждению.
И, поравнявшись с Зарудным, я спросила его:
— Скажите, пожалуйста, что происходит сейчас в других частях города?
…Сказала, не подумав, — первое, что пришло в голову, — лишь бы обменяться живым словом с человеком, который, я чувствовала, испытывал в эту минуту приблизительно то же, что и я.
— Не знаю, — отрывисто ответил он, не отводя глаз от толпы.
Я молча постояла еще немного рядом с ним — и возвратилась к Але. Но продолжать с нею занятия я была уже не в состоянии.
Много раз снова и снова выходила я к нашим воротам, — смотрела, слушала, напряженно ловя долетавшие оттуда вести, — и, еще не смея верить, уже ощущала неудержимо нараставшую стихийную радость.
Возвращаясь в комнаты, несколько раз пробовала браться за перо — то начинала письмо к Тиле, то раскрывала дневник, но дальше даты не выходило ничего.
«27‑ое февраля 1917 года»… «27‑ое февраля 1917 года»…
«Полдень… Яркое солнце»… «Тиля, сегодня 27‑ое февраля»…
«Сегодня»… Это совсем особенное «сегодня». Чем бы ни разрешился этот день, он навсегда сохранится в истории, как сохранилось 14 декабря 1825 года и октябрьские дни 1905… «27‑ое февраля»… Новая историческая дата рождается сегодня. Пусть этот день станет великим историческим праздником, пусть живет он в веках — этот яркий солнечный день!
Предоставленная самой себе, Аля сидела за пианино и подбирала марш «Многи лета, многи лета, православный русский царь. Дружно, громко песня эта пелась прадедами встарь, — дружно, громко песню эту и теперь вся Русь твердит…»
— Дудки! Не твердит, и никогда больше твердить не станет, — радуюсь я, — миновало ее время…
— Оля, Оля, я подобрала марш, который нам играют на гимнастике. Обеими руками! Ты послушай!
— Слышу, слышу, детка. Запомни: ты подобрала его 27‑го февраля. В великий, исторический день.
Каждый раз, что я выходила к воротам, улица казалась мне уже снова не той; каждая минута несла с собой что-нибудь новое: мелькали красные лоскутки в петлицах и на кокардах солдат, с грохотом проносились автомобили с красными флагами — все больше тяжелые грузовики, переполненные вперемешку — рабочими, солдатами, студентами, сестрами милосердия. Появился откуда-то бронированный автомобиль с грозно торчащими во все стороны дулами пулеметов, — его приветствовали громкими криками.
— Это они готовятся встречать семеновцев, которые, говорят, идут сюда усмирять их, — сказала мне Л (?) Л. А. Денисова[45].
— Если семеновцы не присоединятся, они будут встречены на Литейном мосту пулеметным огнем. Многие опасаются за наши дома: они легко могут пострадать во время стрельбы. Ворота нарочно оставляют открытыми, чтобы защищающиеся могли, в случае чего, воспользоваться двором, как прикрытием. Говорят, флотские тоже отказываются присоединяться. Уже двинуты войска из Финляндии, из Царского Села. Одному Богу известно, чем все это кончится.
— Оказывается, вместе с политическими-то и уголовных выпустили, — рассказывала она мне, когда вышла в следующий раз. — Сейчас к нам во двор приходил один, назвался политическим, просил, во что переодеться, ему тут кто-то офицерское пальто подарил, а товарищи говорят — он за драку по пьяному делу сидел. Ведь придет ночь, станут на ночлег проситься, а не пустишь, — долго ли такому и всю колонию (Имеется в виду немецкая колония Гражданка - исторический район Петербурга, место проживания О. В. Синакевич-Яфа. — ред.) спалить. Да и вооружены они все сейчас, — ведь арсенал тоже взят и все оружие разобрано революционерами. Ружья, револьверы — раздают всем, кто берет. Вы посмотрите, сколько ребятишек и женщин с оружием.
В пятом часу к нам на кухню пришел Семен, Катин знакомый, рабочий-революционер призыва 905 года.
— Прямо от Государственной думы. Все идет как нельзя лучше. Уже избран комитет для охраны порядка. Вот и список я принес. А в семь часов назначено первое заседание Совета рабочих депутатов. Почти все полки перешли на нашу сторону.
— А мне все думается: перевешают их всех, — вставила Катя, недоверчиво покачивая головой.
— Полно пустяки болтать! — рассердился Семен. — Весь Петроград не перевешаешь! Ты только выйди на улицу да погляди, что́ делается, — сразу сама поймешь, что уж старому не вернуться. Верите ли, — обратился он ко мне, — такое сейчас в городе ликование, такой всеобщий подъем, что грудь ширится от радости, идешь по улицам — и ног под собой не слышишь от счастья.
Катя с мрачной тревогой на лице молча возилась у плиты, а в углу у окна Александра Ивановна[46] озабоченно работала вязальными спицами и по всей ее фигуре было ясно видно, как неодобрительно относится она к речам Семена.
________________________.
В этот вечер телефон усиленно работал.
— Ну как у вас? — спрашивал с Васильевского острова А. Ф. Дресслер[47].
— У нас сейчас главный лагерь у Финляндского вокзала: ждут усмирителей из Финляндии. За Невой горит Окружной суд.[48] А у вас что делается?
— Сейчас громят соседний полицейский участок. По слухам, — в разных концах города разгромлены и горят полицейские части. Горит «Охранка».[49] Вообще — работа, как видно, идет серьезная.
— Во Временном комитете, говорят, раскол, — сообщала Шуре по телефону Оля Пассек[50]: большинство за конституционную монархию и за призвание на царство великого князя Михаила Александровича[51], а Чхеидзе[52] настаивает на республике и хочет выходить из Комитета…
— Я, Ольга Владимировна, сегодня весь день твержу одно только слово: «Доигрались!» — кричит в телефон Шура. — Хотел бы я знать, как чувствуют себя сейчас господа Протопоповы, Штюрмеры[53] и Ко.?
Семен Ильич сидит рядом на диване.
— Вот за эти самые речи тебя лишат телефона, — говорит он Шуре.
— Тогда с завтрашнего дня пришлось бы лишить телефона всех абонентов, — возражает Шура, — ведь сегодня эти речи повторяет весь город.
________________________.[54]
Л. 52
________________________.
Утром (это было во вторник, 28го. февраля) я еще была в постели, когда Катя подала мне большой лист газетного формата с крупным заголовком:
«ИЗВЕСТИЯ».
— На улице их сегодня всем даром раздают, — пояснила она. — И на углах всюду такие же расклеены. Народ вокруг толпится, а листы эти друг у друга так из рук и вырывают.
Но я уже не слушала. С лихорадочной торопливостью я пробегала листок.
«Известия». 27‑го февраля.
«Газеты не выходят. События идут слишком быстро.
«Население должно знать, что происходит».
«От Штаба Верховного главнокомандующего».
«Западный фронт».
Не то… Дальше.
«Роспуск Государственной думы»: «На основании ст. 99 основных государственных законов повелеваем».
«На подлинном Собственной Его Императорского Величества рукою подписано» «Николай»…
«Решение Государственной думы». «Восстание войск». «Революционная армия в Государственной думе». «Телеграмма Родзянко царю и главнокомандующим фронтами: „Настал последний час, когда решается судьба родины и династии“[55]».
…Слезы застили глаза и мешали читать.
«Заседание Гос. думы». «Арест председателя Гос. совета»… «Взятие Арсенала и Главного Артиллерийского управления». «Взятие Крестов» и освобождение политических»…» «Падение Петропавловской крепости»… «Разгром охранного отделения».
«Воззвание Совета рабочих депутатов»: «Граждане! Солдаты, ставшие на сторону народа, с утра находятся на улице голодные. Совет обращается к вам, граждане, с просьбой кормить солдат всем, что только у вас есть».
Я читала и тихо всхлипывала. Благо никто не видел.
— Свершилось, дожили, — повторяла я.
Потом быстро оделась и выбежала на улицу.
А улица уже опять была новая: какая-то праздничная, торжественно затихшая.
Как и все, я шла почему-то не по панели, а посреди улицы, благо не было ни трамваев, ни извозчиков, — и радостно, полною грудью вдыхала свежий утренний воздух. И мне казалось, что и дышится сегодня совсем по-новому, легко и вольно — «словно после грозы». Казалось также, что и все другие вокруг с таким же радостным облегчением расправляли свои легкие.
— С новым строем, Ольга Викторовна!
— С новым строем!
Я горячо трясу руки Наде Изаксон и Циле Цейтлин.[56]
— Ищем работы. Невыносимо быть в стороне и ничего не делать. Неужели же мы такие никчемные, что ни на что не пригодимся для революции?.. Вчера мы занимались тем, что разоружали малолетних, — ведь масса ребят расхватывала оружие. Палят зря — и сами лезут на выстрелы… Мы их гоняли с опасных мест. Отнимали у них оружие и передавали взрослым. Хоть бы на какой-нибудь перевязочный или питательный пункт попасть что ли. Хотим зайти сейчас к Вере Митрофановне. Идемте с нами!..
— Ладно.
На углу Лесного пр. и Новой ул. группа женщин: подняв лица, напряженно смотрят через дорогу на церковную колокольню.
— Что там, городовые что ли? — деловито, на ходу осведомляется Надя.
— Да: ищут. Вчера из пулеметов целый день палили вон с того чердака да с колокольни. Уж многих переловили, — в Думу свели.
— Так им и надо, фараонам.
Веру Митрофановну мы застали за утренним кофе. Она еще не видала «Известий». Надя и Циля, перебивая друг друга, засыпают ее новостями.
Скоро, впрочем, они снимаются с места и убегают дальше.
Им на смену заходит Наташа Очаповская.
— Петр Андреевич[57] поручил оповестить всех, что в три часа в школе состоится совещание.
После ее ухода мы молчим некоторое время.
— Я не хочу сегодня в школу, — сознается В. М.
— И я тоже. Что мы там станем делать?
— Давайте, сходим-ка к Петру Андреевичу, попробуем отговорить его, — говорит В. М.
— Идемте.
Но Петра Андреевича уже не было дома: он организовывал в училище чай для солдат. Мы, однако, дождались его и, позавтракав у Германов, прошли все вместе в училище.
Там уже собралась небольшая группа учащихся, — снова я встретила Надю Изаксон и Цилю Цейтлин. Они все еще не пристроились ни к какому делу. Ваня Бакшеев, напротив, уже поступил на службу к новому правительству в качестве милиционера; он рассказывал, как ему поручено было осмотреть квартиру полицеймейстера Шалфеева (кстати, не убитого, как это утверждалось накануне, а лишь тяжело раненого); ему вменено также в обязанность телефонировать в Таврический дворец обо всем, происходящем на Выборгской стороне.
— Да, ведь, телефон не действует сегодня, — удивилась я.
— Для вас[58] — обывателей, — с важностью пояснил Ваня. — А я знаю пароль — и меня соединяют. Для этого достаточно сказать: «По делам нового Правительства», — проболтался он.
— Здо`рово!.. А еще вчера вечером Семен Ильич предостерегал нас от слишком свободных разговоров по телефону.
— Петр Андреевич! Какой позор! — вскричала Надя Изаксон, заметив на стене канцелярии серовский портрет Николая II. Она уже потянулась снять его, но Ваня удержал ее за́ руку:
— Не лягай. Пусть висит, — сказал он.
В училищной столовой между тем уже поили солдат чаем. Пахло махоркой, сапогами, черным хлебом, который в большом количестве, нарезанный крупными ломтями, был разложен по столам.
Надя Стапельфельдт, Вера Герман и еще несколько девочек разносили кружки.
Совещания не состоялось за малым количеством собравшихся. Однако я довольно долго пробыла в школе. Много также времени провела на улице. Несколько раз попадала под обстрел. Особенно энергичная стрельба происходила на Сампсониевском и на Финляндском проспекте. На наиболее жуткую минуту я пережила вечером, возвращаясь пустынным Лесным проспектом из Родильного приюта в Бабурином переулке[59], куда я ходила навестить Надю Синакевич Шох-Тр.[60] тож, — она родила сына в самые дни революции — Илью.
Фонари не горели в этот вечер. Приходилось пробираться вдоль пустырей, огороженных дощатыми заборами. Изредка проносились грузовые автомобили, наполненные вооруженными людьми. И вдруг — треск, неизвестно откуда, почему? Опять, — еще и еще. Мне показалось, что что-то просвистело совсем близко около моего уха.
— Кто стрелял? — раздался в темноте чей-то встревоженно-грозный окрик.
И оправдывающийся глупый голос: «Я ему говорю: дай винтовку, а он не хочет. Ну — вот».
По-видимому, винтовка сама невзначай выпустила несколько зарядов.
На том же Литейном проспекте, когда я шла в Бабурин переулок, — еще было светло, — я видела, как солдаты вели партию переодетых городовых и били их на ходу ружейными прикладами.
Днем в наш двор пришли солдаты, спросили у старшего дворника домовую книгу, — и, арестовав всех военных, повели их в Государственную думу; в том числе и того самого полковника, который накануне так сурово отнесся к Шуриному желанию пройти по Литейному мосту.
На следующее утро (в среду 1‑го марта), в то время как в моей столовой сидели зашедшие ко мне из школы Петр Андреевич, Вера Митрофановна и Зинаида Валериановна[61], — в квартиру над моей, занимаемую полицейским приставом, пришли с обыском. Пристава дома не застали, но мебель его, судя по грохоту над нашими головами, швыряли немилосердно. Было трудно разговаривать, — и мы невольно сидели молча, точно пришибленные, с тягостным чувством слушая грохот от передвигаемой мебели и топот многочисленных ног над нами, от которых сотрясалась и звенела моя висячая лампа, и к крику досужей публики, преимущественно из прислуг нашего дома, запрудивших лестницу.
Дети наши были у себя, но, к сожалению, все эти звуки достигали и до них. Аля была так напугана, что не узнала Петра Андреевича, и, когда он вошел в комнату, шарахнулась от него, как от разбойника.
Вечером в этот день на нашей кухне происходило нечто вроде митинга: прислуги со всей лестницы возбужденно обсуждали события последних дней. Громче всех ораторствовала Александра Ивановна (Зюбенко), призывая громы и молнии на головы революционеров:
— Крамольники! Помазанника[62] Божия свергнуть хотите?! Так знайте же, что Бог не попустит этого! Царь наш кроткий и добрый — за кротость свою от вас страдает.
Представительницы республиканских взглядов не оставались в долгу — и крик стоял невообразимый.
Под конец я нашла необходимым выйти и указать, что криком делу не поможешь.
Диспут прекратился — и публика разошлась по квартирам.
Но, проснувшись на следующее утро в восьмом часу, я услышала за стеной громкий, вразумляющий шепот Александры Ивановны:
— Ты только вникни: ведь он пор-фи-ро-род-ный, — шутка сказать! Пор-фи-ро-род-ный! И отец, и дед, и прадед его тоже были царями, по-ма-зан-ни-ка-ми, такими же, как он, — пор-фи-ро-род-ными.[63] А толпа? Толпа и про Христа кричала: «Распни его!».
Я невольно засмеялась при мысли, что всего два, три дня тому назад подобные речи были надежным и прочным оплотом, а сегодня они являются призывом к ниспровержению существующего порядка, — и требуется гражданское мужество, чтобы открыто отстаивать такие рискованные убеждения, те самые, что еще третьего дня являлись своего рода патентом на «благонадежность».
Пять дней тому назад я конспиративно уславливалась писать о «событиях» сложным и хитроумным способом, к которому, впрочем, совсем еще недавно приходилось прибегать и в газетных статьях, а вот сегодня уже можно писать обо всем, не пользуясь для того ни условным шрифтом, ни «эзоповским» языком.
3‑го марта, узнав об отречении Николая II, я послала в Княжу[64] лаконичную телеграмму:
«Поздравляю новым строем.
Все благополучно. Целую».
Телеграфный чиновник не сделал попытки задержать меня, не позвал жандарма. Он равнодушно подсчитал число слов и выдал квитанцию.
Таким способом я вложила персты в рану свергнутого «старого строя» — и воочию убедилась в том, что он отошел в вечность.
1. Ананьич Б. В. В поисках новых приоритетов и концепций в изучении истории дореволюционной России. (Историографические заметки) // Власть, общество и реформы в России: история, источники, историография. Материалы Всероссийской научной конференции 6—7 декабря 2006. СПб., 2007. С. 237.
2. Первая мировая война и конец Российской империи. В 3 т. Т. 3. Февральская революция. СПб., 2014.
3. ОР РНБ. Ф. 163. Второвы И. А. и Н. И. и Синакевич О. В.
4. Лейкина-Свирская В. Р., Селиванова И. В. Школа в Финском переулке. СПб., 1993. С. 39.
5. Синакевич-Яфа О. Синяя плюшевая тетрадь / Публ., вступ. заметка и примеч. И. Барыкиной // Звезда. 2025. № 1. С. 173—188; № 2. С. 162—204.
6. Синакевич-Яфа О. В. Жили-были. Тетрадь 30‑я «Зрелые годы» // ОР РНБ. Ф. 163. Д. 345.
7. Синакевич-Яфа О. В. Жили-были. Тетрадь 32‑я «Зрелые годы» // Там же. Д. 347. Л. 38—55 об.
8. Подчеркнуто в рукописи.
9. Синакевич-Яфа О. В. Жили-были. Тетрадь 23‑я «Зрелые годы» // ОР РНБ. Ф. 163. Д. 338. Л. 6.
10. Дата указана по новому стилю, по старому стилю — 23 февраля 1917. Далее в рукописи даты указаны по старому стилю.
11. Михаил Юрьевич Гольдштейн (1853—1905) — физик, приват-доцент СПб. ун-та, брат композитора Эдуарда Юрьевича Гольдштейна (1851—1887); сам талантливый пианист, писал под псевдонимом «Muget» (М. Ю. Г.). Погиб в октябрьские дни 1905 в архангельской ссылке, убитый черносотенцами во время уличной демонстрации — накануне амнистии политическим ссыльным. Примеч. О. В. Синакевич-Яфа.
12. Петроградская общественная гимназия с совместным обучением, учрежденная Л. Д. Лентовской, находившаяся на углу Большого проспекта и Бармалеевой улицы.
13. Выборгское восьмиклассное коммерческое училище (ВВКУ) располагалось по адресу: Финский переулок, д. 5.
14. Вера Митрофановна Тихомирова — преподаватель географии в ВВКУ.
15. Лидия Петровна Трейфельдт — одна из учредителей ВВКУ, внесшая основную часть уставного капитала училища, преподавала немецкий и французский языки в младших классах.
16. Современное название — ул. Академика Лебедева.
17. Матильда Федоровна и Яков Рахмаилович Рабины. В 1918 Матильда Федоровна умерла, во втором браке у Якова Рахмиловича Рабина родился сын Оскар Яковлевич Рабин (1928—2018), ставший известным художником.
18. О. В. Яфа вела протоколы заседаний педагогического совета ВВКУ, некоторые из них она включила в свои записки.
19. Михаил Петрович Шалфеев (1859—1919) — полковник, полицмейстер 5‑го отделения Петрограда, где в конце февраля 1917 происходили самые сильные беспорядки.
20. Александр Семенович Шохор-Троцкий — старший сын известного математика и педагога Семена Ильича Шохор-Троцкого (1853—1923). Был женат на близкой подруге О. В. Яфа Вере Всеволодовне Латыниной.
21. Очевидно, речь идет о часовне Христа Спасителя в Домике Петра Великого.
22. Современное название — набережная Кутузова.
23. Жан Жорес (1859—1914) — французский социалист, противник милитаризма, был убит накануне Первой мировой войны.
24. Популярная «Центральная столовая» купца Петра Никольского на углу Невского (д. 74) и Литейного пр.
25. Речь идет о студенческих волнениях. Эти события описаны в 14‑й тетради воспоминаний О. В. Яфа (ОР РНБ. Ф. 163. Д. 328. Л. 50—57) и в «Синей плюшевой тетради».
26. Московский вокзал.
27. С. И. Шохор-Троцкий.
28. VIII концерт «Музыкального современника» состоялся 24 февраля 1917 в Петровском училище. В программе были сочинения М. П. Мусоргского. Афиша вклеена в рукопись.
29. Память подвела О. В. Яфа: следующее утро — пятница, 24 февраля, но записей за этот день в рукописи нет.
30. Современное название — ул. Льва Толстого.
31. Матильда и Яков Рабины отправились в Княжую Губу для организации больницы на Кольском полуострове. В Кольской энциклопедии говорится: «Первая больница из двух деревянных одноэтажных домов (где размещались приемный покой, палаты для больных, операционное отделение, аптека, квартиры врача и фельдшера) в г. Романов-на-Мурмане была построена в 1916 году под руководством ее будущего главного врача Я. Р. Рабина» (https://ke-culture.gov-murman.ru/murmanskaya_oblast/5245/ (дата обращения: 14. 06. 2026)).
32. М. П. Шалфеев был тяжело ранен.
33. Современное название — ул. Комсомола.
34. Современное название — ул. Восстания.
35. Яков Рабин был военным врачом, с 1914 служил во фронтовом госпитале, поэтому у него не было паспорта.
36. Известие о начале Первой мировой войны 1 августа 1914 О. В. Яфа встретила в Брюсселе, откуда в спешке была вынуждена уехать в Антверпен, чтобы начать свой путь в Россию через Англию, Данию, Швецию и Финляндию.
37. Андрей Андреевич Траншель — преподаватель рисования в ВВКУ.
38. 22 января 1917 в газете «Русская воля» была напечатана статья А. В. Амфитеатрова «Этюды». На первый взгляд статья казалась набором бессмысленных фраз, но на самом деле ее нужно читать как акростих, т. е. составляя слова из первых букв каждого слова. Внимательный читатель обнаруживал в статье критику цензуры и министра внутренних дел А. Д. Протопопова.
39. Кухарка в доме О. В. Яфа.
40. Александр Александрович Корнилов (1862—1925) — профессор Петербургского политехнического института, историк и общественный деятель, член партии кадетов.
41. Петроградский совет рабочих депутатов (Петросовет).
42. Временный комитет Государственной думы.
43. Александр Сергеевич Зарудный (1863—1934) — адвокат, министр юстиции Временного правительства.
44. 14 июля 1789 началась Великая французская революция, восставший народ захватил и разрушил тюрьму Бастилию.
45. Людмила Александровна Денисова (1882—1947) — преподаватель русского языка и литературы.
46. А. И. Зюбенко. Примеч. О. В. Синакевич-Яфа.
47. Отец Константина Дресслера, мужа Ирины Семеновны Шохор-Троцкой (Рины) — близкой подруги О. В. Яфа.
48. Здание Окружного суда находилось на Литейном пр., д. 4.
49. Отделение по охране общественной безопасности и порядка при градоначальстве (Охранное отделение, «охранка») находилось по адресу Гороховая ул., д. 2.
50. Ольга Владимировна Пассек (1876—1946) — литератор, библиограф, педагог. Падчерица министра юстиции Манухина.
51. Младший брат Николая II, который отрекся от престола 2 марта 1917 в его пользу. В свою очередь, Михаил Александрович отрекся от престола 3 марта 1917.
52. Николай Семенович Чхеидзе (1864—1926) — меньшевик, член Временного комитета Государственной думы, 27 февраля 1917 был избран председателем Исполнительного комитета Петросовета.
53. Борис Владимирович Штюрмер (1848—1917) — с 1916 председатель Совета министров, одновременно министр внутренних дел и министр иностранных дел. 28 февраля 1917 был арестован, скончался в тюремной больнице.
54. На этом закачиваются записи на Л. 51 об. Следующая запись начинается на новой странице.
55. Подчеркнуто в рукописи.
56. Далее в рукописи упоминаются ученики ВВКУ.
57. Петр Андреевич Герман (1868—1925) — один из учредителей и директор ВВКУ.
58. Подчеркнуто в рукописи.
59. Выборгский городской родильный приют располагался в специально построенном на средства купца М. Ф. Бабурина здании (отсюда название переулка). Современный адрес — ул. Смолячкова, д. 17.
60. Надежда Семеновна Шохор-Троцкая — дочь С. И. Шохор-Троцкого, в замужестве Синакевич, подруга О. В. Яфа. После ее смерти Ольга Викторовна взяла на себя заботу о ее муже и дочерях, а затем вышла замуж за профессора Синакевича.
61. Зинаида Валериановна Баранова — преподаватель русского языка в ВВКУ.
62. Подчеркнуто в рукописи.
63. Подчеркнуто в рукописи.
64. Княжая Губа.
Публикация Инны Барыкиной
