ЛЮДИ И СУДЬБЫ

Вячеслав Огрызко

 

 

 

«Прогнется, как доска, душа…»^[1]

О Константине Симонове

 

Уже много лет меня очень и очень интересует Константин Симонов. Почему?

Во-первых, это была незаурядная личность со своими взлетами и падениями, завихрениями и заблуждениями. Но мы о ней, как ни странно, до сих пор знаем страшно мало.

Во-вторых, Симонов внес очень весомый вклад в советскую литературу, кино и театр. Возьмем хотя бы его бессмертное стихотворение «Жди меня», суровую повесть «Дни и ночи», жгучий роман «Живые и мертвые» и очень значимую пьесу «Русские люди». Это же классика, хоть и советская!

Тут я еще бы вот что добавил. Мало кто знает, что Симонов первым открыл в советской литературе много лет замалчивавшуюся тему защиты летом 1941 года Брестской крепости, рассказал о подвигах Мусы Джалиля, стал изучать историю французского истребительного авиаполка «Нормандия—Неман», начал собирать солдатские мемуары...

И наконец, четвертый момент. Без Симонова невозможно представить многие этапы литературного процесса в нашей стране. Он ведь в разные годы непосредственно участвовал в формировании советской литературной политики и играл весомую роль во многих ключевых событиях, связанных с литературой.

Правда, изучение Симонова много лет осложнялось тем, что наследники писателя в свое время закрыли все его фонды в наших архивах. Запрет они сняли лишь в начале 2025 года. И сколько сразу нового открылось!

Я попробую рассказать о том, чем и как Симонов занимался во второй половине 1940-х годов. Напомню, что вскоре после победы в ВОВ писатель совершил несколько поездок в Германию и Чехословакию, по итогам которых написал пьесу «Под каштанами Праги». Потом Сталин лично распорядился включить Симонова в небольшую писательскую группу. Этой группе предстояло за несколько месяцев объездить пораженные американскими атомными бомбардировками японские районы и оценить степень разрушений, с тем чтобы в перспективе предъявить американцам доказательный список их преступлений перед человечеством. А после Японии Кремль включил Симонова уже в другую группу и надолго командировал его в США. Позже последовала поездка во Францию.

Зарубежные вояжи Симонова закончились лишь в августе 1946 года. А что ждало писателя в Москве? С этого и начнется мой рассказ.

 

 

НА ТРЕХ СТУЛЬЯХ

Стул первый: в Союзе писателей

 

Пока Симонов путешествовал по заграницам, донельзя обострилась ситуация в Союзе писателей. «Деятельность ССП СССР, — написал весной 1946 года членам руководства писательского сообщества Всеволод Вишневский, — оставляет желать большего. Боевых, принципиальных выступлений в ССП СССР по крупнейшим вопросам идеологии, литературы мы давно не слышали».^[2]

Вишневский предлагал создать в ССП творческую атмосферу, дать простор журналам, «Литгазете», издательствам, секциям и пр. На литначальство же Вишневский хотел возложить прежде всего роль организаторов этих споров. Вишневский считал, что следовало перестроить всю работу Президиума ССП, который до этого в основном лишь заседал и толком не знал ни одного из внутренних (аппаратных) дел.

Всю техническую часть в новом Президиуме Вишневский предлагал возложить на ответсекретаря, который был бы назначен из числа партийных работников и не имел бы права вести собственную литературную политику. Кроме того, он выступил за срочное обновление руководства «Литгазеты» и придание большей свободы редакторам журналов.

Все эти предложения Вишневского сильно напугали литначальство, ибо они лишали их реальной власти над писателями. Встревожился и партаппарат. Ведь Вишневский, получалось, выводил редакторов из-под партийного контроля.

Обострившаяся борьба в писательском сообществе наложилась на подковерную борьбу в Кремле. Тогда на роль второго человека в партии и стране претендовали Андрей Жданов и Георгий Маленков, но у Жданова позиции были прочнее, чем у Маленкова. Желая ослабить влияние Жданова, Маленков решил воспользоваться скандалами в вотчине Жданова — Союзе писателей — и щелкнуть того, грубо говоря, по носу. И отчасти он этого добился, убрав из писательской организации ориентированного на Жданова партийного комиссара Дмитрия Поликарпова. Но вскоре под ударом — из-за набиравшего обороты «авиационного дела» — оказался уже сам Маленков.

Второй раунд борьбы между Ждановым и Маленковым состоялся во второй половине лета 1946 года. В этот раз люди Маленкова стали раскручивать дело о ленинградских журналах, метя, естественно, не столько в главных редакторов ленинградских изданий, сколько руководителей верной Жданову Ленинградской парторганизации и в самого́ Жданова. Чтобы не оказаться под ударом, Жданову пришлось на ходу пересмотреть свое отношение и к литературной печати, и к Союзу писателей и попытаться сформировать новый партийный курс в сфере литературы и искусства. И отчасти ему это удалось (что нашло выражение в печально известном постановлении ЦК ВКП(б) 1946 года о ленинградских журналах).

Естественно, только принятием партийного документа дело не ограничилось. На повестке дня встали кадровые вопросы. И все началось с обновления руководства Союза советских писателей.

Формально все решения были приняты 31 августа и 4 сентября 1946 года на заседаниях секретариата Союза советских писателей. На этих заседаниях от имени партийной группы ССП Борис Горбатов внес предложения освободить Николая Тихонова от введенного в 1944 году поста председателя ССП и до созыва Второго съезда писателей никого на этот пост не назначать, а также вернуть в штатное расписание должность генерального секретаря Союза, утвердив на нее Александра Фадеева. В заместители генсека были выдвинуты четыре человека, причем их фамилии перечислялись не в алфавитном порядке, а по значимости. И первым шел Константин Симонов, а уже потом Николай Тихонов, Александр Корнейчук и Всеволод Вишневский. Одновременно в секретари правления ССП намечались Борис Горбатов и Леонид Леонов, а также шесть представителей союзных республик: Чиковани, Упит, Венцлова, Колас, Айбек и Семпер. Но все прекрасно понимали, что эти предложения в реальности исходили не от партгруппы ССП, а от Агитпропа ЦК ВКП(б) и были согласованы как минимум со Ждановым, а то и самим Сталиным.

А уже 5 сентября 1946 года Фадеев письменно рекомендовал утвердить Симонова еще и главным редактором журнала «Новый мир».

По сути, осенью 1946-го Симонов стал вторым в Союзе писателей человеком, наделенным очень и очень большими полномочиями.

У меня еще будет возможность более подробно осветить деятельность Симонова как главного редактора «Нового мира». Сейчас же расскажу о нем как об очень влиятельном литчиновнике.

Пользуясь многими слабостями Фадеева, и прежде всего его тягой к зеленому змию, Симонов почти сразу попытался взять под свой контроль формирование нового аппарата Союза писателей. И на одну из первых ролей он взял бывшего военного прокурора и бывшего главреда «Литгазеты» Льва Субоцкого, попавшего в середине 1930-х годов под каток репрессий. По сути, Субоцкий вместе с секретарем партбюро Борисом Горбатовым стал контролировать в интересах Симонова практически весь аппарат Союза советских писателей. Добавлю: при Симонове на работу в аппарат Союза писателей были устроены также критики Даниил Данин, Федор Левин и другие литераторы, позднее обвиненные в причастности к «космополитам».

 

 

Стул второй: в журнале «Новый мир»

 

Практически одновременно с назначением заместителем генсека Союза писателей Симонов получил и другую должность — главного редактора журнала «Новый мир». К этому изданию давно уже были большие претензии. «В конкурсе на безликость, — доложил в начале 1946 года в Агитпроп ЦК ВКП(б) старейший пролетарский критик Исай Лежнев, — „Новому миру“ бесспорно принадлежит первое место».^[3]

Чем Лежнев объяснял упадок этого журнала? Слабым редактором. А журналом тогда руководил Владимир Щербина, который считался главным специалистом по творчеству писателя-академика Алексея Толстого. В ЦК Лежнев сообщил, что «вследствие лени и бесхарактерности Щербины» всеми делами в журнале заправляет Дроздов, а это, мол, слабый литератор и прошлое его хорошо известно. Лежнев намекал на то, что в Гражданскую войну Александр Дроздов служил у Деникина, его пропагандистом и «ОСВедомителем АГентства» (ОСВАГ), а в эмиграции сблизился со «сменовеховцами». Но «темное» прошлое вовсе не означало, что Дроздов после возвращения в конце 1923 года в Советскую Россию сохранил верность белым идеям. Лежнев прекрасно знал, что Дроздов потом присягнул красной власти. Да, большим писателем он не стал, но чутье на слово у него имелось. Другое дело, что к нему как к редактору долго не попадал материал, который после соответствующей шлифовки мог бы ярко заблистать (такой материал к нему хлынул лишь после войны).

Нельзя сказать, что записка Лежнева с резкой критикой «толстых» журналов, и прежде всего «Нового мира», оказалась для Агитпропа ЦК полной неожиданностью. Но проблема заключалась в том, что Щербина для партийного аппарата был в доску своим. И партчиновники долго не знали, как этого критика без обиды для него сместить. Да и нового редактора подобрать оказалось непросто.

Судя по всему, еще в конце 1945 года в Агитпропе ЦК стали склоняться к кандидатуре Симонова. Видимо, с писателем даже начались на этот счет какие-то переговоры. Но возможное назначение тогда не состоялось из-за приказа Сталина отправить Симонова в длительную командировку в Японию.

Вновь думать о журнале писатель начал уже 11 апреля 1946 года, когда возвращался из Японии в Москву. В поезде Владивосток—Москва он набросал несколько страничек о том, каким представлялся ему «Новый мир».

«Это должен быть, — утверждал Симонов, — массовый журнал для квалифицированных людей. Надо чтобы мастер цеха, инженер, врач, учитель, офицер, интеллигентный рабочий имели возможность каждый месяц получать книжку журнала, в которой они могли бы найти все основное, самое существенное и передовое, чем живет в настоящий момент Советский Союз и что происходит в мире вообще. Особенно важно это потому, что после войны множество квалифицированных культурных людей, живших раньше в центрах страны и пользовавшихся всеми благами столичной культуры, в настоящее время работают на новых местах, на Востоке, на Урале, где в настоящее время нет еще достаточных условий для удовлетворения их высоких культурных потребностей.

Известное значение может иметь подобный журнал и для пропаганды советской культуры за пределами страны, где такие журналы, как „Знамя“ или „Октябрь“, могут интересовать только очень узкий круг лиц, занимающихся советской литературой.

Соответственно этим задачам журнал должен строиться совсем непохоже на то, как издаются другие наши ежемесячники.

Прежде всего он должен быть подлинно периодическим и поступать к читателю с точностью газеты.

Затем он должен быть издаваем как журнал иллюстрированный, т. е. должен быть изменен его формат и бумага».^[4]

В подтверждение сказанного Симонов поведал о том, как плохо у нас освещалось положение дел в науке. За годы войны, по его мнению, были сделаны три крупнейших открытия: применение атомной энергии, создание радиолокации и открытие пенициллина. Но ни об одном из этих достижений ярких публицистических работ так и не появилось.

В то же время, сосредоточившись прежде всего на том, как следовало журналу вести публицистический раздел, Симонов, по сути, ничего не сказал о том, как нужно строить в этом издании литературный блок.

Симонов ожидал, что по прибытии в Москву его вызовут в Агитпроп ЦК для продолжения разговора о судьбе «Нового мира». Но он получил совсем другой приказ — вылететь в Америку. А потом он был направлен во Францию. И предполагавшееся реформирование «Нового мира» отложилось.

Все резко изменило принятое 14 августа постановление ЦК по ленинградским журналам. Уже через несколько дней Симонов был вызван к начальнику Управления пропаганды и агитации ЦК Георгию Александрову. Писателя прямо спросили, готов ли он принять дела в «Новом мире».

Симонов взял паузу, которую использовал для подготовки новой концепции журнала. Уже 1 сентября 1946 года он направил Александрову составленную им для «Нового мира» программу.

«Я бы считал, — сообщал писатель, — что журнал должен состоять из следующих отделов:

1. Проза,

2. Поэзия,

3. Критика,

4. Публицистика,

5. Наука,

6. Искусство,

7. Иностранный отдел.

Некоторые пояснения относительно того, как я себе представляю работу последних четырех отделов.

Отдел публицистики, конечно, не только отдел чисто литературной пуб­лицистики; иначе его не было бы смысла отделять от критического отдела. В этом отделе должны печататься публицистические статьи и литературного характера, и философского, и статьи по вопросам морали, быта, и статьи по ряду других, обычно не затрагиваемых в наших толстых журналах, вопросов. Как пример приведу хотя бы такую, пришедшую мне в голову тему: статья-очерк о культурной жизни нашего среднего провинциального города, о всем круге его культурных интересов, включая сюда театр, кино, самодеятельность, работу местных литераторов, вопрос постановки высшего образования и т. д. Это, конечно, только пример; тем такого типа очень много.

Отдел науки, который, конечно, не может занимать в журнале уж слишком большого места, все-таки должен сыграть роль затравки и посодействовать расширению такого явления, как работы крупных ученых над популярными статьями об интересных и животрепещущих вопросах науки, прежде всего, конечно, советской науки. Этим у нас занимаются от времени до времени в журналах, но систематически очень мало.

Отдел искусства должен более или менее систематически давать статьи по вопросам: театра, кино, изобразительных искусств. На это может быть возражение: есть ли смысл дублировать соответствующие специальные журналы — но, во-первых, эти специальные журналы обычно не доходят до среднего читателя, во-вторых, с многим из того, что там печатается, бывает интересно и необходимо полемизировать и, в-третьих, мне думается, будет очень хорошо от времени до времени рассказывать советскому читателю — интеллигенту на периферии (особенно на периферии) о важнейших течениях и важнейших достижениях во всех отраслях советского искусства.

И, наконец, иностранный отдел. Иностранные отделы формально существуют в наших журналах, но по существу они зачастую были просто переводческими конторами, где искали, что бы можно перевести на русский язык и, вдобавок, слишком часто переводили без достаточного разбора. Я же думаю, что этот иностранный отдел должен по своей работе, в сущности, смыкаться с отделом публицистики. Основное место в нем должны занимать статьи, в которых бы мы вели активную наступательную полемику против буржуазных влияний и теорий в искусстве, где мы могли бы, в тех случаях, когда это нужно, отвечать на враждебные нам статьи в иностранной литературе и журнальной прессе. В этом отделе, конечно, не будет надобности дублировать газетные международные обзоры, но в нем мы должны будем враждебной нам буржуазной политике, облеченной в литературную форму, противопоставить свою наступательную политику, тоже облеченную в литературную форму».^[5]

Дальше встали вопросы, кто смог бы помочь Симонову реализовать эту программу и следовало ли заново формировать редколлегию журнала или кого-то можно было бы в ней и оставить.

Симонов сразу дал понять, что пойдет в «Новый мир» лишь при условии, что ему позволят иметь в заместителях или в ответсекретарях человека, в котором он полностью уверен и который бы, по сути, взял на себя функции главной рабочей лошадки в редакции. Писатель назвал имя Александра Кривицкого. «Так как это человек, с которым мне придется работать больше всего, — несколько слов о нем. В течение всей войны он руководил литературным отделом газеты „Красная Звезда“, в его руках была там организация всего литературного материала, который, особенно в первые годы войны, был там, на мой взгляд, на большой высоте. Кривицкий хорошо знает очень широкий круг писателей; в качестве литературного редактора он ряд лет работал буквально с десятками писателей. Человек он весьма умный, историк по образованию, коммунист. Он много и хорошо работал как публицист и выпустил за войну несколько книжек, таких как „Традиции русского офицерства“, „Брянский лес“, „Гвардия“, „Двадцать восемь“. Он — член Союза писателей. Что до меня, то я много лет работаю вместе с ним и просто не вижу для себя лучшего заместителя редактора или ответственного секретаря».^[6]

Из старых членов редакции Симонов предлагал оставить Михаила Шолохова и Константина Федина. Естественно, он понимал, что Шолохов текущими делами журнала заниматься не станет. Но этот писатель ему нужен был как символ. А Федина Симонов соглашался оставить лишь при условии, что тот возьмет на себя руководство отделом прозы. В противном случае он готов был заменить его на Василия Гроссмана.

На отдел науки Симонов рекомендовал публициста Бориса Агапова, а на иностранный — возвратившегося из Японии историка-международника Евгения Жукова.

Одновременно с этим писатель поставил вопрос о выделении редакции служебной машины, новой мебели и небольших денег на представительские расходы.

Александров с согласия секретаря ЦК ВКП(б) Жданова почти все предложения-условия Симонова принял.

Утвердили писателя главным редактором «Нового мира» 21 сентября 1946 года. А буквально через несколько дней были внесены предложения по редакции.

27 сентября Фадеев и Симонов написали члену Политбюро Жданову:

«Выполняя поручение ЦК ВКП(б), предлагаем следующий состав новой редакционной коллегии журнала „Новый мир“:

1. Михаил Александрович Шолохов — член редколлегии

2. Константин Александрович Федин — -’’- (т. е. член редколлегии. — В. О.)

3. Валентин Петрович Катаев — чл. редколлегии и зав. отд. прозы

4. Александр Юльевич Кривицкий — чл. редколлегии и зав. отделом критики и публицистики.

А. Ю. Кривицкий <—> член Союза Советских Писателей, публицист. Автор нескольких публицистических книг. В течение ряда лет — зав. литературным отделом „Красной Звезды“, член ВКП(б) с 1932 г.

5. Борис Николаевич Агапов — член редколлегии и зав. отделом Науки и Техники.

Б. Н. Агапов <—> член Союза Советских Писателей, лауреат Сталинской премии I-й степени, пожалуй, лучший среди писателей знаток нашей промышленности. Автор многих сотен очерков и ряда книг о строительстве в годы пятилеток. Широко связан с научными кругами. Беспартийный.

6. Александр Михайлович Борщаговский — член редколлегии и зав. отделами искусства и литературы народов Советского Союза.

А. М. Борщаговский <—> член Союза Советских Писателей. Критик, литературовед и театровед. Автор нескольких книг по истории драматургии. Знаток украинской литературы. Член ВКП(б) с 1940 г.

Мы считаем, что в этом составе Редколлегия будет иметь реальный рабочий характер и просим ее утвердить».^[7]

К слову, из старого состава редакции Симонов оставил Дроздова, занимавшегося редактурой прозаических вещей.

Приступив к обязанностям главного редактора, Симонов без промедления стал изучать портфель редакции. Буквально за месяц он проработал тридцать с лишним рукописей и по всем ним уже в начале ноября 1946 года дал свои замечания и указания.

Что Симонов отобрал для публикаций в первую очередь? Пьесу Леонида Леонова «Золотая карета», рассказ Андрея Платонова «Семья Иванова», драму недавно погибшего Дмитрия Кедрина «Рембрандт» и стихи Арсения Тарковского, Семена Кирсанова, Вероники Тушновой и Ксении Некрасовой.

Правда, по всем этим вещам у него возникли свои поправки и предложения.

«Пьесу оставить в набранном виде, впредь до приезда Леонова, — продиктовал он своим сотрудникам по поводу „Золотой кареты“. — Основная линия необходимых, на мой взгляд, исправлений: Смягчение приниженности и бедности Марьи Сергеевны именно как председательницы Горсовета. Изменения по линии Березкина. Надо его сделать, во-первых, не кадровым военным, для которых демобилизация — почти трагедия, а, скажем, командиром запаса, бывшим начальником МТС, возвращающимся на ту же работу и приехавшим в городок во время отпуска по демобилизации. В отношении Тимоши он должен чувствовать необходимость помогать своему ослепшему бойцу. Берет он его не на простор дорог, где они будут бороться со злом, а на свою же работу, в ту же МТС, где они тоже будут бороться и где тоже есть зло, как и всюду. По линии Якова что-то надо сделать для того, чтобы он был немножко симпатичнее и интеллектуальнее; иначе слишком уж горькое чувство рождается оттого, что Марька, бросив Тимошу, сразу же идет за ним: в этом сказывается только плоть, и больше ничего. Дальше, сцена с колхозниками нуждается в исправлениях, а может быть и в сокращениях. Вождение тракториста-жениха и торговля за него, — в этом есть что-то от торговли за племенного быка. Этот налет надо убрать. В ремарках надо снять невероятную нарочитую мрачность пейзажа и интерьера. Если бы Леонов захотел и смог сделать все это или что-то другое по деталям, то пьеса была бы во многом просто замечательной».^[8]

А вот что Симонов написал после прочтения драмы Дмитрия Кедрина «Рембрандт»:

«Драма очень хорошая, стихи хорошие и, мне кажется, если не думать о формальном методе, что это Рембрандт, а, скажем, не Брюллов или Суриков, то вопрос об искусстве и вопрос о взаимоотношении художника и народа разрешены в этой драме очень правильно.

НАДО ЕЕ ДАТЬ ПОЧИТАТЬ ЧЛЕНАМ РЕДКОЛЛЕГИИ И СОТРУДНИКАМ „НОВОГО МИРА“.

Я бы ее напечатал в одном из ближайших номеров с маленьким предисловием о Кедрине, о его работе, о гибели и о том, что это его посмертное произведение, над которым он работал долгие годы.

В ПОРТФЕЛЬ ПЕРВОЙ ОЧЕРЕДИ.

Вызвать в „Новый мир“ жену Кедрина, узнать ее адрес через Союз. При всех обстоятельствах ПОДПИСАТЬ С НЕЙ ДОГОВОР и выписать 20 %.

Отправить в издательство „СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ“ т. Ярцеву бумажку по вопросу о том, чтобы эту драму включили в посмертный сборник Кедрина».^[9]

Симонов не возражал против принятия редакцией также повести Владимира Лифшица «Петроградская сторона». Но он считал, что это произведение более других нуждалось тем не менее в серьезной редактуре.

«Повесть в основном удачная, — признался писатель. — Самое лучшее в ней и в наши дни волнующее — это то, как юноша в условиях войны становится солдатом и мужчиной.

В повести есть ряд излишних литературных гладкостей, шаблонных фраз, излишне мягких переходов от куска к куску, которые можно было бы резче порвать — это было бы лучше.

Есть сцены, просто плохо написанные. Такова сцена с немцами, которую нужно убрать. Такова сцена на слете снайперов, которую необходимо оставить, но переписать абсолютно заново, ибо она написана скорописью, с этакой отмашкой от нее и с полным выпадением на этих страницах внутренних ощущений и чувств героев.

С 172 страницы по 199-ю, последние 17 страниц — все не годится. С момента приезда в госпиталь — это какая-то безумная скороговорка, где многое, может быть, и неплохо само по себе, но явно чувствуется необходимость закончить повесть во что бы то ни стало прорывом блокады, а уж размаха на вторую часть повести не хватило и она скомкана на 17 страницах. И точка в ней не найдена, или найдена неверно. С этим надо что-то делать: или искать другую точку раньше и писать вторую часть повести, или переписать весь конец».^[10]

А что Симонов отклонил? «Производственный» роман Вячеслава Лебедева, который до этого писал книги в основном о Гражданской войне и о Фрунзе, стихи Льва Ошанина и Сергея Острового, пьесу Владимира Соловьева «Секрет Победы»... После прочтения рукописи Лебедева о послевоенном восстановлении городов он заявил, что она написана плохо и в ней нет ни характеров, ни настоящего человеческого разговора. Несмотря на «полезную идею», по его выражению, печатать повесть он категорически отказывался.

К слову, из прозы Симонов чаще всего заворачивал вещи почвеннического направления, даже хорошего качества. Скажем, летом 1947 года он отклонил одну из рукописей Ефима Пермитина. «К сожалению, — сообщил ему Симонов, — я принужден отказаться от печатания Вашей вещи в „Новом мире“. Беда заключается в том, что с одной стороны эту вещь нельзя назвать ни повестью, ни романом, ни чем-то цельным, где бы Вы с такой силой живописали картины деревни, что можно было бы это печатать в журнале, вне зависимости от насущных, повседневных интересов нынешнего времени, вне зависимости от того, что читателям хочется узнать о деревне именно сейчас и именно о деревне, которая существует сейчас.

С другой стороны, — а, пожалуй, это обратная сторона того же самого, — то, что я прочел, это ведь не очерки нынешнего дня, не очерки, которым можно простить отсутствие целости картины, целости судеб героев за их злободневность, за то, что они схватили в поле зрения какие-то сегодняшние минуты жизни, сегодня дорогие глазам читателя».^[11]

В прозе для Симонова ориентирами (с некоторыми оговорками) служили Александр Бек, Василий Гроссман, Вениамин Каверин, Валентин Катаев и, конечно же, Илья Эренбург, который, правда, в ту пору сохранял верность журналу «Знамя» (из «знаменосцев» Cимонову еще была относительно близка Вера Панова). Да, он одно время пригрел и Михаила Бубеннова, но не потому, что ценил его прозу. Тут уже была чистая политика. Симонов знал, что такую литературу выделял лично Сталин.

А вообще Симонов очень мечтал о том, чтобы «Новый мир» при нем стал журналом номер один. Но для этого надо было журналом заниматься день и ночь. А он к этому оказался не готов. Ему хотелось и что-то свое успеть пописать, и порулить в Союзе писателей, и вдоволь насладиться жизнью. «Мне нравятся его аппетиты, — заметил как-то Лидии Чуковской Борис Пастернак. — Остальные хотят только ЗИС, а этот (имелся в виду К. Симонов. — В. О.) — и Америку, и Японию — ненасытимо».^[11]

Текущими журнальными делами Симонов поручил заниматься Александру Кривицкому, с которым в войну служил в газете «Красная звезда». Давая ему в 1945 году рекомендацию в Союз писателей, раскрыл одну тайну — что именно Кривицкий очень часто писал для главной военной газеты страны передовицы. «Это, — подчеркивал Симонов, — были лучшие передовые, написанные за время войны. Особенно это относится к передовым „Красной звезды“ периода обороны Москвы и обороны Сталинграда. Эти передовые в ряде случаев звучали силой не меньше, чем публицистические <—> статьи того же времени».^[13]

В «Новом мире» Кривицкий в первую очередь должен был следить за идейностью, а уже потом за художественностью принятых к печати рукописей.

Илья Эренбург еще в январе 1947 года предупредил пошедшую работать к Симонову Лидию Чуковскую: «Симонов думает, что его журнал чем-нибудь будет отличаться, — напрасно. Будет та же серость. Ничего не дадут: вот ведь и Платонова не дали напечатать. Рассказ Платонова для Платонова — не лучший, но в журнале — из лучших... То же и со стихами станет».^[14]

Так оно и оказалось. Симонов отверг стихи Пастернака из романа о Живаго, но предложил печатать Сергея Васильева и Михаила Луконина. Ему главное было не уровень высокий выдержать в журнале, а «тиснуть» нужных людей. «Мое положение особенно трудное», — жаловался Симонов Лидии Чуковской. Он говорил: «Многие не любят меня, считают, что я вознесен не по заслугам и пр. И будут делать мне пакости. Но мне не могут пока — так будут крыть людей, которых я печатаю в журнале. Это мешает мне быть особенно смелым. А зато другие будут в обиде, что я не такой смелый…»^[15]

Чуковская не смирилась с осторожностью Симонова. 28 апреля 1947 года она сообщила Симонову: «Разумеется, рассказывая Вам обо всей, с моей точки зрения, неправильной и ложной системе поведения А. Ю. (Кривицкого. — В. О.), я ни на минуту не рассчитывала, что в результате моего рассказа Вы отстраните его от работы в журнале; прочность Ваших дружеских и рабочих с ним связей известна достаточно хорошо; но я, признаться, надеялась, что эта прочность не помешает Вам быть справедливым и Вы найдете ясное и громкое слово, которое даст всему свое название, все поставит на место и все разрешит. Оказалось не так. Что ж поделаешь, верно, Вам иначе нельзя. А жаль: в моих спорах с т. Кривицким я и по-человечески и принципиально права — не менее права, чем Вы в Вашем споре с Ермиловым, — и, в сущности говоря, это тот же самый спор — о чести и достоинстве литературы и литераторов».^[16]

Но Симонов по этому поводу сильно не переживал. Он готовился к новому триумфу. В мае 1947 года у него появилась возможность поговорить о «Новом мире» лично со Сталиным. Он доложил вождю о трудностях в работе журнала. И случилось небывалое: Сталин согласился увеличить объем издания, штат, зарплаты. И главное: вождь разрешил Симонову напечатать в «Новом мире» большую подборку рассказов загнанного в угол Михаила Зощенко, которые до этого отверг Жданов (Симонов в итоге включил Зощенко в сентябрьский номер журнала).

К слову, после встречи со Сталиным различные ведомства получили массу указаний посодействовать журналу «Новый мир». В августе 1947 года эти указания были оформлены в распоряжение Секретариата Президиума Верховного Совета СССР. А почему не в виде постановления того или иного ведомства или Совета Министров СССР? Да потому, что журнал выпускался на базе издательства «Известия», которое подчинялось хозяйственным и финансовым службам высшего органа советской власти. «Новому миру» разрешили увеличить объем каждого номера с 12 до 18 печатных листов, довести штат сотрудников журнала до 22 человек и разрешить авторам выписывать под будущие произведения крупные авансы. Кроме того, решился вопрос и о новых зарплатах. Симонову положили 2 тысячи рублей, трем штатным членам редколлегии — по 1800 рублей, а заведующим отделами — по 1200 рублей.

Вообще конец 1947 — начало 1948 года стали переломным для редакции «Нового мира» временем. В журнал зачастили мэтры и прежде всего считавшие себя классиками Федор Гладков и Всеволод Иванов. Свое будущее с журналом захотел тогда связать и выдвинувшийся сразу после войны Михаил Бубеннов. Естественно, стала рваться в «Новый мир» и провинция. Вспомним хотя бы жившего тогда в Хабаровске Василия Ажаева. Ну и конечно, выстроился в очередь и молодняк. В общем, у Симонова появилась возможность выбора, что ставить в номер.

 

 

Стул третий, приковавший Симонова к пьесе

 

Заняв сразу несколько должностей, Симонов не собирался прерывать свою творческую работу. Он задумал, в частности, несколько пьес, но в первую очередь решил сосредоточиться на пьесе «Русский вопрос». О смысле этой работы писатель осенью 1946 года подробно рассказал главному редактору журнала «Советская литература» Ивану Анисимову.

«Название („Русский вопрос“. — В. О.), — сообщил Симонов, — условное, возможно, что оно и останется, но не исключена возможность, что придется его менять. Это связано с окончательным жанром пьесы, который выясняется в процессе работы.

Первоначально пьеса была задумана мною как сатирический памфлет, но в ходе работы в ней выявляется все больше бытовых и драматических элементов.

Задача пьесы — показать ту кухню американской реакционной прессы, в условиях которой готовятся всякого рода антисоветские „утки“, измышления и кампании.

Круг действующих лиц — американские газетные короли типа Херста или Патерсона, их окружение, крупные журналисты и мелкие репортеры, в общем, газетный мир Америки.

Место действия пьесы — Нью-Йорк.

Время действия — примерно время, совпадающее с моей собственной поездкой в Америку, то есть весной и летом этого года.

Трудно в нескольких словах рассказать сюжет пьесы, но в общем он сводится к тому, что очень прославившийся в военное время военный корреспондент, когда-то в начале войны работавший в левой газете, а потом перешедший работать в крайне правый концерн, бывший во время войны в России и написавший о ней хорошую книгу, сейчас, после войны, выдвигается хозяином как кандидат на то, чтобы поехать снова в Советский Союз и на этот раз написать новую книгу о Советском Союзе, но абсолютно реакционную и составленную по заранее заготовленному плану.

После ряда перипетий он едет. Этим кончается первое действие.

Второе действие начинается с того, что этот заблудившийся, но все-таки объективно честный американский интеллигент, вернувшись из СССР, решает писать объективную книгу. Он тайно пишет эту книгу, еще никому не сообщая об этом, и когда, наконец, эта книга кладется на стол редактору, происходит небывалый скандал. На этом кончается второе действие.

Содержание третьего действия сводится к тому, что автор книги пытается использовать все возможности, чтобы хоть как-нибудь выпустить ее, но условия послевоенной Америки таковы, реакционный государственный террор таков, что для него все кончается полным крахом, в конце концов, даже уничтожением рукописи и потерей всякой работы. Все это связано с целым рядом других боковых линий, но суть пьесы именно в вышеизложенном.

Быть может я ее закончу в середине ноября, но так как я привык к точности, а у меня сейчас плохо со здоровьем и я могу лечь в больницу, то предпочитаю поставить сроком сдачи этой пьесы 1-ое декабря».^[17]

Работу над пьесой Симонов завершил раньше первого декабря, и она успела попасть в декабрьской номер журнала «Звезда».

Первой за постановку пьесы «Русский вопрос» взялась в Московском театре им. Ленинского комсомола Серафима Бирман. Симонов исправно ходил на все первые репетиции. Ему показалось, что Бирман упустила многие важные детали. 27 февраля 1947 года он специально встретился с труппой театра, чтобы высказать свои замечания. Но Бирман приняла далеко не все его упреки.

Дальше работа над спектаклем в Театре имени Ленинского комсомола продолжалась уже без Симонова. Писатель был включен в состав парламентской делегации и в марте вылетел почти на целый месяц в Англию.

В отличие от прежних заграничных путешествий Симонов об этой поездке подробных воспоминаний не оставил. Почему — это отдельный вопрос. Но что тут следовало бы отметить? Неформальным главой советской делегации был новый секретарь ЦК ВКП(б) Михаил Суслов, которому тогда поручили курировать в партии международные отношения, но одновременно ему было разрешено активно влезать во внутренние дела и в вопросы пропаганды и культуры. Неизвестно, как воспринял Симонов Суслова в той поездке. Но есть основания полагать, что Суслов во время путешествия в Англию и по Англии очень внимательно присматривался к Симонову, и его интересовало все: как писатель одевался, как вел себя на официальных приемах и в гостинице, как отвечал на вопросы англичан и т. д. Но остался ли он доволен Симоновым?

Вскоре после возвращения в Москву Симонова позвали на премьеру «Русского вопроса» в Театр им. Ленинского комсомола. А потом он получил приглашение уже в Театр им. Моссовета (там его пьесу поставил Юрий Завадский).

Как говорили, Кремль был доволен. Не случайно Симонову потом за пьесу «Русский вопрос» присудили Сталинскую премию первой степени.

Не дожидаясь театральных премьер, Кремль дал указание экранизировать пьесу. Режиссером начальство назначило Михаила Ромма. Его же Симонов и власти попросили написать литературный сценарий.

Симонов, кстати, очень внимательно следил за всеми этапами экранизации и постоянно давал киноаппаратчикам и съемочной группе советы. Сохранилось его письмо, направленное в начале съемок заместителю начальника Агитпропа ЦК Александру Еголину, который одновременно возглавлял худсовет в Министерстве кинематографии. Симонов писал:

«Многоуважаемый Александр Михайлович!

Автор сценария и постановщик фильма „Русский вопрос“ Михаил Ильич Ромм познакомил меня с пробами актеров.

Я считаю своим долгом высказать Вам свою авторскую оценку этих актерских проб.

1. Смит. Из пяти или шести показанных проб меня до конца не удовлетворяет ни одна, но лучшая из всех имеющихся в наличии — это проба актера Московского Художественного театра МАКАРОВА. Из того, что я видел, мне думается, он будет наиболее правдивым и жизненным Смитом.

2. Из двух проб на роль Гульда я категорически возражаю против назначения на эту роль ШПРИНГФЕЛЬДА, который абсолютно не подходит для этой роли ни внешне, ни, как мне кажется, внутренне. У Шпрингфельда получается не крупный нео-фашист, каким должен быть Гульд, а мелкий гангстер, к тому же, по внешности, — южно-американского происхождения.

Второй исполнитель роли Гульда — НАЗВАНОВ, как мне кажется, несравненно больше подходит к этой роли, чем Шпрингфельд.

3. Единственная проба на роль Макферсона — проба АСТАНГОВА — очень неудачна. Астангов — прекрасный актер, но, мне кажется, что играть Макферсона — это не совсем его дело.

Я бы на эту роль настоятельно рекомендовал взять лучшего из исполнителей роли Макферсона во всех спектаклях, которые я видел, артиста ПОЛИЦЕЙМАКО из Ленинградского Большого Драматического театра.

4. Из трех проб актеров на роль Мерфи мне кажется безусловно лучшей проба актера ТЕНИНА. Он единственный из трех похож на Мерфи, такого, каким я его себе представляю и таким, какими, примерно, бывают подобные люди в действительности.

5. Проба КУЗЬМИНСКОЙ на роль Джесси меня удовлетворяет.

6. Из трех проб, которые я видел на роль Мег, для меня лично безоговорочно лучшей является проба БАРАБАНОВОЙ, которая создает образ маленькой, несколько смешной внешне, но внутренне сильной женщины.

У ГОШЕВОЙ больше страданий, что совсем не нужно в этой роли, и меньше силы, чем как раз нужно в этой роли.

Мне совершенно не понравилась очень хорошо актерски сделанная, но совершенно холодная проба СУХАРЕВСКОЙ.

7. Мне не понравилась ни одна из проб на роль Харди: все они абсолютно не соответствуют образу Харди, такому, каким я его вижу.

Я бы посоветовал попробовать артиста ШАТОВА из Театра Ленинского Комсомола.

Вот некоторые мои авторские соображения, которые я просил бы в известной мере учесть при обсуждении проб. Оговариваюсь, что пробы я смотрел неделю назад и, возможно, некоторых новых, сделанных за этот промежуток времени, не видел и, следовательно, о них не могу судить».^[18]

Что тут еще важно? Перед началом работы над фильмом по пьесе «Русский вопрос» Симонов неожиданно был вызван в Кремль. Так состоялась его первая личная встреча со Сталиным. Это произошло 7 мая 1947 года.

Вместе с Симоновым к вождю позвали Фадеева и еще несколько писателей. В первую очередь речь в Кремле зашла о Сталинских премиях. Вождь коснулся также вопроса реорганизации «Литературной газеты».

Напоследок вождь показал Фадееву и Симонову несколько листов о деле профессоров Клюевой и Роскина, которые рассказали о созданном ими противораковом препарате американцам, чем вызвали гнев вождя. Сталин предложил обоим подумать о написании романа. Симонов на свою голову посмел высказать собственное мнение. Он сказал, по его собственному воспоминанию незадолго до кончины, это скорее тема для пьесы. Ему бы тогда добавить, что надо будет поискать автора для этой пьесы — чтоб никто не подумал, будто эту пьесу станет сочинять именно он.

Напомню: сам Симонов в то время доканчивал повесть «Дым отечества».

 

 

Я ИЩУ ПРАВДУ

Так рассуждал Симонов, когда писал повесть «Дым отечества»

 

В ноябре 1947 года Константин Симонов у себя в журнале «Новый мир» напечатал свою новую повесть «Дым отечества». Она писалась, с одной стороны, под впечатлением первых послевоенных поездок писателя по Европе и Америке, а с другой стороны, как бы выполняла социальный заказ власти. Вспомним, что́ тогда происходило в стране. Недавние союзники по борьбе с гитлеровской Германией вдруг объявили нам холодную войну. Наша пропаганда в ответ начала всячески обличать Запад и осуждать любое подражательство иностранцам.

Симонов, естественно, осознавал, какое значение его новой вещи будет придаваться в верхах. Поэтому еще в начале работы над повестью он попытался заручиться поддержкой Агитпропа.

7 февраля 1947 года писатель счел необходимым обратиться к начальнику Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Георгию Александрову. Он писал:

«Посылаю Вам два варианта отрывков из моей повести „Дым отечества“. Лично мне кажется, что цельней и интересней был бы второй вариант; кстати, он и не нуждается, по-моему, в сокращении. Если Вы остановитесь на первом варианте, то его можно сократить страницы на полторы — на две.

Прилагаю проект аннотации.

В повести „Дым отечества“, над которой я сейчас работаю, рассказывается о Петре Семеновиче Басаргине, молодом человеке, советском интеллигенте, который провел бо́льшую часть войны офицером на фронте, а впоследствии, в 1944 году оказался в длительной заграничной командировке.

В повести описывается возвращение Басаргина на родину, его чувства и мысли, рождавшиеся у него от сопоставления двух миров и систем: нашего социалистического мира и мира капитализма, с которым он до поездки был знаком только понаслышке.

Предполагаемый отрывок является одной из глав первой части повести.

Прошу прощения за то, что посылаю невыправленный экземпляр. В случае, если материал Вам пригодится, — сразу, вместе с сокращениями и существенной правкой, сделаю заодно и всю техническую».^[19]

Ответил ли Симонову главный пропагандист компартии, и если да, то что именно, пока выяснить не удалось.

А в мае 1947 года Симонов вместе с рядом других писателей был вызван к Сталину. И на той встрече в Кремле власть дала художникам новый социальный заказ — осудить ту часть интеллигенции, которая увлеклась преклонением перед Западом. Помощник главного партийного идеолога Андрея Жданова — Александр Кузнецов — потом даже снабдил Симонова материалами по делу профессоров Клюевой и Роскина. И перед писателем встал вопрос: что́ ему делать — браться за новую тему или все-таки сначала дописать начатую повесть. «…Я, — рассказывал он позднее в книге „Глазами человека моего поколения“, — сидел над повестью „Дым отечества“, которой я решал, как умел, проблемы противостояния подлинного советского патриотизма патриотизму поверхностному, квасному, связанному с самохвальством и неприятием всего чужого только потому, что оно чужое <…> Увлеченный этой работой, которую я делал вдобавок на лично пережитом, выстраданном материале, я меньше всего хотел прерывать ее посередине…»^[20]

Черновой вариант повести «Дым отечества» у Симонова был готов в конце июля 1947 года. Сам писатель несколькими месяцами позже пояснил, что́ у него получилось. «Сюжет повести очень прост, — признался он, — его можно рассказать в двух словах. Герой повести — человек до войны гражданский, интеллигент, во время войны — офицер, в ходе войны попадает за границу, на заграничную работу, и через полтора-два года после войны возвращается к себе на родину, в те места, где он жил до войны. Действие повести проходит на протяжении 18 часов, — немножко меньше суток и все сводится к тому, что он приезжает, видит окружающее, разговаривает со своей сестрой, ее мужем, со своей матерью, со своим братом и со своей женой на разные темы. Вот, в сущности, и всё. А внутреннее содержание этой повести, какое я в нее вкладывал — это сравнение двух миров, двух идеологий, двух систем в душе человека, его мыслях и выводы, которые он из этого делает, — конечно, не в порядке письменных выводов, а в порядке душевных выводов. Вот, в сущности, все, что есть в повести».^[21]

Первым читателем чернового варианта «Дыма отечества» стал заместитель Симонова по журналу «Новый мир» Александр Кривицкий. Писателю было важно узнать не то, как этот опытнейший журналист расценит художественные качества его произведения (Кривицкий никогда слова не чувствовал), а во всем ли написанное им соответствовало новым установкам власти (а в плане политики чутье Кривицкого никогда не подводило).

Первый разговор о повести «Дым отечества» у Симонова с Кривицким состоялся 8 августа 1947 года. По просьбе писателя эта их беседа стенографировалась. Приведу фрагмент того разговора. Но сначала несколько пояснительных слов о героях повести, иначе сложно будет понять фрагмент стенограммы.

Итак, главный герой Симонова — Петр Басаргин. В войну он был командиром противотанкового артиллерийского дивизиона. На фронте Басаргин встретил свою любовь — медсестру Катю, которая родила ему сына. Но в 1944 году его направили за границу. Он успел поработать во Франции, Германии, Голландии и Америке. И его неприятно удивило, что там, за рубежом, о нас знали мало и судили о нас неверно. Поэтому в повести много противопоставлений (или сопоставлений) буржуазного с социалистическим. Басаргин вернулся в Россию. Но и тут все оказалось непросто. Люди недоедали. Многим негде было жить. А главный конфликт повести определило столкновение Басаргина с шурином — мужем родной сестры Григорием Фаддеевичем Кондратовым, у которого на первом месте оказались не интересы Родины, а личная обустроенность. Еще в повести Симонова фигурировал Шурка — брат его жены, вернувшийся с фронта без руки.

Теперь читаем фрагмент стенограммы:

«СИМОНОВ. Недостаточно мотивировано для читателя, почему шурин уходит на войну и в чем здесь проявляется секрет для решающего объяснения Шурки насчет „патриотизма щей“. Достаточно будет, может быть, после этого Басаргину сказать приблизительно следующее:

„Басаргин улыбнулся и подумал, что может быть Шурка все-таки еще молод, и не стоило бы спорить с ним. А на самом деле все, конечно, гораздо серьезнее «патриотизма щей», и он задумался о том, что же все-таки толкнуло такого человека, как Григорий Фаддеевич, на войну? Он не хотел жить здесь и не хотел жить у немцев. Он был врагом и тут, он был врагом и там. И в это время чувство против немцев стало сильнее чувства против нас“.

КРИВИЦКИЙ. Я продолжу говорить о Григории Фаддеевиче. В той характеристике, которая дана ему в этой вещи, есть одна опасность. Дело в том, что когда люди оглянутся вокруг себя, они увидят, что Григорий Фаддеевич — это не бронтозавр, это не такое уж редкое исключение, и допустить ту блокировку, что он якобы один — этого нельзя и не интересно. Но вместе с тем тогда и задача художника вырастает и делается значительней: есть такие люди, их относительно много, это не исключительный какой-то тип, а это тип в какой-то степени социальный и представляет какое-то зло нашего сегодня.

СИМОНОВ. А не есть ли это старый враг нового типа? Так сказать, нового по времени типа?

КРИВИЦКИЙ. Если отнестись к нему более снисходительно, тогда это человек из той группы людей, о которых говорил Иосиф Виссарионович и которых мы знаем. Это человек, не освободившийся от власти тех привычек, которые привил капитализм людям.

СИМОНОВ. И в то же время это нео-кулак, в данном случае на строительстве, а такие люди есть и в деревне: люди, которым показалось, что на почве повышения ценностей всяких житейских благ они могут стать хозяевами за счет государства.

КРИВИЦКИЙ. Здесь крайне важно обратиться к одному знаменитому сочинению Ленина и отнюдь не для того, чтобы цитировать, а просто потому, что это, с одной стороны, снимет какие-то муки, связанные с определением того, что это за человек, и, с другой стороны, углубит его характеристику.

Ленин говорил: Разогнать в Москве Сухаревку — это самое простое дело: для этого довольно роты красноармейцев. Но уничтожить Сухаревку в душе человека — это очень сложное дело. Самое сложное — это сила привычки, которая привита капитализмом.

Вот у Григория Фаддеевича в душе Сухаревка.

Басаргин — коммунист, который изучал Ленина, занимался, и ничего ужасного, если он, без упоминания о том, что это Ленин говорил, — вспомнит.

СИМОНОВ. Басаргин может быть и вспомнит когда-то поразившую его фразу Ленина.

КРИВИЦКИЙ. И там рядом идет кусок, объясняющий, что такое страшная сила привычки.

СИМОНОВ. Важно очень подчеркнуть момент возрастной и то, что у меня не совсем удачно сформулировано с деревом, которое еще сильно́: корни есть, а семян уже нет, и подчеркнуть крепость семьи, так, как понимает ее Басаргин, и распад семьи, так, как ее понимает Григорий Фаддеевич. <…>

Я ищу правду. Правда мне дорога еще потому, чтобы никто не мог бы мне плюнуть в морду, что вы лакировщик и так далее».^[22]

Тут бы Кривицкому и помочь Симонову найти эту правду и подсказать, как лучше эту правду следовало выразить. Но он свою задачу видел в другом: уговорить шефа снять, по его мнению, скользкие места. Скажем, ему не понравилась сцена разговора Басаргина с бывшими фронтовиками, пошедшими после войны учиться в институт. И он советует исключить одно место, где Басаргин спрашивает насчет его соучеников (соучеников Шурки. — В. О.), не хвастаются ли они своими орденами и не желают ли «получить от профессуры индульгенции». И Симонов ведь с ним соглашается, признает, что это дешевка.

В середине беседы Симонов спросил своего зама, нравится ли ему разговор с матерью насчет понятий «индивидуализм» и «социализм». Кривицкий ему ответил:

«Это здорово. Затем эпизод с командующим, другом отца, не выразителен. Я даже удивлен. Ты же так хорошо знаешь этих генералов. У тебя тут друг отца прищелкивает каблуками и поворачивается к командиру дивизии, потом бесконечно поворачивает свое лицо то туда, то сюда. И там какое-то пустое это место, не видать этого командующего, что храбрый он. Тут надо было бы этому командующему сказать два-три слова, на которые Шурка в тот момент не обратил внимания, а сейчас, освещенные разговором матери и брата о том, что это — товарищ его отца, — эти слова командующего прозвучали бы для Шурки иначе и были бы для него полны особого смысла.

В самом конце есть такое место, где Басаргин размышляет и говорит Кате о реализме и о романтике, о том, что она и мы — реалисты и романтики. Что это правильно — конечно, но ввиду того, что это очень явственно перекликается со всеми программными литературными выступлениями А. А. (Жданова. — В. О.), я не знаю, может быть, я их так хорошо запомнил, но меня это резануло. Может быть, не стоит.

СИМОНОВ. Может быть, не надо это в такой формуле давать, но когда он говорит ей: „мы с тобой романтики“, это очень важно, это нужно обязательно оставить».^[23]

В той же беседе с Кривицким Симонов несколько раз подчеркивал, что он очень не хотел бы, чтобы Басаргин получился как какая-то формула. Он стремился к другому — показать в повести не какую-то лишенную живых черт функцию, а живого человека.

Однако Кривицкий ему в этом деле оказался плохим помощником. Он все свел к политике. Кривицкого волновало только одно: можно ли считать Басаргина настоящим коммунистом или нет.

По-хорошему, Симонову следовало повесть «Дым отечества» еще пару раз переписать. Но тут Кривицкий сделал ему медвежью услугу. Он объявил писателю, что его еще неотделанный «Дым отечества» — «это роман мысли».

И ведь Симонов поверил Кривицкому. Или захотел в это поверить.

В журнале новую повесть Симонова поставили в одиннадцатый номер. Но литначальство решило еще до выхода номера обсудить эту вещь по верстке.

Заседание секции прозы Союза советских писателей состоялось 23 февраля 1947 года. Все Симонова в основном хвалили. Ему пропели дифирамбы Лазарь Лагин, Александр Бек, Илья Нусинов, Владимир Савич, Рувим Фраерман.

Свои восторги выразил и закаленный боец идеологических битв Илья Эренбург. Он сказал, что эта вещь не о дыме отечества, а о свете отечества и о дыме отечества.

К слову, почти все выступавшие делали акцент на том, как в «Дыме отечества» отразилась борьба с низкопоклонством. Эренбург заявил, что Симонов показал противостояние нас и Америки очень благородно. «По существу, это вещь борьбы, — признался он, — вещь очень страстная, написанная в трудное время и защищающая наше государство и наши идеи, и очень благородные традиции настоящего интернационализма, в отличие от этих блинов и проч., потому что она поднимает наши ценности на их должную высоту. Речь идет о защите высшего мира не потому, что корнфлекс американский, а блины русские. Не об этом написана вещь».^[24]

Однако настоящая проза — это не только битва идей. В конце концов, для изложения идей есть монографии и публицистика. А проза должна отталкиваться прежде всего от человека.

У Симонова многое шло от придуманного им Басаргина. Но насколько у него получился этот образ?

Даниил Данин утверждал, что писатель добился нового успеха. «В Басаргине я узнаю́, в общем, ту линию основного героя Симонова, — заявил критик, — которую он вел на протяжении всего своего творчества, начиная с времен войны или с последних предвоенных лет, когда он начал писать пьесы. Басаргин — это человек такого же поколения, что Сабуров, Петров, Луконин и другие герои Симонова, с различием в возрастах. И мне кажется, что „Дым отечества“ является большим шагом вперед в творчестве Симонова вот в каком отношении. Симонов всегда ставил перед собой, как главную задачу — это подвергнуть своего героя испытанию временем. Он не столько хотел показывать нам внутреннее развитие героя и рост его личности, сколько хотел показать, что <—> вот мой герой, обладающий такими-то и такими-то моральными качествами, находящийся на таком то уровне сознания, этот герой в своей практической деятельности, в своих суждениях о жизни, в своем отношении к другим людям — он годится в герои нашей эпохи, годится в строители, годится в воины».^[25]

Данина во многом поддержал ведший обсуждение Константин Федин. Он назвал Басаргина «типическим героем нового склада» и «думающим героем».

После выхода номера «Нового мира» с «Дымом отечества» Симонов ждал своего выдвижения на очередную Сталинскую премию. Ему стало известно, что его повесть понравилась даже главному партийному идеологу Андрею Жданову.

В партаппарате появилась идея отметить «Дым отечества» в новой газете Агитпропа «Культура и жизнь», и начали подыскивать автора для хвалебной рецензии. Восторженную статью вызвался написать консультант Управления пропаганды и агитации ЦК и литкритик по совместительству Борис Рюриков. Но, пока Рюриков собирался с мыслями, Жданов вдруг дал команду прямо противоположного толка: разругать новую повесть Симонова.

За исполнение заказа взялся завсектором литературы ЦК ВКП(б) Николай Маслин. А этот партаппаратчик уж постарался: он с удовольствием в своей статье размазал давно его раздражавшего писателя.

Статья Маслина под названием «Вопреки правде жизни» вышла в газете «Культура и жизнь» 30 ноября 1947 года. Партийному рецензенту очень не понравился главный герой повести — бывший фронтовик Басаргин, который после поездки в Америку признал «отдельные положительные стороны американской техники и быта». Маслин недоумевал: какой Басаргин патриот? В герое Симонова он увидел «резонерствующего интеллигента, наделенного чертами, отнюдь не характерными для советского патриота». В конце статьи Маслин утверждал: «„Дым отечества“ — произведение, в котором правильный творческий замысел писателя не получил полноценного художественного воплощения; содержанием его стала не социалистическая действительность в ее конкретности, а условное отражение эпохи. Герои его — люди ограниченного мира, а не полноценные люди нашего времени, строители новой жизни, для которых самым сокровенным чувством является любовь к социалистической отчизне».^[26]

Позже выяснилось. «Дым отечества» не то чтобы вызвал полное неприятие у главного читателя страны, у Сталина. Но вождь тогда ждал от Симонова совсем другой вещи — пьесы на материалах так называемых судов чести. А «Дым отечества» был все-таки о другом.

Симонов потом попробовал объясниться со Ждановым. Но главный партийный идеолог от прямого разговора с писателем уклонился. Он дал понять, что власть пока крест на писателе ставить не собиралась. Жданов намекнул, что для выхода из опалы следовало написать на нужную Сталину тему пьесу.

Такой пьесой стала «Чужая тень». Когда сюжет этой вещи у Симонова уже сложился, он собрался в Саратов, чтобы какие-то эпизоды сверить с мнением профессуры тамошнего института «Микроб». Но в один из дней писателя вытащили на встречу в редакцию саратовской газеты «Коммунист». А журналистов более всего интересовало, как воспринял Симонов критику «Дыма отечества». «Хмурясь, — рассказывал присутствовавший на встрече саратовский литератор Григорий Боровиков, — он (Симонов) ответил:

— Роман мне нравится, я буду его дорабатывать. Критику принимаю не всю, а частично».^[27]

Вновь Симонов вернулся к своей повести «Дым отечества» уже после Двадцатого съезда партии, на котором был осужден культ Сталина. Ему предложили подумать о переиздании этой вещи. Он сначала согласился, но потом понял, что кое-что следовало бы заново переписать. Переделкой писатель занялся в отпуске в Сухуми, где у него тогда в Гульрипши имелась своя дача.

22 июня 1956 года Симонов отправил назначенному ему в помощь редактору Николаю Атарову краткий отчет о том, что он сделал с повестью:

«1. Ввел вместо неопределенности отпуск. По-моему, из-за этого, казалось бы простого, но не пришедшего раньше мне в голову дела, очень многое, даже больше, чем можно было ожидать, встало на свое место. Причем не только по сюжету, а и по характеру Басаргина.

2. Разрубил вторую главу на две и, соответственно, дописал обе. Мне кажется, что теперь и тут все встало на свое место, но, пожалуйста, взгляни на это свежим глазом, потому что я тут за эти дни доработался до того, что перестал что-нибудь соображать.

3. Ввел ссору, предшествующую приезду Басаргина и материализовал ее в виде отказа матери столоваться вместе с Григорием Фаддеичем. Особенно не развивал этого, мне показалось ненужным тут детализировать, но с точки зрения накала происходящего, мне кажется и здесь все более или менее стало на свое место.

4. Басаргин и его работа в Америке. Здесь я некоторые вещи уточнил, мне кажется, плотнее поставил Басаргина на землю и в этом смысле выполнил твои советы. Но с точки зрения его ощущения Америки, я некоторые вещи изменить не мог, не потому, что поленился, а потому, что не хочу накладывать сегодняшнее на тогдашнее. Может быть, Басаргин в этом смысле лиричен, тут ты прав, но эта лиричность достоверна, я твердо знаю, что по крайней мере так было со мною, а что́ бы я испытывал сейчас — не знаю, и мне трудно гадать. Поэтому оставляю эту сторону дела так, как есть, снял только некоторые лишние нервы и прибавил деловитости и иронии. Тщательно все взвесил и знаю, что ничего другого сейчас написать не могу.

5. Вставил некоторые вычеркнутые мною места во всех тех случаях, когда был согласен с тобой, что вычеркнул их зря; в большинстве случаев выяснилось, что я с тобою согласен.

6. Прошелся по всей рукописи, борясь с чувствами, с улыбками, с усмешками, с „печально посмотрел“ и с „неопределенно вздохнул“. Результаты тебе виднее».^[28]

В новом виде повесть вышла в том же 1956 году в издательстве «Советский писатель».

 

 

ПЕРЕД БУРЕЙ

Итак: 1948 год Симонов встретил в страшном напряжении. Он понимал, что оказался на волоске. На нервной почве у него на руках появилась экзема, которая не сходила вплоть до 1954 года.

Обдумывая свое новое, угрожающее положение, Симонов стал склоняться к мысли, что ему следовало бы на какое-то время уйти в тень и притаиться. Но это с его громким именем оказалось нереально. Он по-прежнему вынужден был разрываться между Союзом писателей, журналом и собственным творчеством.

 

1

В это время Симонов решил скорректировать свой курс в «Новом мире». Смотрите: весной 1948 года он отвергнул рукописи не абы кого, а Михаила Зощенко и Всеволода Иванова.

«Я, — написал Симонов 8 апреля 1948 года Дроздову, — прочел три рассказа Всеволода Иванова — „Удалец“, „Обычная мысль“ и „Фото на фоне Джунгарских гор“. Мне кажется, что, к сожалению, ни один из них нам для журнала не подходит.

„Обычная мысль“, в сущности, не рассказ, а, по-моему, скорее всего публицистическая газетная полоса, слегка обрамленная беллетристически, но сделанная, на мой взгляд, неудачно, она не вышла.

„Удалец“ рассказ очень искусно построенный, написан очень ненатуральным языком. Как только дело переходит от обрамления, от охоты, написанной хорошо, ко всей дидактической части, встрече с американцем, все начинает сразу звучать фальшиво и надуманно, а главное, беспредельно дидактично.

„Фото на фоне Джунгарских гор“ тоже рассказ, построенный очень неестественно. Сомнительная вся история с заказом фото для американцев. Легкомысленна и неестественная концовка. Все это придумано от начала до конца и не имеет, на мой взгляд, ни малейшей связи с реальной жизнью.

Поэтому ни один из трех рассказов нам не подходит».^[29]

Не принял Симонов и новой пьесы Зощенко. Хотя несколько ранее сам добивался разрешения на публикацию некоторых рассказов опального писателя.

Правда, в случае с Зощенко Симонов решил поиграть в демократию и для начала пропустил рукопись через редколлегию. Давая 14 апреля 1948 года указания своему заму Кривицкому, он сообщил: «Передаю пьесу Зощенко „Здесь вам будет весело“. Прочитал ее внимательнейшим образом, но пометок не делал, ибо, по моему убеждению, дело здесь не в исправлении частных недочетов. Рассуждая с точки зрения не театра, а именно литературного журнала, пьеса, несмотря на ряд забавных мест, с литературной точки зрения мало интересна. Людей, как характеров, нет, а люди, как маски, не настолько гиперболичны и сатиричны, чтобы стать явлением в литературе как маски. Существует вымысел недостаточно серьезный и поэтому литературно слабый. В общем, эта занимательная история, безусловно свидетельствующая об отрицательном отношении автора к капиталистической системе, но она не открывает ничего нового, не вскрывает настоящих больших противоречий, не удивляет нас никакими глубокими соображениями и даже не радует широким сарказмом или гневной сатирой. Это вышучивание, а не бичевание. Допускаю, что на сцене театра, в остроумной постановке может как-то прозвучать и пьеса такого жанра, но печатать ее в журнале, по-моему, не нужно. Прошу прочесть и дать прочитать членам редколлегии».^[30]

Естественно, Кривицкий поддержал шефа и тоже высказался против публикации пьесы Зощенко.

Сложней оказалось с «Повестью о детстве» Федора Гладкова. Первый вариант этой вещи в свое время прочитал Фадеев. Но главному литературному начальнику многое в ней не то что не понравилось, а вызвало категорическое неприятие. Он потребовал как минимум убрать все сцены с описаниями зверств героев.

Новый вариант своей вещи Гладков принес в «Новый мир» весной 1948 года. Симонов повторил прежний трюк и вновь передал рукопись Фадееву. Главный литначальник тянуть не стал. Вскоре он сообщил Симонову:

«Дорогой Костя!

Старик (имелся в виду Федор Гладков. — В. О.), надо отдать справедливость, много поработал над своей вещью. Она значительно улучшилась, стала благородней и, по-моему, печатать ее можно в таком виде.

Тем не менее остался еще излишек зверства и надо приложить усилия — твои и Кривицкого, — чтобы, где только можно, уговорить старика сократить те или иные зверские подробности. Их в общем так еще много, что чем больше удастся изъять, тем лучше для вещи, для автора и для журнала. Обязательно надо уговорить его ужать, убрать ненужные подробности в сцене убийства Серегой жены Агафьи, — там слишком много зверства до болезненности. Не надо так подробно, натуралистически показывать кровь, раны, процесс избиения — это уже не литература. Сцена сама по себе так страшна, что достаточно одной, двух деталей. Посоветуй ему так же — где-то в этих же главах романа — убрать детские рассуждения о мужиках, как только о жестоких зверях, под влиянием то ли этой, то ли подобных сцен.

Немного надо бы убрать также и во второй половине романа, в которой этого, правда, меньше, чем в начале, но над которой он больше в этом смысле не работал и ничего не убрал.

Но вещь, в общем, очень сильная, передай мой привет старику и изложи мое мнение ему».^[31]

Симонов в целом был такого же мнения. 12 мая 1948 года он продиктовал коллегам по журналу: «В связи с нашим принципиальным решением печатать „Повесть о детстве“ Гладкова в ее втором варианте, хочу сказать несколько соображений в плане дальнейшей редактуры. Во-первых, прилагаю копию замечаний Фадеева, с которыми я согласен целиком и полностью, но в дополнение к ним у меня есть еще ряд соображений с точки зрения общей.

1. Детские рассуждения относительно всеобщего зверства мужиков есть не только в первой половине повести, но и во второй, — в обоих случаях они мною отмечены карандашом в экземпляре, — это, по-моему, тоже нужно изъять или переработать эти рассуждения.

2. Во второй части повести есть рассуждения о том, что светлыми душами и хорошими людьми оказались в деревне только заезжие люди. Эта мысль уже во втором варианте не соответствует материалу повести и, вообще, она неверна именно с точки зрения общей оценки сил деревни, даже тогдашней.

3. В разговорах Лукони с мальчиком проходит постоянная нота смирения. Она приемлема для Лукони, но не приемлема в качестве аполитичной ноты, она должна опровергаться. Опровергаться она может двумя путями — и сомнениями, возникающими у мальчика и лирическим отступлением автора, так как Гладков кое-где и делает. Это, по-моему, обязательно. Смирения здесь не может быть, это не реально. С этой точки зрения изменить и сцену, как грузят мешки на Луконю. Во-первых, может быть, ее нужно сделать не такой уж страшной, более короткой хотя бы, а во-вторых, все-таки нельзя, чтобы внутренние выводы были такие, что вот до чего доведены люди, вот в каких зверей они поневоле обратились, ведь, в сущности, они не виноваты, а виновата только жизнь. Это так и в то же время не так — в этом вопросе есть две стороны. Вот второй — гнева на происходящее, возмущения этим — нет, это недостаточно выражено.

4. Непременно, необходимо еще раз подумать над самым началом повести — над вступлением. Сейчас оно, мне кажется, несправедливо сокращено».^[32]

На редактуру повести Гладкова ушло полгода. В печать ее запустили лишь в феврале 1949 года.

Точно так же — весьма тщательно — Симонов подходил и к отбору стихов. Приведу некоторые его указания, данные 5 мая 1948 года завотделом поэзии Софье Мазо, которая впоследствии, после очередного замужества, стала Карагановой:

«По поводу прочитанных мною стихов у меня следующие соображения:

1. У АДАЛИС, по-моему, можно безусловно взять только стихотворение „Неправда и неправда“.

Кроме того, у меня под вопросом „Баллада о Махатме“. Я скорее против нее, чем за нее, окончательной уверенности у меня нет. Надо посоветоваться с Кривицким. <…>

2. Из стихотворений СУЛЕЙМАНА РУСТАМА я, к сожалению, стоял бы за напечатание только одного — „Горе Аракса“, — оно самое лучшее со всех точек зрения. Но и в этом данном случае, хотя и стихи, — следует посоветоваться с МИД’ом.

3. Стихотворение ПЛАТОНА ВОРОНЬКО „Дивоча Гроно“ надо послать членам редколлегии, оно неплохое, но я хотел бы проверить свое мнение о нем. <…>

7. Прочел два стихотворения М. ТЕЙФА. „Судья“ с хорошими строфами, но мрачно и неточно, во всяком случае в переводе. <…>

11. Еще раз перечел „Товарищ“ ВАЛЕНТИНА ТАВЛАЙ. Не знаю, как в подлиннике, — по-русски все-таки очень коряво. Сокращения Ваши не помогли, наоборот, попортили кое-что <…>. Но вообще эту поэму надо перевести заново. Ведь бывает же так, что не вышел перевод; не вышел, может быть, потому, что слишком близкие языки, но Френкель слишком вплотную пошел за подлинником, а надо сделать вольный перевод, потому что тема замечательная, человек, видимо, замечательный и есть замечательные места.

Надо как-то сделать так, чтобы Френкеля не обижать, но в то же время дать, чтобы попробовал вольно перевести кто-то другой, поэма того заслуживает. Это будет честное поэтическое соревнование, Френкель должен понять.

12. Стихи о Греции ГАЛИНЫ МОРОЗОВОЙ, в общем, к несчастью, не вышли; хотя в каждом из них есть хорошие строфы, а в общем как-то все расползается, общё и не точен политический смысл, и вообще все по-настоящему не организовано так, как это должно быть в романтическом публицистическом стихотворении. <…>

13. Перевод первой главы ГОЛОВАНИВСКОГО прочел. Прошу Вас написать записку-примечание, рассказав еще о том, как эта рукопись попала и на каких условиях попала в редакцию, и что нам предстоит решать с ней: каков размер поэмы целиком, в общем, в чем должно состоять решение, и с такой сопроводительной запиской эту поэму дать параллельно всем членам редколлегии. Серьезность темы того требует».^[33]

Повторю: Симонов в 1948 году был уже не столь решительным, как в 1946-м, когда принимал дела в «Новом мире». Он видел, как начала меняться политическая погода. Поэтому в его поступках стало больше осторожности.

Позднее недруги обвиняли Симонова в трусости. Но это не совсем справедливо. Осмотрительность и трусость — это все-таки разные понятия. И если Симонов в ком-то или в чем-то был уверен, он не прятался за чужие спины и брал на себя полную ответственность.

Расскажу об одном случае. В начале осени 1948 года в редакцию «Нового мира» постучался студент Литинститута Бенедикт Сарнов. Он принес какую-то рецензию. Отдел критики журнала предложил начальству поставить этот материал в один из ближайших номеров. И в этот момент Сарнов раскрылся: его, оказывается, еще весной исключили из комсомола. Он обратился к Симонову с покаянным письмом. И как отреагировал писатель? Поставил на Сарнове жирный крест? Нет. Он выяснил все обстоятельства «дела» Сарнова, понял, что бдительная дирекция Литинститута перестаралась, помог человеку восстановиться в комсомоле и самое главное — напечатал его материал. «Я, — написал потом Сарнов Симонову, — глубоко признателен Вам за то, что Вы нашли возможность напечатать мою рецензию, невзирая на обстоятельство, которое могло обрисовать меня с не очень красивой стороны. Я счастлив сообщить Вам, что в настоящее время могу считать себя в значительной мере реабилитированным».^[34]

Отмечу: в условиях 1948 года напечатать в журнале человека, исключенного из комсомола, это был поступок.

 

 

2

Надо сказать, что в 1948 году у Симонова стали нарастать проблемы в аппарате Союза писателей. Там начала формироваться оппозиция его курсу, тон в которой задавал новый секретарь партбюро Анатолий Софронов.

Симонов задумал многоходовку. У него появился план: подать заявление об уходе с поста заместителя генсека Союза писателей. Расчет делался на то, что это заявление будет отклонено, его уговорят остаться, а он это в дальнейшем использует для ужесточения контроля над аппаратом Союза.

Обдумывая этот сценарий, Симонов взялся за личное письмо к Сталину. В одном из черновиков он написал: «Проработав два года, я увидел, что одновременная работа в обоих этих местах (в журнале „Новый мир“ и в аппарате Союза писателей. — В. О.) почти совсем вывела меня из строя как писателя. Я работаю три полных дня в неделю в Союзе <писателей> и три полных дня в журнале. На то, чтобы писать самому, остается один день в неделю — воскресенье».^[35]

Но отправил ли Симонов это письмо в Кремль? Судя по всему, нет.

Однако точно известно, что 31 марта 1948 года он вместе с некоторыми писателями получил приглашение к Сталину на очередной разговор о Сталинских премиях. Возможно, в ту встречу вождь ему приказал оставаться на всех постах.

Тем не менее группа Софронова смогла тогда нанести по позициям Симонова ощутимый удар. Она добилась снятия с работы оргсекретаря Союза Льва Субоцкого и продвинула на освободившийся пост Анатолия Софронова. Правда, Симонов отчасти минимизировал удар тем, что добился возвращения на место секретаря партбюро своего давнего союзника Бориса Горбатова.

Что было дальше? Все лето и начало осени 1948 года в аппарате Союза писателей соблюдался некий баланс сил. Но это, как потом выяснилось, не устраивало ни Симонова, ни Софронова.

Осенью 1948 года неожиданно под удар попал Борис Горбатов. Нет, сам писатель ни в чем перед властью не провинился, и лично к нему претензий у начальства не имелось. Но в тюрьму попала его жена — актриса Татьяна Окуневская. В той ситуации Горбатов счел нужным сложить с себя полномочия секретаря партбюро Союза писателей, чем тут же воспользовался Софронов, добившись избрания новым партийным вожаком писателей своего приятеля Николая Грибачева.

Но передача всей власти в аппарате Союза писателей тандему Софронов—Грибачев в планы группы Симонова не входила. Целая группа близких к Симонову критиков стала думать над тем, как свести влияние новой команды литчиновников к нулю и перехватить у нее всю власть. Естественно, начался сбор компромата. Кто-то взялся подсчитывать, кто и сколько выпил на работе рюмок коньяка или стопок водки. Но по части пьяных загулов лидировал Фадеев. А на него поднять руку никто не рискнул. И тогда группа Симонова обратила внимание на качество произведений своих оппонентов. Прочитав все пьесы Софронова, критики из стана Симонова ужаснулись. Правильные по идеям, эти пьесы оказались беспомощными в художественном отношении. И по пьесам Софронова был выпущен мощный залп в прессе.

Атаку на Софронова поддержал практически весь сектор искусств из Агитпропа ЦК и их шеф Дмитрий Шепилов. Группа Симонова уже готовилась в наступающем 1949 году праздновать свою победу. Она даже не исключала возможность замены Фадеева на Симонова.

 

 

3

Для самого Симонова весь 1948 год в приоритете — исполнение социального заказа, исходившего непосредственно от Сталина. Ему надо было во что бы то ни стало закончить на материалах первых «судов чести» новую пьесу. Он не случайно в конце 1947 года срочно засобирался в Саратов. Дело было не только в ностальгии по юности: в Саратове писатель окончил школу и учился на токаря. У него возникла потребность встретиться со специалистами-бактериологами из института «Микроб» и проконсультироваться у них по делу Клюевой—Роскина.

Первая встреча у Симонова состоялась 22 декабря 1947 года. К нему в гостиницу пришел профессор Дмитрий Савостин.

Перед началом беседы писатель рассказал ученому о своем замысле.

«Время действия пьесы — это наши дни сейчас. <…> Мне не хотелось бы брать местом действия Москву; хотелось бы взять большой провинциальный город с традициями: с университетом, с институтами, с традициями большой интеллигенции. Думаю я взять город после оккупации пострадавший, скажем, масштаба Харькова. <…> Что же происходит? Ну вот, скажем, есть в этом городе университет, разрабатывающий какие-то проблемы бактериологии, микробиологии и т. д., проблемы, которые могут оборачиваться и стороной вполне гуманной и полезной для всего человечества и, находясь в других руках, открытия эти могут быть чрезвычайно опасными. Но так как пьеса есть пьеса, то мне приходится ставить людей обязательно в дружественные и родственные отношения, иначе нельзя. Поэтому я думаю в центре пьесы поставить людей, имеющих родственную связь. Идеальный, конечно, случай для пьесы то, что произошло с Роскиным и Клюевой. Если представить себе, что они одним миром мазаны, один такой, а другая — такая в смысле идео­логии, взглядов и действий, то тут был бы идеальный сюжет. Но тогда все будут тыкать пальцами, что Клюева — образ хороший, а Роскин — плохой, или наоборот. Я думаю сделать брата и сестру, людей, работающих в одной области. <…> Мне хочется связать их семейными узами, что вот он, старший брат, у него была жена, потом жена умерла, остался сын. Сестра, еще совсем молодая девчонка 18—19 лет стала хозяйкой этого дома, стала воспитывать сына своего брата <…>. И она работает в этой же области, <что и брат>. Их еще внутренне связывает лично такая история, что его сын на войну пошел по дипломатическому пути, скажем (мне это представляется интересным) и уехал за границу и там погиб так, как, скажем, Уманский погиб. И отец остался одиноким человеком. Это по линии семейной, внутренней их еще больше связало».^[36]

Помимо Савостина Симонов встретился в Саратове с профессорами Владимиром Федоровым и Евгенией Коробковой. Федоров ему много рассказал про Саратовский институт, занимавшийся противочумным делом и где в свое время разработали противохолерные бактериальные препараты. Симонов подробно интересовался у него возникновением чумы и способами ее передачи людям. В свою очередь, Федоров поведал ему немало интересного о такой глыбе в Саратовском институте, как Сергей Никаноров. Вообще, только из одного рассказа Федорова мог получиться интересный очерк. Не менее захватывающей получилась и исповедь Коробковой.

Чрезвычайно полезными для Симонова были и беседы с семьей Митиных и со Здразовским.

В общем, в Москву писатель возвращался из Саратова не с пустыми руками. Он привез практически готовую пьесу «Чужая тень».

Первым читателем рукописи стал заместитель Симонова по «Новому миру» Кривицкий. Но его многое в этой вещи насторожило. Он увидел в пьесе шефа какую-то второсортность и прямо об этом сказал на их встречах 4 и 7 января. Кстати, беседы этих двух встреч стенографировались, но по каким-то причинам писатель в 1960-е годы изъял их из подготовленных для передачи в ЦГАЛИ материалов.

А 17 января Симонов обсудил первый вариант своей пьесы с опытным киносценаристом и режиссером Лео Арнштамом. И тот просто сразил его наповал. И дело было не только в том, что Арнштам ему сообщил, что на тему дела Роскина и Клюевой уже написали Борис Ромашов пьесу, а Александр Штейн киносценарий. Арнштам уловил в пьесе Симонова искусственность. «У меня такое впечатление, — признался он писателю, — что первый раз ты столкнулся с такими вещами, которые нужно знать глубже — знать характеры, внутренние условия, возможные конфликты быта, среды и т. д. Это тебе не офицеры, которых ты писал, а это интеллигенция, которую ты очень мало знаешь. Поэтому ограничиться разговором с профессорами, пятью днями пребывания в Саратове и сделать из этого пьесу — это, при твоей профессиональной ловкости, ты сможешь. Но у меня впечатление, что именно потому, что не от материала найден конфликт, а придуман на основе мало знакомых тебе материалов, — в этом и есть та основная неприятность, которая может тебя ожидать».^[37]

И ведь что-либо возразить Арнштаму Симонов не смог. Он действительно влез в незнакомую ему сферу. Но и отступать ему уже было нельзя. Ведь поручение написать на материале дела Роскина—Клюевой литературное произведение исходило с самого верха. И Симонов взялся за доводку рукописи.

Весной 1948 года он принес то, что получилось, Жданову. Но тот ему никаких оценок давать не стал, предложив отправить рукопись самому главному в стране читателю. И что мог в той ситуации сделать писатель?!

23 мая 1948 года он обратился уже к помощнику Сталина. Сохранилась копия его письма.

«Глубокоуважаемый товарищ Поскребышев!

Год назад, когда товарищ Сталин вместе с товарищем Молотовым и товарищем Ждановым принимал писателей, в том числе и меня, товарищем Сталиным было высказано мнение о желательности создания романа или пьесы на темы судов чести и всего связанного с этим.

В течение года я работал над этой темой, результатом чего явилась моя пьеса „Чужая тень“. По окончании работы я послал свою пьесу товарищу Жданову с просьбой прочесть ее. Товарищ Жданов посоветовал мне, кроме него, послать эту пьесу товарищу Сталину и товарищу Молотову.

Выполняя этот совет, я посылаю вместе с этим письмом свою пьесу и очень прошу Вас сообщить об этом товарищу Сталину».^[38]

Дошла ли эта пьеса до самого Сталина, пока выяснить не удалось. Но ее внимательно изучили в инстанциях и автору высказали ряд замечаний.

Позже Симонов переработал эту пьесу. Новый вариант он сразу направил Поскребышеву. Писатель сообщил:

«Многоуважаемый Александр Николаевич!

Посылаю Вам последний вариант моей пьесы „Чужая тень“, над которым я работал, стремясь выполнить указания, которые сделал товарищ Сталин, которые я записал.

Вот указания товарища Сталина:

В пьесе есть один вопрос, который решен неверно и в котором надо найти правильное решение. Трубников считает, что его лаборатория — это его личная собственность. Это неверная точка зрения. Работники лаборатории считают, что, по праву вложенного ими труда, лаборатория — их собственность. Это тоже неверная точка зрения. Лаборатория является собственностью народа и правительства. В пьесе же правительство не принимает участия там, где идет речь о секрете большой государственной важности. После того, как Макеев едет в Москву, после того, как карьерист Окунев кончает самоубийством, правительство не может не вмешаться в этот вопрос, а оно в пьесе не вмешивается. Это неправильно. Надо в конце сделать так: когда Макеев приезжает из Москвы в институт и разговаривает в присутствии всех с Трубниковым, он должен сказать, что был у министра здравоохранения, что министр докладывал вопрос правительству, и правительство обязало его, несмотря на все ошибки Трубникова, сохранить Трубникова в лаборатории и обязало передать Трубникову, что, несмотря на все совершенное им, правительство не сомневается в его честности и в его способности довести до конца начатое им дело.

Выполняя эти указания, я внес в текст пьесы ряд исправлений и переработал конец пьесы, которая передана мною для напечатания в журнал „Знамя“».^[39]

Понятно, что с художественной точки зрения пьеса «Чужая тень» была очень уязвима. Но Симонова волновало другое: вписаться в ранее обозначенный Сталиным курс.

Кстати, те критики, которые очень высоко ценили Симонова, когда готовили статьи и даже книги о творчестве писателя, по разным причинам о «Чужой тени» писали лишь в самых общих чертах. Симонова не то чтобы это сильно задевало. Он, разумеется, знал истинную цену этой своей пьесе. Но писатель опасался, как бы замалчивание критиками «Чужой тени» не привело бы к тяжелым последствиям, в том числе и для него лично. Смотрите, как Симонов сердито одернул выпускника МГУ Лазаря Лазарева, писавшего диплом о его драматургии. «Вы разобрали ее (пьесу „Чужая тень“. — В. О.), по-моему, очень формально, — написал он ему летом 1951 года. — Ну и подумаешь, какое значение имеет, что Макеев не из этого института и что плохого в том, что парторг виноват во всем происшедшем в институте Трубникова. Ну, конечно, виноват и несмотря на героический его поступок, когда вернется, достанется ему за это — проглядел, недосмотрел. Да и не один парторг виноват и обком партии виноват и министерство виновато. А если бы не было этих промахов и этой вины, не было бы таких дел, как дело Клюевой и Роскина, не было бы судов чести, не было бы борьбы с низкопоклонством. Как раз тут никакого греха за собой я не признаю.

А вот то, что первый акт весь не прожевать, то, что он скучен, перегружен научными терминами, то, что я так и не сумел его построить, то, что Лена плохо написана и жена Саватеева плохо написана — вот на этом Вы не остановились. И на том, что в последнем акте много тягомотины до прихода Трубникова — Вы тоже не остановились. Мне очень не понравился Ваш анализ пьесы „Чужая тень“. Подошли Вы к нему не творчески, а схоластически, вцепились в то, что парторга нет на сцене и что Макеев не из этого института и построили теорию о том, как должно было бы быть в жизни, а когда бы сделать по-Вашему, так не для чего было бы и писать пьесу — раз в жизни все было бы абсолютно правильно устроено, что Трубникову уж никак нельзя было ни нагрешить, ни ошибиться. Никак не вяжется у меня Ваш анализ пьесы „Чужая тень“ с Вашим анализом других пьес, хотя бы той же пьесой „Жди меня“, которую Вы беспощадно ругаете и, однако, разбираете творчески, интересно.

Мне бы хотелось, например, чтобы Вы резче написали о „Чужой тени“. Мне кажется, что в ней не хватает романтики, что авторская душа в ней есть как-то кусками — в одних местах есть, в других нет. Вот об этом написать, а не о том, что в ней не все по правилу, а то Вами предлагаемое „по правилу“ тоже взято не из жизни, а из схоластических статей».^[40]

Еще до постановки пьесы «Чужая тень» стало ясно, что Симонов верхами окончательно пропущен и он снова на коне. У него пошли не только пьесы, но и стихи. В начале ноября 1948 года секция поэтов Союза советских писателей решила устроить обсуждение нового поэтического цикла Симонова «Друзья и враги», который, по сути, продолжал темы, заявленные в пьесах «Русский вопрос» и «Чужая тень» и в повести «Дым отечества».

Тон дискуссии задал Даниил Данин. Он назвал стихи Симонова «абсолютно реалистическими», показывающими, как «реализм торжествует победу над пустым пафосом».

Далее осанну Симонову пропели Зоя Кедрина, сотрудник Агитпропа Иван Сергиевский, поэты Платон Воронько, Агния Барто, Вера Инбер, Ярослав Смеляков, Маргарита Алигер и другие литераторы. Симонов-поэт, по утверждению начинающего пушкиниста Ильи Фейнберга, не задержался «на рубежах корреспондента военного времени», а стал поэтом сегодняшнего дня.

В хор подхалимов включились даже Сергей Васильев и Анатолий Софронов, которые вообще-то знали настоящую цену Симонову и прекрасно были осведомлены о его намерениях отстранить Фадеева от власти и привести к руководству Союзом писателей либеральную группировку. «Я думаю, — заявил Васильев, — что здесь о рифмах толковать не за чем <…>. Когда Симонов в стихах здесь бичует этот растленный Запад, у меня появляется гордость за наш Советский Союз, и мне не нужно вашего берега».^[41]

Правда, Симонова попытался приземлить Александр Коваленков. Напомню: они впервые схлестнулись еще в 1935 году на занятиях в Гослитиздате у Сельвинского. Но либералы быстро его окоротили.

Но надо признать: цикл «Друзья и враги» действительно с поэтической точки зрения был плох. На это в том же ноябре 1948 года намекнул Твардовский. Когда на редколлегии «Литературной газеты» обсуждалась работа отдела критики, он прямо спросил, до каких пор будет процветать двурушничество: говорили одно, а в печати пишем другое. Мол, чему мы учили молодежь?! Твардовский заявил: «У меня есть сведения, что молодежь протестует против стихов Симонова, которые мы завтра будем хвалить в газете. Они говорят, вы обучаете нас прекрасной, ясной форме, почему же мэтр может писать развязные, вялые, длинные, только снабженные направлением стихи. Какой огонь может на этом развиться?»^[42]

Но реплика Твардовского так и повисла в воздухе. Никто не знал, как поэту парировать. Он ведь был на все сто процентов прав.

 

 

ПРИНЕС МИНИМУМ ВРЕДА

В разгар гонений на космополитов

 

Гром грянул в самом конце декабря 1948 года. Когда чаша весов уже окончательно стала склоняться в пользу группы Симонова, Софронов смог достучаться до Фадеева. Он внушил генсеку Союза писателей, что тому угрожает опасность смещения с должности. Фадеев немедленно помчался в ЦК и нашел там полное понимание у Маленкова. Так стало рождаться дело о критиках-«антипатриотах».

Впрочем, Симонов поначалу большой опасности для себя не почувствовал. 18 января 1949 года он даже собрал рабочую редколлегию «Нового мира», чтобы обсудить перспективы журнала на первое полугодие. Пришли Александр Кривицкий, Константин Федин, Борис Агапов, Александр Борщаговский и Валентин Катаев.

Симонов признался, что все ставки у него прежде всего на новые романы Валентина Катаева, Федора Гладкова, Вениамина Каверина, Михаила Шолохова, Александра Бека и Бориса Горбатова. Но Катаев предупредил, что из 30 намеченных им листов он написал только 22 и поэтому вряд ли уложится в нужные сроки. «Еще нет того момента, когда я мог бы кончить на технике, — признался он. — Когда у меня будет около тридцати листов, дальше я могу кончать на технике — у меня весь конец сделан. А сейчас еще нет, я чего-то еще не преодолел».^[43]

Шолохов пообещал дать свою рукопись в марте. Но ни у кого не было уверенности, что классик со сроками не подведет.

Возникли вопросы и к роману Бека «Талант». Симонов согласился, что роман «очень интересный», но надо к нему «дописать эпоху» и коренным образом переработать.

Это совсем не значило, что в портфеле «Нового мира» на тот момент вообще ничего сто`ящего не имелось. Недостатка в рукописях не было. Скажем, Виктор Некрасов в самом конце 1948 года принес в «Новый мир» свою пьесу «Испытания» («Опасный путь»). Надо ли говорить, что Некрасов уже тогда гремел на всю страну?! Правда, для читающего мира открыл его не «Новый мир», а другой журнал — «Знамя», и поэтому Некрасов поначалу явился с пьесой не в «Новый мир», а в «Знамя», но в этот момент там сменился редактор (Кремль прислал туда вместо Всеволода Вишневского Вадима Кожевникова), и Некрасов подался к Симонову. Но Симонову эта пьеса не глянулась. 11 января 1949 года он сообщил Некрасову, что печатать ее не будет.

«Для меня, в моем ощущении, — написал Симонов Некрасову, — Ваша пьеса резко делится на две части: на первую, которая меня притягивает к себе, и на вторую, которая разочаровывает и отталкивает от себя. Причем, как мне лично кажется, и непосредственное, чисто художественное, качество пьесы тоже резко разламывается пополам. Во второй половине пьеса просто написана гораздо хуже, чем в первой, люди хуже, напряженнее, неестественнее разговаривают.

Что же происходит? Мне кажется, что происходит очень простая вещь. Вы на середине пьесы ломаете своего героя, он резчайшим образом ломается у Вас, я бы сказал, перерождается. Не в том смысле перерождается, в каком Вы это слово применяете к Борисову, а в совершенно другом. Он тоже перерождается. Жизнерадостный, сильный, с хорошим житейским юмором и уверенным спокойствием человек, попав в трудную послевоенную обстановку, в условия мирной и трудной по ряду обстоятельств работы, перерождается. Он становится нервным, желчным, издерганным и, в сущности, поэтому слабым. Со всем тем, с чем он борется, он борется в одиночку.

И тут дело не в том, что Вы могли бы мне возразить, что, скажем, работа в отделе писем газеты — это форма общественной борьбы, — а в том, что психологически всю вторую половину пьесы он остается в этой борьбе в одиночке (так! — В. О.). Оказывается, в чем-то он сломался. Он не выдержал трудностей, не выдержал борьбы с плохими людьми. Он у Вас становится праведником, а не борцом за правду. Это подчеркивается всеми обстоятельствами: тем, что этому человеку плохо, трудно и бедно живется, что он ходит в рваной куртке, в стоптанных сапогах. Это все детали, но вы настоятельно подчеркиваете эти детали, и они поэтому, конечно, не случайны.

То, что правда на стороне Кирилла, а не на стороне Бориса, ясно каждому, и это напрашивается в качестве вывода из Вашей пьесы, но Вы не сделали так, чтобы Кирилл был и во второй части сильней, больше, обаятельней, чем его духовный враг. У Вас получается так, что человек, поведение которого Вы обсуждаете, перерождаясь внутренне, по всем своим внешним признакам остается таким, каким мы его любили. А человек, за которым Вы стоите и которого Вы поддерживаете, отстаивая правильную идею, перерождается во всех своих внешних проявлениях и становится мучеником за правду.

А между тем, мне кажется, если разобраться по существу, что люди, такие, как Кирилл, побеждают не только потому, что они стоят на правильных позициях, но и стоят на правильных позициях именно потому, что они — люди без гнили, люди полнокровные, сильные, жизнерадостные, без всякой внутренней истерии, люди, которые во всех отношениях сильней, красивее, обаятельнее тех людей, с которыми они борются. Этого в пьесе не получилось. А без этого, без того, чтобы сделать так, как мне это видится, а не так, как это у Вас сейчас сделано — я говорю Вам это со всей прямотой — не вижу правильного решения пьесы».^[44]

Кольцо вокруг Симонова стало сжиматься в двадцатых числах января 1949 года. Старт новых гонений на писателей дала посланная 23 января в ЦК записка руководителя Агитпропа Дмитрия Шепилова и одного из его заместителей — Александра Кузнецова, когда-то работавшего помощником у главного идеолога партии Андрея Жданова. Агитпроп не просто открестился от тех критиков, которых совсем недавно энергично поддерживал, но и намекнул на их непатриотизм. На следующий день вопрос об ошибках критиков-«антипатриотов» обсуждался под председательством Георгия Маленкова уже на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б). Второй в партии человек дал указание пропесочить «антипатриотов» в главной газете страны — в «Правде». Главный редактор этого издания Петр Поспелов попросил взяться за это дело Давида Заславского и Вадима Кожевникова. «Одними силами редакции, — рассказывал позже Вадим Кожевников, уже успевший получить назначение на пост редактора журнала „Знамя“, — статью… нельзя было сделать». Поэтому на помощь были призваны Симонов, Фадеев и Софронов. Сам Симонов месяцем позже напомнил Шепилову, что в работе над статьей для «Правды» по осуждению критиков-«антипатриотов» «был занят» по его заданию.^[45]

Статья в «Правде» под названием «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» вышла как редакционная, то есть без подписей авторов, 28 января 1949 года. А дальше понеслось: начались всякие собрания, пленумы, митинги с осуждением близких Симонову критиков.

Уже 29 января Шепилов и его заместитель по Агитпропу Федор Головенченко, курировавший литературу, доложили Маленкову, что в сигнальном экземпляре первого номера журнала «Новый мир» обнаружилась вредная статья Бориса Яковлева (Хольцмана). Партчиновники предложили дать Симонову указания, во-первых, снять эту статью из номера и, во-вторых, уволить Яковлева (Хольцмана) из редакции.

Через день, 31 января Маленков потребовал на Секретариате ЦК наказать еще одного сотрудника «Нового мира» — Александра Борщаговского. В итоге писателя срочно вывели из редколлегии журнала.

Симонов не исключал, что мог стать следующим в очереди на увольнение. Он заметался.

В коридорах власти ему намекнули: надо покаяться. Его ведь не случайно позвали на закрытое партийное собрание Союза писателей. Но Симонов решил схитрить. Накануне собрания, намеченного на 9 февраля, он выехал в Ленинград, чтобы принять там участие в творческом вечере, организованном для поддержки детей, чьи родители-литераторы погибли на войне. Но кого писатель хотел обмануть? Все, конечно же, догадались, почему он срочно покинул Москву.

Главный доклад на партсобрании сделал давно противостоявшей группе Симонова Анатолий Софронов. Он обрушился с критикой на Альтмана, Данина, Яковлева-Хольцмана и на некоторых других критиков, но обошел стороной Симонова. Разделать под орех Симонова должен был на второй день партсобрания драматург Анатолий Суров, который чаще других подвергался атакам людей из окружения главреда «Нового мира». И что он вменил в вину Симонову?! Тайную защиту Борщаговского. Как выяснил Суров, Симонов, используя свои связи в ЦК ВКП(б), придумал новую схему увода близких ему по духу людей от ответственности. Якобы работавший в Агитпропе театровед Владимир Прокофьев готовил почву для смягчения формулировок обвинений критиков, ругавших пьесы Софронова и Сурова, после чего Борщаговский должен был подать какое-то прошение на имя самого Сталина.

Еще один удар по Симонову нанес буквально через день после окончания партсобрания, 12 февраля, редактор газеты «Советское искусство» Василий Вдовиченко. «Следует обратить внимание, — сигнализировал этот функционер Маленкову, — на состав редколлегии и аппарат редакции „Нового мира“. Вопросы советского искусства решал Борщаговский, заместителем Симонова является Кривицкий, в редакции работают на ответственных участках Лейтес, Хольцман, Кедрина и ряд других людей без роду и племени. Личные друзья Симонова <—> Эренбург (юбилей которого устроил Симонов, протащив этот вопрос контрабандным способом через президиум ССП), Дыховичный, Раскин, Ласкин, Слободской и др. К. Симонов всячески поддерживает космополитов. Он с пеной у рта защищает пьесы Галича и Исаева „Вас вызывает Таймыр“, Масса и Червинского „О друзьях-товарищах“».^[46]

Вот когда Симонов по-настоящему испугался. Он знал, что могло последовать за обвинениями такого рода: в лучшем случае снятие со всех должностей и исключение из партии, а в худшем — арест. Поэтому по возвращении из Ленинграда писатель немедля бросился к начальнику Агитпропа ЦК Дмитрию Шепилову, которого, к слову, тоже тогда стали подозревать в поддержке обвиненных в космополитизме критиков.

Естественно, главный пропагандист партии был заинтересован в том, чтобы побыстрее замять скандал, дабы не всплыло его имя. Он посоветовал Симонову письменно опровергнуть утверждения Сурова, но пока — без широкой огласки. Шепилов не оставлял надежды все уладить кулуарно.

Симонову тоже громкий скандал был не выгоден. Да, он подготовил нужную Агитпропу бумагу. «…Заявление тов. Сурова, — написал Симонов 15 февраля 1949 года Шепилову, — является клеветническим и провокационным. Я буду ставить вопрос о нем на партийной группе Правления Союза Писателей».^[47]

Правда, тут же Симонов сделал оговорку, что вопрос будет ставить не сию же секунду, а когда на работе появятся генсек Союза Фадеев и секретарь партийной группы Борис Горбатов. И это было сделано не случайно. Писатель не имел уверенности в том, что в резко осложнившейся обстановке нашел бы у Фадеева полное понимание. Он хотел выиграть время, чтобы успеть лично встретиться с Фадеевым, объясниться с ним и заручиться его всецелой поддержкой.

В конце своего послания Шепилову Симонов сделал важную припис­ку. «Мне остается только сказать, что меня глубоко возмущают попытки создать элементы групповщины, никому ненужной склоки, попытаться протащить элементы всего этого на партийное собрание, посвященное такому важнейшему политическому делу, как разоблачение антипатри­отов и космополитов, долгие годы подвизавшихся в литературной критике. А никак иначе выступление тов. Сурова на партийном собрании Союза Советских Писателей я рассматривать не могу».^[48] Но Симонов лукавил. Он до этого сам отчасти насаждал в Союзе писателей групповщину.

Однако кулуарно все решить не удалось. Вожди охранителей, почуяв запах крови, вовсю рвались в бой. Они считали, что наконец пришло их время и им удастся перехватить власть в Союзе писателей.

Новую атаку охранители запланировали на 18 февраля, когда должно было открыться трехдневное собрание московских драматургов и театральных критиков. Но Симонов смог договориться с Шепиловым, что главный доклад на очередной литературной сходке будет поручен не погромщику Софронову, а ему.

Накануне собрания кинодраматург Леонид Агранович прямо спросил у Симонова в Переделкине, зачем тот ввязался в постыдную кампанию по обличению космополитов. Писатель ему заявил: «Лучше это сделаю я, нежели Софронов».

Произнесенный 18 февраля доклад Симонова произвел на публику очень тягостное впечатление. Первая гражданская жена писателя — Наталья Соколова — позже обнародовала кулуарные разговоры: «После доклада К. С<имонова>. Обмен репликами.

— Сотрудничает с палачами.

— Он иначе не может. Речь идет о его голове.

— Скорее о его месте в иерархии. О том, останется у него власть или нет. Один раз спустят по ступенькам — а потом сумеет ли подняться и стать прежним Симоновым?

— Писатель без власти — это его не устраивает.

— Блестящий доклад. Принес минимум вреда, не расширил — почти не расширил круг прорабатываемых.

— Как же, назвал три новых имени. Шкловский, Гельфанд, Мацкин».^[49]

Вскоре после этого собрания Симонов решил бросить охранителям еще одну кость. Он не продлил в редакции «Нового мира» договор с Александром Лейтесом, который всю войну был ответственным секретарем военной комиссии Союза писателей. Докладную на этого сотрудника ему подал его заместитель. «Ввиду того, — сообщил Кривицкий, — что испытательный срок работы тов. А. Лейтеса в качестве заведующего Иностранным отделом нашего журнала закончился, довожу до Вашего сведения, тов. А. Лейтес не обладает достаточными данными для ведения этой работы в редакции и, в связи с этим, я полагаю необходимым освободить его от занимаемой должности».^[50] На этой записке Симонов 24 февраля 1949 года красным карандашом начертал: «Считаю целесообразным освободить т. Лейтеса от работы».

Но это было еще не все. 26 марта 1949 года два оппонента — Симонов и Софронов — на короткое время объединились и направили Сталину и Маленкову совместное письмо. Они доложили:

«В связи с разоблачением одной антипатриотической группы театральных критиков, Секретариат Союза Советских Писателей ставит вопрос об исключении из рядов Союза Писателей критиков-антипатриотов: Юзовского И. И., Гурвича А. С., Борщаговского А. М., Альтмана И. Л., Малюгина Л. А., Бояджиева Г. Н., Субоцкого Л. М., Левина Ф. М., Бровмана Г. А., как не соответствующих п. 2 Устава Союза Советских Писателей, в котором говорится:

„Членами Союза Советских Писателей могут быть писатели (беллетристы, поэты, драматурги, критики), стоящие на платформе советской власти и участвующие в социалистическом строительстве, занимающиеся литературным трудом, имеющие художественные или критические произведения, напечатанные отдельными изданиями или в литературно-художественных и критических журналах (а также ставящие на профессиональных и клубных сценах) и имеющие самостоятельное художественное или научное (критические работы) значение“ (п. 2)».^[51]

Одновременно Симонов разработал целую программу по усилению антиамериканской пропаганды. 1 апреля 1949 года он сообщил Маленкову, что Союз писателей приступил к созданию книг «Американский образ жизни», «Американцы за рубежом», «Прогрессивные американцы против поджигателей войны» и ряда других книг. Писатель лично вызвался написать очерк о Японии для сборника «Американцы за рубежом».

Вся эта активность помогла Симонову удержаться на плаву. Не случайно 10 апреля в газетах появилась информация о присуждении ему очередной Сталинской премии — на сей раз за книгу стихов «Друзья и враги», которая, однако, поэтическими находками отнюдь не блистала.

Еще раз повторю: Симонов удержался как в Союзе писателей, так и в журнале «Новый мир». Хотя это далось ему очень и очень непросто.

Судите сами. Еще в начале 1949 года Симонов делал в журнале ставку на Вениамина Каверина. В таланте этого писателя никто никогда не сомневался. Его роман «Два капитана» стал у многих подростков настольной книгой. В этот раз мастер обратился к судьбам молодых ученых-микробиологов, открывших пенициллин (прототипом главной героини стала выдающийся эпидемиолог Зинаида Ермольева). И что тут могло быть непатриотичного?!

Но Симонов был уже битым бойцом. Он предвидел, какие у его оппонентов могли возникнуть вопросы и к Каверину, и к новому роману писателя, и к самому журналу. Поэтому рукопись «Открытой книги» была прочитана им с карандашом в руках.

23 марта 1949 года Симонов дал указания, как следовало доводить вещь до нужной журналу кондиции. В частности, он предложил:

«1. Нужно дать более отчетливый источник мировоззрения — учителей.

2. Образ Николая Васильевича. Расширить его общественное значение, его участие в общественной жизни. Скажем, мне представляется, что такой человек может быть депутатом Ленсовета, что может быть типично для эпохи. И в его жизнь входят какие-то несвойственные ему функции, которые он выполняет как-то хорошо, своеобразно и по форме старомодно, а по существу, по-советски, очень ново. Тут вам и повод для столкновений Тани с людьми другого круга. Он, скажем, может просить ее выполнить какую-нибудь работу, скажем, по депутатской линии пойти куда-нибудь на завод, узнать что-нибудь, помочь. Она может встретиться с людьми другого круга. Может быть такая форма — один из двух-трех эпизодов, который свяжет ее с другим кругом.

3. Надо взять разносторонние линии Ленинграда. Это будет связано и с прошлым Ленинграда, и с Васильевской стороной, какой-нибудь эпизод работы студентов, — то ли ликвидация неграмотности, то ли работа на заводе. Вопрос отношения к нэпу. И мне кажется, что здесь стоит ее столкнуть не с неграмотными домохозяйками по линии депутатской работы, а мне кажется, нужно ее сталкивать с передовыми представителями рабочего класса, людьми, которые менее образованны, чем она, но выясняется, что в чем-то они более нее образованны. В конце концов, там могут быть совсем молодые люди, делавшие революцию и еще не достигшие тридцати лет.

Тут можно воспользоваться темой вашего романа и подумать о будущем, о второй части. Я представляю себе (очень условно говоря) человека, поздно пошедшего в вуз, на тридцать третьем, тридцать втором году. Я представляю себе этого человека, еще не пошедшим в вуз. Я представляю его где-то проскользнувшим в конце первого тома, где она кончает <вуз>, а этот человек <еще только> поступает в вуз. И вы можете ее где-то среди прочих фигур столкнуть с ним во втором томе, когда она — уже доктор наук, а этот поздно кончивший <вуз> человек всего еще только кандидат и, может быть, директор какого-нибудь института или заместитель министра здравоохранения. Вот какая-то такая фигура, причем вы можете это оправдать. Если о нем потом будете больше говорить во втором томе, то еще будет время, когда он столкнется с ней. Их жизнь столкнет по-настоящему и по-большому.

4. Вопрос о признаках времени, о серьезности поворотов, о серьезности людей, о принципиальной общей серьезности людей, делавших иногда мелкие и несерьезные вещи. Ироническое мышление. Знамя времени в неудаче. Сочетание с данным, хотя бы обратным ходом общей важности, серьезности и значимости времени, даже грозности его. Ощущение того, что уже и тогда Сталин у руля стоял».^[52]

Пошла ли работа над этими замечаниями Симонова на пользу роману Каверина? Трудно сказать.

Самому Симонову тогда важно было другое: полностью вернуть к себе доверие власти. Ради этого что он только не предпринимал! И это определенные плоды дало. Не случайно в мае 1949 года Агитпроп ЦК поручил ему подготовить к 150-летию Пушкина доклад о гениальном поэте. Правда, Симонова обязали согласовать с партаппаратом сначала название доклада, потом тезисы, а потом и весь текст.

Когда все было готово, все материалы затребовал к себе заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Дмитрий Шепилов, тот самый, который, как считали в Кремле, прошляпил первые атаки «антипатриотов» на отечественную культуру. А главный партийный пропагандист принялся изучать текст Симонова о Пушкине чуть ли не под лупой. И ему многое у писателя не понравилось. Приведу его замечания:

«Было бы желательно сократить материал о русской литературе XVIII века, подчеркнув качественное отличие творчества поэта от его предшественников. В докладе недостаточно подчеркнуто общественное, политическое значение наследия поэта в дореволюционной русской жизни и в нашу эпоху.

Следовало бы усилить эту тему.

Тема — „Пушкин мировой поэт“ дана в докладе нечетко и не развернута в достаточной степени. Докладчик заслугой поэта перед мировой литературой считает привнесение в литературу впервые художественного реализма (стр. 8, 11). Во-первых, это не совсем точно, реалисты были и среди предшественников Пушкина как в русской, так и в мировой литературе (Фонвизин, Грибоедов, Радищев, высоко ценил в этом отношении сам поэт Шекспира и др.). Во-вторых, дело тут не только в том, что Пушкин впервые дал реалистические произведения, Пушкин — основоположник новой русской литературы, создатель реализма нового типа, которого не было у его предшественников. Его реализм проникнут идеями освободительной борьбы, ненавистью к нравам и морали собственнических классов, к крепостничеству, царизму, угнетению народов. Пафос творчества Пушкина — в борьбе за переустройство жизни на новых началах, началах свободы, гуманности, просвещения, дружбы народов.

Всего этого не было у реалистов допушкинской литературы. Вот почему Пушкин и был „началом всех начал“ (М. Горький) и для русской, и для мировой литературы той эпохи.

Затем, следовало бы подчеркнуть многосторонность гения Пушкина — его заслуги в изображении жизни других стран и народов, его отклики на все важнейшие события современной жизни, его прижизненное влияние на мировую, в частности, славянскую литературу.

Необходимо кратко указать на то, что патриотизм Пушкина связан, находился в единстве с освободительными стремлениями той поры.

В докладе слабо показана связь творчества Пушкина со всем последующим историческим развитием русской культуры, искусства, литературы».^[53]

Симонову пришлось после этого весь свой доклад переписывать. Но что интересно: он-то и после своего выступления о Пушкине удержался на плаву, а Шепилов все-таки из Агитпропа вылетел и долго оставался у властей в немилости.

Но еще раз подчеркну: какую цену писатель заплатил за то, чтобы сохранить все свои посты! Приведу еще несколько фактов.

16 мая 1949 года Симонова потревожил его давний приятель — сокурсник по Литинституту Евгений Долматовский. Он сообщил ему о тучах, которые сгустились над их бывшим преподавателем Александром Аникстом. «Дорогой Костя, — писал Долматовский, — ко мне обращалось несколько человек по поводу А. Аникста. Не имея конкретной возможности ему помочь, пишу тебе — может быть ты вмешаешься. Дело в следующем: в статье Головенченко в „Большевике“ упоминалось, что Аникст редактировал книгу по американской литературе, где в статье Елистратовой содержались космополитические ошибки. Аникста отовсюду сняли, он уже несколько месяцев не может найти работы. Между тем даже сама эта Елистратова работает благополучно на поприще литературоведения, кажется в Институте мировой литературы, следовательно, не такие уж страшные грехи были в этой зло­счастной книге. Аникст писал в ЦК, заявление, говорят, у Маслина, но уже давно без движения.

Будь здоров

Твой Евг. Долматовский».^[54]

Упомянутый Маслин на тот момент заведовал в Агитпропе ЦК сектором художественной литературы. А что Аникст? Он действительно тогда оказался в тяжелом положении. Во-первых, годом ранее ему отказали в приеме в Союз писателей. Во-вторых, он получил партийное взыскание — «за несерьезное отношение к просмотру первого тома „Истории американской литературы“».^[55] И в-третьих, его сняли с должности начальника кафедры всеобщей и национальной литературы в Военном институте иностранных языков. В общем, человеку явно грозил арест. И помощь Симонова была бы для него, понятное дело, нелишней. Но писатель от борьбы за Аникста уклонился. И пристроили опального исследователя в Государственный институт театрального искусства совсем другие люди, но не Симонов.

Вакханалия не то чтобы полностью прекратилась, но пошла на некоторый спад в начале лета 1949 года. Правда, ни одна из групп, боровшихся за власть, так полной победы и не одержала.

Думается, не последнюю роль в этом сыграл надзиравший за писателями секретарь ЦК ВКП(б) Михаил Суслов. Уж он-то точно не хотел ни продолжения раздрая в писательском сообществе, ни укрепления радикалов, будь то «левых», будь то «правых». Суслов добивался некоего умиротворения в писательских рядах.

И к чему в итоге к лету 1949 года пришел Союз писателей? В нем как существовало два лагеря — охранительный и либеральный, — так они никуда и не делись. Правда, внутри каждого лагеря имелись еще разные группировки. Но это уже детали, не менявшие общего расклада.

Интересно, как этот расклад представляли себе писатели, не вхожие во власть. Приведу мнение Михаила Пришвина. Он в своем дневнике, не выбирая выражений, поделил всех на две партии: «русскую» и «еврейскую». Но во главе первой Пришвин увидел не Софронова с Грибачевым, а прежде всего Федора Панферова. А почему? В отличие от Софронова, Панферов занимал не только высокое положение в выборных органах Союза писателей, но и имел в своих руках печатный орган — журнал «Октябрь», а это, по мнению Пришвина, было важней административных постов.

24 июля 1949 года Пришвин записал в дневнике, что Панферов «сколачивает свою „русскую“ партию, потому что как писатель он держится только своим политическим положением. Вообще банда Панферова — это в точности возрожденная черная сотня, и питается исключительно юдофобством».^[56] А противостоял Панферову, как был убежден Пришвин, Симонов.

Но между Панферовым и Симоновым стояла масса других писателей. Критик Виктор Перцов предлагал их делить на тех, кто имел хоть какую-то власть, и на частников.

Стоял же над всеми Фадеев. Скандалы с космополитами его из седла не выбили. Он смог удержаться во власти.

Тут что интересно — Фадеев, отлично знавший, кто его собирался подсидеть, не стал устраивать гонения ни на Софронова, ни на Симонова. Он продолжал нуждаться в них обоих. Фадеев понимал, что, пожертвуй какой-то одной фигурой, другой тут же попытался бы уже его самого сковырнуть.

Однако воцарившееся в писательском сообществе перемирие устроило далеко не всех. Некоторые охранители восприняли желание Фадеева продолжать работу, как с Софроновым, так и с Симоновым, как слабость. Вошедший в силу, но не как поэт, а прежде всего как секретарь парторганизации Союза писателей, Николай Грибачев решил организовать новую атаку на либералов. Он лично подготовил цикл статей с обличениями космополитизма, включив в число неугодных стихотворцев даже всегда лояльного властям поэта-фронтовика Евгения Долматовского.

Испугавшись, Долматовский попросил заступничества у Симонова. «Дорогой Костя, — написал он в середине августа 1949 года Симонову, — я был 10. VIII у Фадеева, рассказал ему о своих огорчениях в связи со статьей Грибачева.

Он сказал, что прочитает стихи и, что, если он убедится в моей правоте и неправоте Грибачева, то секретариат имеет возможность выступить в печати по этому вопросу. Я прошу тебя сказать Фадееву свое мнение по поводу грибачевского свинства.

Твой Женя Долматовский».^[57]

Но Симонов вновь от помощи давнему своему приятелю уклонился. Своя шкура ему оказалась ближе. Писателю важно было удержаться во власти.

Вот что еще любопытно?! Как потом повели себя сохранившие свои посты в Союзе писателей Симонов и Софронов? Они прилюдно разругались и перестали друг друга замечать? Ничего подобного. На людях они продолжали дружелюбно похлопывать друг друга по плечу. А как трогательно они переписывались! Приведу одно из писем Симонова к Софронову, датированное 1 сентября 1949 года. Читаем:

«Дорогой Толя!

Когда мы говорили о поэтическом портфеле „Знамени“, я говорил тебе о стихах, вернее, о цикле стихов и даже еще вернее — о поэме, состоящей из стихотворений Виктора Бокова — фольклориста, очень способного человека, моего сокурсника по Литературному институту.

Посылаю тебе эти стихи. Пожалуйста, прочти их с добрым вниманием. По-моему, это вещь интересная, но нуждающаяся в правке. Я не принимался за подготовку ее к печати только потому, что у меня слишком уж много сошлось в журнале крупных вещей на тематику, близкую той, что в этих стихах. Посмотри. Мне кажется, что это может Вам пригодиться.

Крепко жму руку».^[58]

К слову, месяцем ранее к Симонову в его журнал «Новый мир» постучался Василий Гроссман: он принес в редакцию первый вариант своего нового романа «Сталинград». Писатель запустил рукопись по кругу. Ему было важно узнать, каким будет отношение к этой вещи у всех членов редколлегии.

20 сентября Симонов провел в редакции «Нового мира» первое обсуждение нового произведения Гроссмана. Приведу начало его выступления:

«Какое у меня ощущение от романа и какие замечания? Мне роман нравится. Мне кажется, что в нем есть то самое главное, что я лично больше всего люблю в литературе. Это не беллетристика, не поверхностные иногда мысли, повествование о войне, а в романе есть война. И я отношусь к этому очень ревниво как человек, тоже переживший войну и как желающий о ней написать и поэтому даже с внутренней придирчивостью и с какой-то даже завистью читающий то, что написали другие люди, когда это написано хорошо, потому что мне тоже хочется написать хорошо, а может быть и еще лучше, что естественно для нашего писателя, — а я еще не написал.

Мне кажется, что здесь есть война, война настоящая и война, изображенная глубоко.

И рядом с этим меня ряд мест, некоторые персонажи, большое количество деталей не удовлетворяют в романе, кажутся мне мешающими основному замыслу романа».^[59]

Спустя два дня Симонов надиктовал на 12 страницах конкретные свои замечания по роману «Сталинград». Приведу фрагменты:

«Стр. 45. Идет речь о человеке, донесшем на Даренского. Мне кажется, здесь это упоминание не нужно.

Стр. 47. Вот, записи его со времени начала войны. То, что „Сталина в годину бедствий послал бог, если бы я верил в бога“… Мне это очень не понравилось.

Стр. 148. Не нравится мне выражение „угарным хаосом штурма“ — вычурное какое-то.

Стр. 150. Где они сидели в это время? По-моему, они уже в трубе сидели. Где-то они очень глубоко сидели, у меня такое ощущение. Так что бомбежка тут не так страшна.

Стр. 153. Вы тут пишете о трех событиях „весьма важных в первой половине сентября 1942 года для сталинградской обороны: наступление советских армий северо-западней Сталинграда, уход артиллерии на левый берег и переправа на правый новых дивизий“. Мне кажется, нужно точно сказать, не уход армии, а массирование армии, поддержка, как огнем, обороняющихся с того берега. Вот как-то так надо сказать.

На той же странице, абзац: „Сильные характером люди…“ и т. д. Это несколько отрицательное качество, очень развернувшееся во взаимоотношениях многих сталинградских командиров.

Стр. 164. „…прямо с воды открывалось расположение двух стрелковых полков и огневых средств дивизии“. Слово „расположение“ неудачное.

Стр. 170. Мне кажется не нужно: „В эту пору, мы обычно после обеда в подкидного с тобой играли — сказал Родимцев“.

Стр. 171. Абзац: „Да, брат, если уж солдату…“ Эта фраза из прошлой мировой войны, не нужно ее.

Стр. 228. Не очень понятно, как Родимцев занял квартал, нужно что-то добавить. Это сделано как план. Притом, ощущение такое, что он занял пустой квартал, что он не вышибал немцев, а занял пустоту.

Стр. 230. „…противник хочет вырваться к Волге и отсечь дивизию Родимцева“. Кого отсечь, лучше, может быть рассечь.

Стр. 234. Филяшкин мечтает, что они будут с Гнатюк спать на печи. Мне кажется, как-то не характерно. Скорее купят кровать с большими шарами, но не на печи.

Дальше идет весь кусок об обороне батальона, по-моему, замечательный совершенно кусок. Но одно только соображение по всему куску. Получается такое представление, что отсутствует какая бы то ни была забота об этом батальоне, какая бы то ни были попытка спасти, пробиться к ним, это есть и это очень опасно. Тут нужно как-то сделать так, что как ни трудно, но ощущение какой-то надежды должно быть; что к ним пробьются. И второе, какие-то усилия солдат, полка, обязательно спасать, но обречь на гибель полностью. Мне кажется, это обязательно надо сделать. Надо это развернуть, что они не были обречены на съедение. Вам нужно сделать заранее ощущение, что они все помогают. Но нужно сделать как авторское ощущение — что так сложилась обстановка, что спасти их <—> это дело безнадежное. Но люди надеялись их спасти. Вы знаете, что это безнадежно, в данной обстановке, но люди старались.

Стр. 240. Насчет политруков — здесь ни к чему.

Стр. 249. Тут кубики появляются, и вопрос, как командиров складывать. Мне показалось это натянуто.

Стр. 260. „И ему в гордыне вообразилось…“ Гордыне — нужно заменить синонимом.

Стр. 277. Мне не нравится „думал кончают вас“. Пассивное что-то, не стоит.

Стр. 283. Очень важно сделать следующее: пусть валяется много трупов, но пусть валяется много немецких трупов, пусть разглядывают немцы свои трупы.

По смыслу всего эпизода — люди дорого продали свои жизни и убили не меньше врагов, чем их самих.

Убитый человек, конечно, меньше, чем живой, но в данном случае, они богаты… а это нарушает ощущение.

Трупов, трупов немцев должно быть много и ощущение у самих немцев, что их навалили.

Стр. 286. Женщина сильно пахнет — это нехорошо. Некоторые натуралистические детали я бы снял, страшно и без них.

Стр. 290. „…город оживал и рушил десятки снарядов“. Мало „десятки снарядов“».^[60]

Но довести рукопись романа Гроссмана «Сталинград» до публикации Симонов не успел. Сначала в Агитпропе ЦК ему предложили отправиться в новую длительную поездку — на сей раз в Китай. А в его отсутствие Кривицкий отказался принимать по Гроссману какие-либо принципиальные решения.

В Москву Симонов вернулся к новому переделу власти в писательском сообществе. Пока его в стране не было, Агитпроп ЦК по указанию Суслова провел закулисную работу с Фадеевым. Главного литначальника партаппарат убедил, что пришло время хотя бы частично руководство Союза писателей обновить.

Чего добивался партаппарат? Он хотел ввести в руководящие органы творческого союза, скажем так, «нейтралов», которые бы не позволили захватить всю власть в писательском сообществе какой-либо одной группе. На роль главного нейтральщика Агитпроп с согласия секретаря ЦК Суслова выбрал поэта Алексея Суркова, который имел ровные отношения и с охранителями и с либералами.

Уже 29 декабря 1949 года литгенералитет вынужден был направить Сталину соответствующее обращение. «В связи с возросшим объемом работ Союза Писателей, — написал он вождю, — Секретариат Союза Писателей просит утвердить дополнительно Заместителем Генерального Секретаря Союза Советских Писателей члена Секретариата ССП т. Суркова А. А.».^[61]

Сталин поручил рассмотреть эту просьбу Маленкову. А что было рассматривать?! Ведь обращение литгенералитета писалось под диктовку Агитпропа. Естественно, Маленков дал указание оформить избрание/назначение Суркова постановлением Политбюро.

Что это означало? С учетом частых отлучек Фадеева почти вся реальная власть отныне в Союзе писателей уплывала от Софронова и от Симонова к Суркову.

Конечно, Агитпроп ЦК не исключал, что аппарат Союза писателей попробовал бы надавить на Суркова в пользу как Софронова, так и Симонова. Чтобы это предотвратить, было решено кооптировать в состав руководящих органов Союза писателей сразу 16 человек, половина из которых были не из Москвы, а из союзных республик.

Судя по всему, следующим шагом Агитпропа должно было стать лишение Симонова как минимум одного из его постов: или замгенсека Союза писателей, или редактора «Нового мира». Но тут литгенералитет не вовремя затеял новый скандал. Придерживавшийся умеренно-либерального курса главред «Литгазеты» Ермилов вусмерть разругался с охранителем главредом «Октября» Панферовым. Но ошибка Ермилова заключалась в том, что он свою атаку на любимого писателя Маленкова, второго в партии человека, не согласовал с Фадеевым. Генсек Союза писателей усмотрел в этом очередное покушение на его авторитет. Он решил показать, кто в доме хозяин, и потребовал снятия Ермилова. И тут выяснилось, что и у Агитпропа и у литгенералитета был страшный дефицит проверенных кадров. Ставить на «Литгазету» оказалось некого.

За неимением другого выбора — выдвинутые ранее кандидатуры Шепилова и Фадеева всерьез не рассматривались — Агитпроп стал склоняться в пользу Симонова. Но в таком случае возникал вопрос: а кем было заменить Симонова в «Новом мире»? Фадеев, не очень довольный появлением у него нового комиссара, сообщил в Кремль, что, по его мнению, новым редактором «Нового мира» мог бы стать Алексей Сурков.^[62] Но этот вариант оказался неприемлем для Суслова и, похоже, для Маленкова. Ведь тогда Союз писателей переходил бы под полный контроль группы Софронова. Тут что еще учитывалось?! Агитпроп ЦК не скрывал, что хотел бы, чтобы в случае перехода Симонова в «Литгазету» журнал «Новый мир» скорректировал бы свой курс в пользу, скажем так, государственного почвенничества, но не оголтелого, как у Парфенова в «Октябре», а умеренного.

Политбюро оформило все решения по кадровым перестановкам в органах печати Союза писателей 16 февраля 1950 года. А уже через день Симонов собрал последнее заседание редколлегии «Нового мира». Все ждали прощальной речи. А он предложил обсудить перспективные планы журнала.

«Я начну, — заявил он. И далее пошел:

— По отделу поэзии.

1. Командировать двух-трех поэтов и организовать написание поэмы о передовом рабочем, о стахановцах.

2. Командировать поэта на флот, — вот мы — великая морская держава, — и пусть будет написано об этом.

3. Послать человека в пехотное училище или в артиллерийское училище, написать поэму или цикл стихов, которые бы воспевали пафос военной учебы.

Кроме того, я лично для журнала напишу книжку стихов о Китае, к осени. „Мы и Китай“.

4. Кроме того, необходимо организовать поэму или цикл стихов вот по какому поводу: в апреле исполняется 80 лет со дня рождения Ленина.

КРИВИЦКИЙ. Это надо сделать через десять дней, так как это надо осуществлять через месяц, и, исходя из того, что это надо иметь уже через десять дней, спрашивается, что реально можно за это время сделать?

СИМОНОВ. Теперь по прозе.

1. Я сам смотрю вместе с Александром Юльевичем весь портфель редакции, отбираем вещи на современные темы, выясняем то, что лежит у авторов, в частности, надо выяснить относительно рукописи Кожевина „Тепло Смольного“, предлагаю Раковской читать „Кабо“. И мы все в авральном порядке на протяжении этого месяца давайте прочтем по несколько романов и повестей.

2. Нужно мобилизовать в понедельник с утра наших работников отдела — Дроздова и Мазо, чтобы они связались с Союзом (мы это упустили), чтобы они обошли всех находящихся в Москве писателей, приехавших на пленум, — чтобы узнать, что у кого есть, и чтобы представили списки с короткими аннотациями, что у кого есть.

КАТАЕВ. А нельзя ли их пригласить в редакцию? Пригласить сюда на чашку чая и спросить, что у кого есть.

СИМОНОВ. Вообще поговорить — это одно, а если у каждого есть роман, то может получиться сложно. Лучше с ними по-отдельности поговорить. После того, как нам дадут аннотации, мы разберем, кто из нас с кем поговорит.

3. Считать необходимым послать в творческие командировки нескольких авторов для создания повести о современном рабочем классе, с центральным героем — рабочим стахановцем и передовиком производства.

Для этого вызвать из Ростова НИКУЛИНА и предложить ему писать вещь о заводе.

По поводу организации командировок нескольких авторов. Я бы попросил Бориса Николаевича вызвать РЫБАКОВА и ФОМЕНКО, а Константина Александровича — ЕВДОКИМОВА и ТРИФОНОВА. С ПОПОВЫМ я буду говорить сам, с КОПТЯЕВОЙ — тоже.

4. Мы считаем необходимым стремиться выдвинуть новые имена, чтобы через журнал вошли в литературу с вещами на современные темы несколько новых авторов, и вокруг этого сосредоточить все усилия. И поставить перед ними как необходимую тему — тему рабочего класса. Не просто производства, а рабочего класса.

5. Нужно послать автора на военно-морской флот, чтобы он написал рассказы о современных моряках. Надо подумать, кто это будет.

6. Подыскать автора, которого можно было бы послать в военное училище и поручить ему написать повесть об офицерах.

КРИВИЦКИЙ. Следовало бы организовать записки преподавателя ФЗО, ремесленного училища.

СИМОНОВ. Запишем по прозе:

7. Организовать записки преподавателя ФЗО.

Теперь по линии публицистики.

По линии очерков я считаю необходимым следующее:

1. Найти автора и попытаться создать такую же книжку, как книжка Изюмского о суворовцах, — книжку о военном училище, об офицерах. (А по линии прозы просто подыскать автора, которого следовало бы послать в командировку и поручить ему написать повесть на эту тему).

2. Я считаю, что нам нужно продолжать традицию больших, полновесных очерков, какие мы делали, но надо продумать темы на этот год.

АГАПОВ. У нас в работе сейчас две вещи: БОРИН „Комбайн“ и ЯШКОВ „Записки председателя колхоза“.

СИМОНОВ. Будет очерк ГА`ЛИНА о Донбассе.

КРИВИЦКИЙ. Будет месяца через три.

СИМОНОВ. Из романов мы намечаем печатать ГРОССМАНА и в конце года мы намечаем печатать ГОРБАТОВА, намечаем печатать СЛОНИМСКОГО.

Как написан МУСАТОВ?

КРИВИЦКИЙ. Он написан так, что там почти нечего редактировать, но это — для маленьких детей.

СИМОНОВ. У меня возникла мысль, чтобы найти такую повесть для детей, которая была бы интересна и взрослым, и двинуть ее на страницы толстого журнала, — после пленума, который был посвящен и вопросам детской литературы: одновременно чтобы эта повесть была интересна для детей и для взрослых.

ФЕДИН. Перфильева сейчас делает повесть для более старшего возраста.

СИМОНОВ. Надо будет связаться с ней. Значит, товарищ Федин поговорит с ПЕРФИЛЬЕВОЙ по поводу детской повести.

По отделу поэзии у нас намечается:

а) поэма ЩИПАЧЕВА „Павлик Морозов“, поэма большая, тысячи полторы строк.

б) Затем намечается печатание нескольких циклов стихов СУРКОВА о загранице.

Теперь по критике.

1. Надо поставить вопрос о том, чтобы поместить в журнале по вызываю­щим интерес и волнение книгам несколько писательских статей. Поручить это писателям, потому что они все-таки пишут лучше, чем критики. Вот вам нравится Рыбаков — напишите о нем, но не в „Книжном обозрении“, а страниц 15—18 на машинке».^[63]

Но уже было ясно, что в 1950 году вести журнал предстоит не Симонову, а Твардовскому, а согласится ли он полностью реализовать программу Симонова или выработает свою линию, этого еще никто не знал. Да и борьба внутри Союза писателей за власть лишь приутихла, но не закончилась. Многое было впереди.

 

---

1.Строка из стихотворения К. Симонова «Ненужные воспоминания» (1970).

2. РГАЛИ. Ф. 1038. Оп. 2. Д. 232. Л. 1.

3. Там же. Ф. 2252. Оп. 1. Д. 261. Л. 26.

4. Там же. Ф. 1814. Оп. 12. Д. 66. Л. 1.

5. Там же. Оп. 10. Д. 110. Л. 2—3.

6. Там же. Л. 4—5.

7. Там же. Ф. 631. Оп. 43. Д. 17. Л. 37.

8. Там же. Ф. 1814. Оп. 12. Д. 148. Л. 1—2.

9. Там же. Л. 6.

10. Там же. Д. 148. Л. 4.

11. Там же. Д. 96. Л. 11—12.

12. Чуковская. Л. К. Из дневника. Воспоминания. М., 2010. С. 118.

13. РГАЛИ. Оп. 9. Д. 459. Л. 2.

14. Чуковская. Л. К. Указ. соч. С. 114.

15. Там же. С. 122.

16. Там же. С. 160.

17. РГАЛИ. Ф. 1814. Оп. 1. Д. 611. Л. 1—2.

18. Там же. Л. 7—8.

19. Там же. Оп. 9. Д. 51. Л. 1.

20. Симонов К. Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине. М., 1990. С. 124.

21. РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 20. Д. 20. Л. 4.

22. Там же. Ф. 1814. Оп. 9. Д. 7. Л. 1—3.

23. Там же. Л. 7.

24. Там же. Ф. 631. Оп. 20. Д. 20. Л. 31—32.

25. Там же. Л. 47.

26. Культура и жизнь. 1947. 30 ноября.

27. РГАЛИ. Ф. 1814. Оп. 11. Д. 72. Л. 4.

28. Там же. Оп. 9. Д. 80. Л. 1—2.

29. Там же. Оп. 12. Д. 51. Л. 7.

30. Там же. Л. 9.

31. Там же. Д. 112. Л. 7.

32. Там же. Д. 58. Л. 27—30.

33. Там же. Д. 51. Л. 11—13.

34. Там же. Д. 112. Л. 3.

35. Там же. Оп. 9. Д. 809. Л. 1.

36. Там же. Оп. 1. Д. 478. Л. 2—3.

37. Там же. Л. 155.

38. Там же. Д. 563. Л. 1.

39. Там же. Л. 2.

40. Там же. Ф. 3418. Оп. 1. Д. 223. Л. 2—3.

41. Там же. Л. 27.

42. Там же. Ф. 634. Оп. 3. Д. 12. Л. 197.

43. Там же. Ф. 1814. Оп. 9. Д. 9. Л. 5.

44. Там же. Оп. 2. Д. 96. Л. 8—10.

45. Симонов. К. Глазами человека моего поколения. М., 1989. С. 191.

46. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 237. Л. 55—56.

47. Там же. Д. 229. Л. 18.

48. Там же. Л. 23.

49. Цит. по кн.: Громова Н. Распад. М., 2009. С. 110.

50. РГАЛИ. Ф. 2810. Оп. 2. Д. 278. Л. 1.

51. Там же. Ф. 631. Оп. 43. Д. 41. Л. 121.

52. Там же. Ф. 1814, Оп. 10. Д. 87. Л. 331—333.

53. Там же. Оп. 1. Д. 1017. Л. 1—2.

54. Там же. Оп. 9, Д. 1437. Л. 3.

55. Там же. Ф. 631. Оп. 39. Д. 295. Л. 10.

56. Пришвин. М. Дневники. 1948—1949. М., 2014. С. 354.

57. РГАЛИ. Ф. 1814. Оп. 9. Д. 1437. Л. 4.

58. Там же. Д. 897. Л. 1.

59. Там же. Оп. 10. Д. 87. Л. 254.

60. Там же. Л. 318, 324, 327, 328.

61. РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 189. Л. 26.

62. РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 43. Д. 55. Л. 130.

63. Ф. 1814. Оп. 9. Д. 9. Л. 8—10.