ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Ибрагим Шаов

Почти там

Рассказ

Потолок надо мной давно стал картой или небом.

По трещине над люстрой удобно определять время: утром трещина светлее, днем ее почти не видно, к вечеру снова проступает — как река, которая возвращается в русло.

В детстве я каждый день просился на улицу.

Не потому, что знал, куда именно хочу, — просто потому, что слово «улица» звучало шире слова «комната».

Отец отвлекался от дел, брал меня за руку и сразу предупреждал:

— Сначала медленно. Здесь неровно.

— И слушай внимательно.

Мы выходили — и он начинал говорить так, как говорят с тем, кого ведут.

— Сейчас поворачиваем.

— Под ногами скользко.

— Узко, держись ближе ко мне.

— Ступени. Я считаю.

Город был прекрасный.

Он начинался со света — мягкого, рассыпанного, будто его специально оставили на камне и стекле. Пахло хлебом, цветами с уличных прилавков и теплой водой, в которой отражалось небо. В переулках было тихо и глубоко, как в высоких залах, где звук не пропадает, а задерживается и становится чище. Иногда раздавался смех, звон колокольчика над дверью, далекая музыка — и отец на секунду останавливался, будто давал городу договорить фразу до конца.

— Тут красиво, — говорил он всегда очень просто.

Я учился понимать город по его дыханию.

Если отец говорил быстрее — значит, место шумное.

Если медленно и негромко — значит, мы рядом с водой.

Иногда он наклонялся ко мне и почти шепотом говорил:

— Нам навстречу идет булочник — мистер Лунд. Не забудь поздороваться.

— Здравствуйте, мистер Лунд.

— Добрый день, — отвечал булочник теплым, усталым голосом.

— Нам, пожалуйста, свежее, только из печи, — говорил отец.

— Осторожно, горячо.

И мне в ладонь ложился бумажный сверток со спрятанным внутри ароматом чего-то вкусного.

Дальше отец снова начинал вести:

— Теперь пойдем чуть левее.

— Подожди. Здесь тележка.

— Всё, можно.

Иногда он предупреждал заранее:

— Сейчас будет лавка. Там темнее и пахнет сильно.

В лавках всегда пахло сразу многим — кожей, мылом, сушеной рыбой, сладким, кислым и пылью.

— Нам вот это, — говорил отец.

— И еще, пожалуйста, маленький кусочек.

Он обязательно объяснял:

— Сейчас дадут. Бумага будет шуршать.

Однажды мне вложили в руку конфету.

— Не спеши. Сначала разверни.

Бумага зашуршала слишком громко, и я смутился.

— Ничего, — сказал отец. — Тут всегда шумят.

Так мы обошли почти весь город. А потом не только город.

Иногда он говорил:

— Сейчас будет ветер. Держись крепче.

— Под ногами камни. Они теплые.

— Слышишь? Это вода снизу.

Так мы бывали у моря.

Он останавливался надолго и говорил тише:

— Волны сегодня ленивые.

— Запах сильный. Соленый.

Иногда он начинал считать не ступени, а расстояние между словами.

— Сейчас выше.

— Осторожно, здесь круто.

Так мы поднимались в горы.

Я чувствовал их по тишине — там даже его голос становился другим.

Иногда он говорил:

— Здесь уже другой язык.

— Не удивляйся, если не поймешь.

Так мы бывали в других странах.

Он заранее предупреждал:

— Здесь улыбаются иначе.

— Здесь не принято смотреть долго.

Он рассказывал, как меняется погода, как звучат рынки, как пахнут улицы по утрам. И каждый раз говорил одно и то же:

— Запоминай не слова. Запоминай паузы.

Руку он держал крепко — будто вел не меня, а то, что я могу уронить.

Иногда я просил:

— Давай туда.

Он останавливался и уточнял, как положено:

— Куда именно?

— Где шире.

И он находил это место.

С годами я понял: шире — это не про улицу.

Отец никогда не рассказывал, откуда он знает все это. Он не любил, когда его спрашивали о том, что нельзя показать пальцем. Но я чувствовал: иногда он описывал места слишком осторожно — как человек, который боится ошибиться в собственных воспоминаниях. Иногда мне казалось, что он водит меня не по городу, а мимо себя.

В такие минуты он говорил медленнее:

— Сейчас не уверен. Подожди.

И мне становилось особенно спокойно. Потому что в эти секунды он больше слушал, чем говорил. Будто я вел его.

Однажды я сказал:

— Хочу туда, где весело.

Он сразу не ответил.

Потом сказал:

— Сейчас будет трудно. Держись.

Я запомнил это «держись» лучше любой площади.

Он начал — неуверенно, с остановками, словно собирал город из отдельных слов.

— Слева открыто.

— Много голосов.

— Кто-то смеется.

— Музыка, далеко.

И вдруг появился ветер. Не тот, который просто есть, а тот, который толкает в плечо.

Я засмеялся.

— Ты чувствуешь? — спросил он.

Я кивнул.

С того дня мы чаще выбирали места, в которых он сомневался. Я вырос в этих сомнениях.

После прогулок мы всегда возвращались уставшими.

Отец — по-настоящему.

Я — по-другому.

Во мне долго не умолкали голоса, шаги, звон монет, шорох бумаги, чужой смех, холод арок и теплый воздух под навесами. Мозг будто продолжал идти, даже когда город уже кончался. Я лежал и прокручивал его снова — как запись: повороты, паузы, тесные места, шум.

Когда отец умер, город не исчез. Он просто стал тише. Я продолжал ориентироваться в нем без подсказок. Знал, где узко, где скользко, где лучше задержаться. Иногда я ловил себя на том, что могу объяснить дорогу человеку, который действительно туда собирается. Он благодарил — и я каждый раз чувствовал неловкость, будто подсказал слишком личное. И еще будто снова воспользовался чужим голосом.

Сейчас город приходит реже. Наверное, потому, что вокруг стало слишком много настоящих звуков: шаги, посуда, чужие разговоры за дверью. Они не мешают. Они просто не про меня.

Сегодня я на секунду не понял, где нахожусь. Отец всегда говорил, что в таких местах лучше не задерживаться.

Я попросил открыть окно.

Женщина, которая за мной ухаживает, подошла и сказала:

— Ветра почти нет.

Она поправила подо мной простыню и сказала, что я опять сполз.

Я извинился.

Я всегда извиняюсь, когда сползаю. Это привычка.

Раньше — перед отцом. Теперь — перед чужими.

— Вы сегодня много говорили во сне, — сказала она.

Я улыбнулся. Это легко — улыбаться, когда знаешь, где в городе поворот.

Когда она вышла, я снова посмотрел на потолок. Трещина была на месте. Река не ушла.

Отец часто говорил:

— Шире шаг. Мы уже почти там.

Мы всегда были почти там. Наш город держался на памяти.

Вся эта дорога умещалась между кроватью и окном.

На самом деле я ни разу не вставал с этой высоты.

Я просто каждый раз ждал его руки.