ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Владимир Самородов

Глаза

Рассказ

— Владимир Борисович, пойдемте, нас уже ждут в зале заседаний, — сообщила помощница районного судьи Таня, приоткрыв дверь судейского кабинета. В руках она держала диктофон и кипу бумаг.

— Сейчас распечатаю и иду.

В тихом зале судебных заседаний было по-обыденному тревожно, участники процесса и подсудимый ожидали правого суда.

Зашли секретарь и за ней Владимир Борисович в длинной черной мантии, с листами бумаги.

Секретарь встала за стол и нажала на кнопочку диктофона, засветился красненький огонек. Она кивнула смотрящему на нее судье.

— Всем встать, оглашается приговор. Суд приговорил… — далее следовал нудный голос, зачитывающий юридический текст, похожий на тривиальный роман с драматическим финалом.

Приговоры почти все одинаковые, как и пороки, а люди — разные: кто рыжий, кто блондин, кто с высшим образованием, кто без, буйные или тихие. «Это даже хорошо, что приговоры одинаковые, меньше в шаблоне на компьютере исправлять, — думал про себя Владимир Борисович, но и побаивался этой мысли, — ведь так легко ошибиться». Он помнил случай с коллегой, который неправильно рассчитал рецидив преступлений и добавил пареньку лишних два года. Хорошо, что адвокат тогда обжаловал приговор. Владимир Борисович рассматривал дела по неуплате алиментов, насильственные против половой неприкосновенности, убийства. Это была его ниша. «Что дают, то и рассматриваем», — отвечал он на возмущения Танечки против очередного переданного дела. «Сколько же этих насильников, убийц, неплательщиков алиментов!» — восклицала она. Всем им было заказано государством правосудие. График судебных заседаний у Владимира Борисовича был плотный, каждое дело расписано, каждому отведено по полчаса, если дело сложное — час. Вникать в тревоги и чаяния подсудимых было некогда.

В суде уважительно подшучивали, что Владимиру Борисовичу при вступлении в должность судьи не пришлось даже менять фотографию на рабочем столе — на ней были отец с мамой и он с братом, еще маленькие. Отец, выйдя в отставку, вышел из кабинета, а через месяц туда пришел он, Владимир Борисович. Отец тогда сказал, что кабинет хороший, в нем он досидел до пенсии. Владимир Борисович сделал небольшую перестановку, искусственные цветы с окна отдал судебным приставам, стол пододвинул поближе к окну — из него открывался вид на центр города с красивым храмом и высокой колокольней за ним. Когда он дежурил по праздникам, можно было смотреть на разные гулянья — всё лучше, чем на обшитые пластиком стены кабинета и уголовные дела. Окно, хоть и с решеткой, оживляло воспоминания, дарило фантазии. Особенно Владимиру Борисовичу нравилось вечером смотреть на улицу. Он провожал взглядом спешащих с работы людей, движущиеся машины; зажигались городские огни, а надо всем этим возвышался подсвеченный крест колокольни.

Родители отдали его на юридический факультет, хотя он неплохо играл на пианино и пел, окончил музыкальную школу. Когда он в детстве заходил в суд и видел отца в длинной черной мантии, ему казалось, что у себя в кабинете папа сочиняет песни, записывает их на бумаге и потом в соседнем кабинете озвучивает. Когда мальчик оставался один в папином рабочем кабинете, то слышал, как за стеной, в большом зале, папа читал написанное: монотонно, быстро и с напевными, строгими интонациями — так читали и пели в храмах, где он бывал с мамой. Ему казалось, что это особенная музыка, странная, нудная, но очень важная и проникновенная.

— Пап, а что ты там делал?

— Восстанавливал справедливость.

— А как это?

— Ты обязательно узнаешь, когда подрастешь.

Отец подходил к окну и закуривал сигарету, снимал черную мантию и вешал ее в шкаф, сидел, молчал, потом они шли домой. Часто уже было поздно, и их с почтением провожали одинокие судебные приставы, не забывая подмигивать мальчику.

Мантия отца и сейчас висела в шкафу. Отец просто не стал ее забирать. Она и сейчас казалась такой же большой, как тогда, в детстве.

— Владимир Борисович, пойдемте, по краже из магазина, все собрались.

— Иду, — ответил он устало. Сегодня еще три судебных заседания предстояло провести, и никуда не деться, нужно судить. Каждый день судить. Вдруг он спросил у помощницы, уже закрывающей дверь: — Таня, а вы не помните, от Ивина не приходили письма? Что-то давно не сообщали.

— Уже год как тишина, раньше всегда на все праздники письма обязательно приходили, их все подшивали в дело, как вы и просили.

— Понятно.

Владимир Борисович задумался. Он не всегда успевал читать все материалы уголовных дел, которые рассматривал, а уж на письма осужденного совершенно не было времени. Но сам их факт вносил нечто неформальное в судебную рутинную работу. Каждый день в суд поступали письма с требованиями, ходатайствами, прошениями, жалобами, а поздравительные, ни к чему не обязывающие, простые и добрые — никогда.

Помощница Таня стояла и ждала указаний.

— Идите, я сейчас подойду, — произнес Владимир Борисович, и Таня опять хотела закрыть дверь. — А хотя, посмотрите дело в архиве, мне надо кое-что проверить, — сдерживая взволнованность, добавил он.

— Хорошо, Владимир Борисович, но только к вечеру, после процессов. Дело давнишнее.

— Принесите и положите мне на стол.

Вечером дело Ивина было у Владимира Борисовича — обычная грязноватая, ничем не отличающаяся от других папка. Прошло более пяти лет, как он осудил этого человека, и должен был забыть о нем, ведь после него было уже столько дел, людей, судеб. Но он помнил это дело, одно из первых в его судебной практике. Как только он заступил на должность судьи, ему распределили дело «художника-педофила», как сразу прозвали в суде обвиняемого. Ему было бы легче забыть его, если бы осужденный не писал письма в суд из колонии с различными поздравлениями, наивными пожеланиями и рисунками, на которые никто из-за занятости не обращал внимания. Читать письма было некогда, и он просил Танечку, согласно инструкции, подшивать их в материалы дела и следить, если вдруг поступит жалоба — на нее нужно было дать ответ. Жалоб не было, художник даже не обжаловал свой приговор, не использовал последний шанс. Он вообще был, как говорят в суде, смирный; пожилой седой мужчина говорил, что не виновен, что первоначальные показания дал под диктовку, что его запугали сотрудники Следственного комитета. А его молодая жена активно давала показания в суде и говорила, что он оказался извращенцем, и нанес психологическую травму ее несовершеннолетней дочери, и она вынуждена сообщить о преступлении. Говорила она какими-то заученными фразами из Интернета: о «недопустимости насилия и извращения», о «здоровых семьях», судьбе страны и т. д. Других показаний не было: слова художника против слов жены и письменные сбивчивые показания ее родной, а его приемной дочери оглашены в суде.

Владимир Борисович смотрел на дело и вспоминал подробности, интонации подсудимого, прокурора, адвоката. Вспоминал себя. Он не верил в виновность подсудимого, но и не был уверен в невиновности. В Академии права учили, что в таких ситуациях оправдывают. Тогда это казалось таким простым и логичным, ведь сомнения в виновности человека неустранимы.

Он вспоминал, как заехал перед приговором к отцу посоветоваться:

— Понимаешь, у них мотив есть его оговаривать, он уже пожилой человек, ему это зачем? У него есть дача и квартира, достались по наследству от родителей и в случае его смерти отойдут жене и приемной дочери, у него никого больше из родни нет. Ранее не судим, и никаких доказательств нет, кроме слов жены и дочери; от дочери, впрочем, имеются только письменные показания, в суде ее не опрашивали во избежание психологической травмы.

— А сколько ей лет? — спросил отец.

— Двенадцать, матери сорок три, ему шестьдесят вроде.

— Понятно, а экспертиза что?

— У него отклонения небольшие выявили, но это ни о чем, конкретная тяга к несовершеннолетним не обнаружена. Психически признан вменяемым.

— И больше ничего? Соседи, знакомые что видели? Адвокат что?

— Нет, ничего. Адвокат приложил справку о сахарном диабете и несколько дипломов за участие в художественных выставках — вот и всё. Адвокат у него по назначению. Я не уверен в виновности. Да, он, может, и не совсем нормальный как творческий человек, но зачем ему в шестьдесят лет лезть к падчерице? Не понимаю, глупость какая-то. В первоначальных показаниях он подтвердил якобы факт домогательств, но потом сказал, что его уговорили сотрудники, сказали, чтобы подписал и тогда домой отпустят, ничего не будет, а в противном случае — арест. Он и подписал. К тому же он импотент, есть заключение судмедэкспертизы, а в тех первоначальных показаниях было написано, что был сильно возбужден. Как это понимать? Тут явные противоречия.

— Понятно, импотент не импотент, ему же не изнасилование вменяют, а развратные действия, мог и просто поприставать. Что у него там в голове? Тем более художник. Так что разницы здесь нет, — проговорил отец, смотря на растерянного сына. — А прокурор что? — добавил он, показывая свою заинтересованность в деле, но устало, уже зная ответ.

— Считает вину полностью доказанной, запросил тринадцать лет строгого.

— Понятно. Понимаешь, ты, конечно, можешь поступать как знаешь, но эти дела специфичные, в большинстве и не бывает свидетелей прямых. Это же дома все происходит; кто знает, что они там делают? Нет, можешь и оправдать, но долго с таким подходом к делу не протянешь, пойдешь потом адвокатом работать или еще хуже… А оправдательный приговор, скорее всего, отменят по жалобе прокуратуры. Ты судья молодой, доказательства виновности какие-никакие, а есть. Так что либо ты его осудишь сейчас, либо его осудят позже, после отмены твоего приговора, понимаешь? Система так устроена, надо ее чувствовать, но это со временем придет, вот что я могу тебе сказать. А твое внутреннее убеждение может быть и обманчивым, тут не сердцем надо решать, а разумом. Прямых доказательств, что он этого не делал, нет.

— Но ведь…

— Послушай, выноси приговор, пусть посидит, там тоже люди живут. Дай ему минималку по этой статье, там вроде нижний порог лет девять или десять, и забудь про это дело. Я раньше, если видел, что человек может быть невиновен, поменьше давал, минималку по закону. И что ты к нему прицепился-то, к этому педофилу, — сморщился отец и перевел разговор на другую тему: — Ты, кстати, что не женишься? Елизавета любит тебя, красивая, из хорошей семьи, ждет, когда созреешь, а ты нос воротишь. Такая партия хорошая будет: ее отец-прокурор в тебе души не чает, постоянно спрашивает про тебя, беспокоится. Нам с матерью внуки нужны, ты об этом думаешь?

— Не люблю я ее, понимаешь? — смотря в глаза, ответил Владимир Борисович отцу.

— Ну ладно, ты взволнован сейчас, позже поговорим, а дело с педофилом в голову не бери, не надо.

Тогда, пять лет назад, он старался не смотреть на подсудимого, когда зачитывал приговор — монотонно, как заупокойную, и только звон колокольни доносился в открытые окна. В суде заменили клетки на современные «аквариумы», и подсудимый стоял там, похудевший за время судебного разбирательства, похожий на одуванчик. Он боялся встретиться с ним глазами, но чувствовал взгляд обвиняемого на себе и помнил его, помнил его смиренные, наивные детские глаза — от них было не скрыться.

После оглашения приговора Владимир Борисович зашел в кабинет, как будто спрятался. Ему казалось, что осужденный вдруг войдет и уже не смогут помочь ни прокурор, ни вооруженные приставы — он будет все так же смотреть на него, молчать и смотреть. Владимир Борисович перевел дыхание и открыл дверь, чтобы позвать Таню, успокоиться, создать видимость рутинной работы, и увидел, как уводят осужденного с поникшей головой все дальше и дальше по коридору. Все закончилось, и в теле разлилось обманчивое облегчение.

Сейчас он опять вспомнил, как уверял себя перед приговором, что не может до конца быть уверен в невиновности подсудимого, мысленно спорил с отцом. Потом оправдывался перед собой, что ему пришлось осудить этого человека: так получилось, так сложились обстоятельства, он не мог по-другому.

Он смотрел в раскрытое и никому не нужное уголовное дело. В конце было подшито множество писем от осужденного, c синими штампиками исправучреждений. Некоторые письма так и не были распечатаны. Он стал раскрывать их, долго смотрел, читал наивные рукописные строчки. Они начинались с поздравлений с Пасхой, Рождеством и другими православными праздниками, оканчивались словами: «Молюсь за Вас и свою семью». В некоторых конвертах были отдельные листы с рисунками, выполненными карандашом. На них были изображены церкви, лес, маленькие, дымящие, заснеженные деревенские домики, полевые цветы. Рисунки были черно-белые, но светлые, живые, нельзя было даже подумать, что они были созданы там. Внизу стояла незамысловатая подпись автора.

Владимир Борисович раскрыл последний конверт, датированный прошлым годом. Достал рисунок, на нем были изображены храм, который был виден из окна кабинета, и еле заметная птица в небе. На обратной стороне рисунка было написано: «Поздравляю Вас, Владимир Борисович, с Рождеством Христовым, молюсь за свет в Ваших глазах».

В кабинете стояла молитвенная тишина. Владимир Борисович читал про себя эти строки вспомнившимся ему голосом осужденного, когда внезапно вошла секретарь. Он вздрогнул от звука открывшейся двери и растерянно посмотрел на Таню. На столе лежали бумаги, вскрытые конверты и дело художника. Таня хотела сказать, что уже поздно и она уходит домой, но поняла, что вошла в неподходящий момент, и не знала, как теперь выйти и что сказать. Настало минутное молчание. Судья и секретарь понимали, что такие письма больше не поступят в суд. Владимир Борисович смотрел на Таню и испытывал странные чувства человека, застигнутого на месте преступления.

Был уже поздний вечер. Суд опустел. Владимир Борисович сложил все письма и материалы в дело и положил его в стол, уже давно отодвинутый им от окна на то же самое место, где раньше сидел отец. Вид из окна сильно отвлекал и мешал работе, а решетка на окне создавала ощущение тюрьмы.