ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Константин Шакарян. Моя незаживающая птица.

Ереван—М.: АРКА, 2026

«О чем шумит река в Сагмосаване…» — строка, с которой начинается одно из стихотворений, составивших вторую книгу стихов Константина Шакаряна, сразу помещает читателя в определенную точку на земном шаре — туда, где находится овеянный легендами средневековый армянский монастырь. И одновременно — в определенную систему иных, не географических координат. Но далее происходит нечто неожиданное, далее мы читаем такую, например, строчку: «А ивушки от дождика плакучи…» — и тут нас как будто перебрасывают из Армении ­куда-нибудь под Рязань или Смоленск. Не потому, что в Армении не растут плакучие ивы — нет, конечно, растут. А потому, что и лексика и интонация стихотворной речи переводят читателя в иной лирический контекст, тянут за собой тени то ли Кольцова, то ли Есенина, то ли Рубцова. Да что «ивушки», когда то тут, то там такие, например, строки:

Воротиться на прежние кру́ги,

Стать на рельсы, войти в колею…

Не грустить нам тогда друг о друге —

Передумывать думу свою.

Или:

Щеки надуваю для бритья,

Бритовкой вожу по первопутку…

И грустит лирический субъект «незнамо о ком», и река у него «прихвачена первым ледком», и зимняя ночь — «непочатая»… Возникает вопрос: откуда у парня славянская грусть? Из какого сора эти отголоски почвеннической русской лирики?

Если уж говорить о почве, то, судя по биографии автора, перед нами феномен укорененности сразу в двух культурах — русской и армянской. Родившийся в Москве, Константин Шакарян еще в детстве переехал в Армению, где живет и поныне. И активно работает как поэт, литературовед, переводчик, специалист по русской литературе. Пишет книги, издает русских поэтов — Асеева, Сельвинского, Тихонова.

Однако в мире «Незаживающей птицы» это причудливое наслоение контекстов объясняется не просто двуязычием и двукультурием, но прежде всего подчинено главной лирической теме книги. А книга — о любви, о ее трагическом переживании в пространственно-временно́м континууме. Судя по всему, лирический субъект находится значительно южнее своей возлюбленной, которая прилетает к нему время от времени с севера, совсем как перелетная птица, — отсюда и название книги. Отсюда и роль пространства как важного действующего лица в драме встреч­расставаний. Не случайно один из разделов книги носит название «Поэма расстояний», хотя вынужденными разлуками трагизм разворачивающейся здесь любовной истории не исчерпывается, расстояния трактуются не только сугубо в физическом смысле — это увеличивающийся или сокращающийся промежуток между двумя душами. Жизнь героя книги состоит из промежутков между радостью сближения и болью разрыва. Любовь-обладание и любовь-утрата сплетены в сложный орнамент чувств:

Точно ящерка из преисподней,

Злая трещинка вьется меж нас.

Сравнительно молодому автору можно позавидовать. При достаточно высоком уровне версификационного мастерства и стиховой культуры он сохраняет непосредственность переживаний, высокую энергию живого чувства. Лирические обращения к возлюбленной полны удивительной искренности:

Ты стала мне дочерью милой,

Сестрицей любезной моей.

Люблю тебя с новою силой:

Нежней, беспокойней, полней…

Перед нами почти Песнь песней Соломона. Зрелые поэты XXI столетия так почти не пишут — стесняются, стараются драпировать эмоции, переводить душевные движения в интеллектуальный, культурологический регистр. Но Константин Шакарян при всей своей филологической искушенности смотрит на чудо любви «голыми глазами» или, вернее, обнаженным сердцем, смотрит как на нечто, открывшееся его герою в первозданном виде — так, как будто никто до него не любил и о своей любви не говорил, не писал. Но ведь в жизни каждого человека так и бывает. Любовь переживается ее субъектом (если не сказать жертвой) как нечто уникальное, как исключительное, данное только ему откровение:

Вот счастье. Вот его основа.

Два слова… Нет, четыре слова,

Исторгнутые из глубин

Души: ты любишь. Ты любим.

Как бы то ни было, простота здесь — кажущаяся. Стихи Шакаряна полны аллюзий, скрытых и явных цитат. Погруженность в контекст мировой поэзии проявляется у него то в оговорках, то в сознательном обращении к предшественникам (но не в порядке постмодернистского ерничанья, а всерьез — иногда даже слишком нарочито):

Кто я такой, чтоб жечь

Сердце твое глаголом,

На пепелище голом

Слепо толкая речь?

Цитируя хрестоматийную пушкинскую строчку, автор идет на явный риск соскользнуть в неуместную иронию, но серьезность авторской интонации сохраняется благодаря метрическому рисунку, знакомому нам по пронзительному любовному стихотворению Бродского «Я был только тем, чего…». Так, на множестве невидимых тонких нитей, на системе сдержек и противовесов держится эта поэтика, отличающаяся невозможной, казалось бы, в наше время лирической искренностью.

К слову, прямых отсылок к Пушкину в книге немало. Но отнюдь не только к Пушкину, диапазон цитирования широк. В одном только повелительном наклонении — от почти дантовского «оставь надежду всяк входящий» до «укроти свою ярость», доносящегося чуть ли не из глубин эпоса о Гильгамеше. Здесь же эпиграфы из Кушнера, Озерова, Есенина, Блока и… Шаламова. А в одно из стихотворений встроена закавыченная строка из Алексея Решетова. Можно сказать, что подобная эклектическая всеядность свой­ственна неофитам. И ­все-таки перед нами не дебютант, а состоявшийся поэт. В пользу этого говорит и зрелая склонность Константина Шакаряна мыслить циклами. Тематическое и интонационное единство стихов, собранных в его новой книге, превращает ее в подобие поэмы — со своей темой, структурой, со своим трагическим сюжетом.

Александр Вергелис