ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Варвара Заборцева. Береги косу, Варварушка.

СПб.: Азбука, 2025

Название книги (все же сусальное — к чему этот ласкательный суффикс!),  удостоенной Национальной литературной премии «Слово» в номинации «Проза» (категория «Молодой автор»), — не лозунг, а живой семейный наказ, отсылающий к действию одновременно практическому и символическому. Беречь в этой логике означает не пассивно хранить, но активно поддерживать порядок, воспроизводящий жизнь. Эта приземленность, почти бытовая конкретика становятся главным входом в смысловой мир писательницы, где предметы служат не декорациями, а ключами к истине о связи человека с пространством и временем.

Центральный образ и структурный принцип книги — река. Это не географический фон, а способ сверять реальность, живой и непрерывный процесс. По ее течению героиня учится отличать радость от тревоги, ожидание от страха, прошлое от настоящего. Река становится внутренним компасом, знающим «правду момента» без слов. Отсюда редкая доверительность авторской интонации — она не декларирует, а следует за потоком. Коса в этом контексте — не сентиментальный символ, а утилитарный навык, инструмент прямого взаимодействия с миром: ею спасаются. Нравственная оптика здесь работает как повседневная ремесленная техника выживания и сохранения памяти.

Северная мифология в прозе Заборцевой лишена этнографической экзотики. Она растворена в речи, преданиях, укладе, в том, что герои воспринимают цикличность природы как личный опыт. Река, уход деда «вниз по течению», ощущение круговорота превращают семейную историю в часть общего порядка. Чудо здесь не противоречит рациональности — мир устроен так, что слово, вода и дом связаны прочнее любых объяснений. Это ощущение рождается из точности наблюдения и доверия к материальности мира.

В рассказе «На границе степного солнца» взросление показано как освоение ответственности, которая измеряется не годами, а умением держать связь. Война входит в жизнь как испытание базовых понятий на прочность. Снег, печь, дом, слово становятся способами физического и духовного выживания. География пути широка — от Вологодчины до Оренбуржья, — но внутренний компас героини не сбивается. Нравственный конфликт здесь — молчаливый спор с логикой разрыва, с иллюзией, что можно покинуть землю без ущерба для души. Взросление — поиск точности: умения хранить дом, слово и память так, чтобы они не рассыпались в дороге, а скрепляли ее.

В повести «Марфа строила дом» логика ответственности обретает драматическую плотность и становится центральной темой. Беловодье здесь — духовная координата, где ожидание само является созидательной силой. Дома строят женщины не в силу патриархальной схемы, а потому что именно они, в авторской оптике, хранят связность смыслов, превращающих строение в живое пространство. Мужчины возводят стены, но они держатся лишь при наличии внутренней нормы и живой памяти, гарантирующих, что будущее не строится на пустоте.

Рассказ «Ильин день» демонстрирует, как циклическая, почти обрядовая форма прозы встраивает героиню в большой круговорот времени. Песня здесь — не развлечение, а «дорожная форма времени», сокращающая не физическое расстояние, а путь в душе, делая его прямым и осмысленным. Дом и путь у Заборцевой не противопоставлены: дом формируется в движении, в самой способности человека сохранять смысл. Финал любого сюжета в книге — момент, когда внутренний строй души совпадает со строем мира, обретая в нем свою нишу.

Особое место занимает тема равнодушия, понимаемого не как черта персонажа, а как духовный климат, болезнь пространства. Если человек перестает вслушиваться в речь, в шум реки, в звуки дома, мир становится плоским, теряет объем. Поэтому так важна для писательницы тема «называния»: точное словесное обозначение дает жизни опору, возвращает предмету его место. Удержание мира происходит в точности бытового смысла. Культурной опорой книги служат северные песни, локальные обороты речи, живая память прозы Федора Абрамова и Бориса Шергина.

Работа с временем в повести о Пинеге делает его «действующим веществом», материальной субстанцией. Время ощущается телом, паузами между словами, состоянием реки. Трагедия у Заборцевой не всегда демонстративна — она часто ровная, будничная, отчего ее необратимость лишь усиливается. Автор сознательно анонимизирует персонажей («мама», «папа», «дед»), превращая семейную речь в «единственный точный адрес боли», в код, доступный каждому, кто знает цену этих слов.

Отдельные тексты могут казаться неравными по событийной плотности — где-то автор больше занят настройкой интонации и атмосферы, чем развитием сюжета. Однако эта особенность вытекает из глубинных задач книги: для Заборцевой важнее связность внутреннего мира героини, качество ее внимания, чем внешняя динамика. Ее проза близка к поэтическому опыту: она напевна, музыкальна, организована вокруг дыхания фразы, ее ритма. Интонационные повторения могут создавать ощущение замкнутости круга, но они же закрепляют смысл — как в музыке с развивающимися вариациями, где важнее попадание в тембр, чем формальный прогресс.

Внимательная к локальной правде, проза Заборцевой напоминает, что мир держится не на глобальных декларациях, а на тех, кто вовремя пришел, сказал нужное слово, сумел сберечь и передать тепло, когда вокруг белое безмолвие. Это ответственность за деталь, становящаяся ответственностью за целое.

«Береги косу, Варварушка» — книга-оберег, выполняющая работу по восстановлению живой связи между человеком и его корнями, словом и действием, памятью и будущим. Заборцева не создает утопий. Она показывает письмо как осязаемую работу — подобную рубке дров или строительству дома, — где каждое верное слово становится камнем в фундаменте мироздания. Пока звучит родной голос, течет река, а дом остается местом, где «всё на своем», у человека есть точка отсчета в меняющемся мире.

Молодой голос Варвары Заборцевой возвращает литературе право быть практикой, способом жизни. Мир не рассыпается, пока есть кому его называть. В этом говорении слышится надежда — ясная, как светлячки, возвращающие лету тепло, а человеку право на дом, стоящий на смысле.

Анатолий Валевский