ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

Михаил Ефимов

В миру как в пиру

«Истории русской литературы» Д. Святополк-Мирского — 100 лет

1

Итак, столетие самой известной «Истории русской литературы».

С навсегда приклеенной к обложке биркой-цитатой из Набокова. Про «лучшую историю русской литературы на каком-либо языке».

Это было сказано в 1946 году, а «История…» вышла в 1926-м.

Вроде бы так давно, что, может, «концепция и изменилась»? Она, может, уже и не лучшая? И на других языках, глядишь, хоть за сто, хоть за восемьдесят лет чего поинтереснее написали? Да и Набоков — тот еще специалист по русской литературе. (Назвать его филологом язык ведь не повернется, не правда ли?)

Так что не пора ли уже включить машинку, которая называется «ревизионизмом»? Она побулькает-поурчит, а потом и выдаст правильный ответ: «Больше не является» (в смысле — лучшей). Да и вообще не является. Не показывается. Лежит за кулисами, правильно делает.

2

По-русски «История…» Мирского впервые была напечатана в Лондоне в 1992-м. Первое издание этого русского перевода в России — через десять с лишним лет, в 2005-м.

И, правду сказать, никакого эффекта.

Ну, то есть в России. Полистали, похмыкали, кто-то даже поудивлялся (немного), да и всё.

Теперь цитаты из «Истории…» в ходу в интернетных энциклопедиях. Про всяких малопонятных-малоизвестных писателей. — Абзац из Мирского — и уже можно самим не мыкаться.

3

А поскольку «энциклопедии» (хоть и «несолидные», ведь Интернет), то попутно и еще одно употребление сыскалось. — А что, если попробовать в виде учебника?

И тут же и попробовали.

А ведь учебник — это и вообще самое главное. О чем вопль женщин всех времен? Об одном: как моему ребенку подготовиться к экзамену. — «Порекомендуйте книгу. Одну. Но самую лучшую. И самую надежную. Чтобы прочел — и тут же получил высший балл».

И, в общем, попробовать-то попробовали (одни — порекомендовать, другие — применить рекомендацию), но дело быстро и окончательно не задалось. — Не работает. — Ведь похоже (похоже!) на учебник, но, черт эту «Историю…» дери, не он. Она, понимаешь, не он!

Родителей обманули. Детей тоже.

Одной «Истории…» с гуся вода: ее как в России не читали, так и не читают. «История…» ни на кого не обижается.

(А ведь могла бы получиться прям дидактическая сказка: «История про книжку, которая обиделась за то, что ее никто не читает». Ну ладно, это перебор.)

4

Впрочем… ну, что значит «не читают»? И прям — «никто не читает»? Не надо поверхностных обобщений.

Есть, есть читатели. Немного, конечно, но есть — и думающие, и пишущие. Правда, русская филологическая наука как сто лет обходилась без Мирского, так и еще сто лет без него обойдется.

Правда, нынешние читатели «Истории…» всё еще дивятся «неожиданным и свежим оценкам» автора, отмечают с положительной стороны его, так сказать, эрудицию, а с другой стороны, отрицательной то есть, порицают автора за, того-этого, субъективизм.

Это ничего, что книге сто лет. — Нынешние читатели со всей серьезностью спрашивают автора: «Да с чего ты это взял?» И ждут, надо полагать, ответа. А автор молчит. Невежливый какой-то.

5

Коротко о неприятном. Это значит — про науку.

Наука наша, как известно, научная и пустяками не занимается. И занимается только серьезным. И много занимается, книжки пишет.

Но за сто лет так и не смогла — ни коллективно, ни в одно лицо — написать ничего компактного, историко-обзорного об истории русской литературы, что имело бы читателя за пределами своего кабинета и институтской столовой. (Учебник Лотмана — исключение, не оставившее следов, что, кстати, служит весьма наглядным примером к теме «От какого наследства мы отказываемся».)

И зачем Лотман или вот Мирский, когда есть Манилов. — «На обоих окнах тоже помещены были горки выбитой из трубки золы, расставленные не без старания очень красивыми рядками. Заметно было, что это иногда доставляло хозяину препровождение времени».

Исправим-уточним: не иногда, а всегда. И — «здравствуем и посейчас».

Из-за кучек видны лишь еще одни кучки. И так — до линии горизонта. И, говорят, действительно красиво. Но по странной закономерности из кучек рождаются только кучки. Больше из них не родилось и не родится ничего.

Есть, конечно, соблазн (и сколькие ему поддались) изобрести синтезирующую теорию кучек.

И уж пробовали и сначала теорию придумать, а потом кучки под нее собрать; и под уже наличные кучки — в их тени теорию высидеть; и импортными какими препаратами эти кучки обрызгивать, и — ничего.

Ну решительно ничего не получается. Только кучки. И оттого что «больше ничего / Не выжмешь из рассказа моего», научились (и уж давно) возводить недостаток (мягко говоря) в добродетель. — «Ничего больше не умеем? Не умеем. Но ведь и не хотим!»

Ну, какой еще такой Мирский (или Минский? Неважно)?

6

Есть, конечно, и те, которых в академию не взяли, а они и говорят, что не очень-то и хотели.

Это так называемые литературные критики, эссеисты, обозреватели, флора и фауна каких-то полупериодических полуизданий. Эти готовы говорить о чем угодно и когда угодно. И — тут опять Гоголю привет — с легкостью в мыслях необыкновенною.

Казалось бы, «История…» Мирского дает много поводов цитировать из нее всякого «с солью и перцем» по разным историко-литературным (и всем прочим) поводам.

Но — не судьба. Она-то дает. Да они не берут.

7

Есть и еще одна неприятная деталь. — Q-фактор.

Тут пусть объяснит Лев Лосев. — «…Известный американский историк Барбара Такман, обсуждая причины и характер упадка современной массовой культуры, ввела в обиход понятие Q-фактор, фактор качества. Этот фактор определяется количеством точного знания и тщательного труда, вкладываемого мастером в изделие — от стихотворения до табуретки. То есть тем, чем и отличается мастерство и от массового производства, и от простой халтуры».

С этой — дискутабельной, само собой, — точки зрения столетней свежести Мирский со своим Q просто не помещается в оптику современного хоть ученого, хоть критика. Они даже не подозревают, что таковое вообще имеется. У них — «человек — мера всех вещей», «и мы знаем этого человека»: это они сами. И бойкие ученые, и бойкие хроникеры современной литературы могут заметить разницу количества, но допустить, что есть разница качества — и не в их пользу — нет.

8

Потому энциклопедически образованного полиглота Мирского вспоминают в лучшем случае как эксцентрика и почти хулигана. До его же Q-фактора никому нет дела.

Ибо — и тут уж надо перестать прикрываться фиговыми цитатками (а то опять было бы про «ленивы и нелюбопытны») — никому не интересно чужое сложное, которое сложнее твоего собственного. И которое просто — чужое.

Зачем мне чужое, когда у меня своя работа? Почему люди вообще ничем не интересуются и знать ничего не знают? Потому что у них своя работа. Она им заменяет всё. И всех.

Почему с людьми не о чем говорить, не о чем молчать? — Потому что у каждого своя работа. — И каждый может говорить только о ней. — И потому все нервные, пашут как лошади, а в результате — кучки.

9

«История…» Мирского — это чистый праздник, пиршество, в котором яств и вина хватает на всех.

Это не пантеон, и не каталог, и не собрание словарных статей или цитаток к месту, а симпозион.

Почему в нем нет нынешних читателей? Почему?

Да всё потому же. Потому что скучные, заняты, работают-горбатятся. Не до праздников.

10

Ну и чтобы уж докидаться камнями в стеклянном доме.

Чего жаждет читатель? Нормальный, здоровый, полноценный, культурный, с высшим образованием и в приличном месте работает.

Сказать ли?..

Он ждет — анекдотов. Расслабления. После изматывающих трудов. То есть посмеяться, похлопать в ладоши: нам пошутили — мы оценили.

Совершенно нормальное явление. «Кто хорошо работает» и прочие опилки.

Только уточнение.

Нам не просто анекдотов давай. А — в культурной упаковке.

Если какой обычный анекдотчик с матерком и водочкой — таким мы брезгуем. А вот если он культур-культурыч, то как раз с матерком-шепотком — очень даже («бодрящий контраст»).

Потому анекдоты с производными: сплетнями.

Сплетни времен минувших — тоже очень даже.

Мы только против того, чтобы сплетни назывались сплетнями. Или чтобы на афише было написано: «Сенсационные новости о половой жизни писателя N. и его знакомых». Лучше, если это будет называться биографией.

11

В этом смысле — как и во всех других — ни у Мирского, ни у его «Истории…» шансов не было, нет и не будет.

Сплетен в «Истории…» нет. Анекдотов — тоже.

Сведения о «половой жизни» автора «Истории…» отсутствуют (почти). Да и вообще: а что уж там такого интересного? У историка-то литературы? Хоть бы он киноактером был, что ли.

А то его знакомые — такие, что мы про них и не слыхали-то ничего. Какие-то иностранцы, какие-то всё, понимаешь, фон-бароны.

Про фон-баронов, кстати, было бы и небезынтересно послушать, но там опять… в общем, как-то там не про то, про что приятно слушать.

Вот если бы про балы, мундиры, всякие банкеты с меню, про киноактеров опять же… а тут?..

12

«Истории…» Мирского повезло.

По крайней мере, в России. Потому что, по сути, ее еще даже не начинали читать.

Когда начнут — удивятся. «Как? Откуда? Где она была столько времени?»

И главный вопрос — «За что нам — такой подарок?»

Это и есть ответ.

«История…» Мирского — это подарок. Не за заслуги будущих читателей подаренный.

Будем же благодарны этому столь странному и столь щедрому дарителю, князю Димитрию Петровичу Святополк-Мирскому.