ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Ольга Ермолаева

 

 

 

Перед Крещением

Я помню нежный свой восторг:

советский старый «Военторг»

и горельефы, и люнеты,

Воздвиженки десятый дом,

ампир, где — верилось с трудом —

паслись «Бубновые валеты».

 

Терпеть и ждать! Бинокль морской

там куплен, в скуке городской

ждет моря, в запертом футляре,

а я нетерпеливо жду,

когда окажутся в аду

творцы разрухи, алчны твари…

 

Где монастырский был пустырь

с могилками, там нетопырь

решил, чтобы в футбол играли…

Каков ни будь истец-гордец,

и Аввакума наконец

расстригли и «опроклинали»…

 

…Что́ стоит наш бессильный гнев?

Послушай знаменный распев

в Андрониковом, староверский.

О, не лови в бинокль луну,

не вздумай, отходя ко сну,

луной быть освещаем дерзкой…

 

Перед Крещением — мороз.

И «Байрон» (робот-пылесос)

шарашится у ног хозяйки.

В камин подкладывают дров.

Ночные мысли шоферов-

шофёров о незамерзайке…

 

А что же мой морской бинокль?

Найди попробуй рифму к «окль»!..

«Окль-окль!» — святые молвят воды

в водопроводной чехарде,

в Крещенской проруби, везде…

И радостно вздохнут народы!

 

 

 

* * *

Милый вид в захолустье вселенском:

серебро и хрусталь в Воскресенском

храме, в Кяхте, на Чайном пути…

Там Монголии ветер органный

наметал на задворках барханы;

за границу — пешком перейти!

 

Здесь Пржевальский в осеннюю пору

собирал на дорогу к Лобнору

экспедицию в Кяхте, в Урге:

на верблюдах казаки, буряты —

зипуны, лисьи шубы, халаты,

теплый войлочный низ в сапоге…

 

Как звались вы, мои побратимы,

тонкой пылью по ветру гонимы, —

Елизар, Елисей ли, Евграф?

Елизар, работящий и строгий,

он в Германской, мой нежестокий

прадед, сгинул битве держав.

 

…Ну а в красной рубахе цыганской,

как пришелец какой басурманский,

может, бунинский свет-человек,

состоял при хозмаге татарином,

мнил себя разорившимся барином,

взвесив гвозди, откидывал снег…

 

Всё, таясь ото всех, строил рукопись,

из сердечной тоски злую летопись:

«Что ж ты спишь, — так твердит, — не спи!» —

и сует мне во сне невозможное,

то ль раскольничье, то ли острожное;

о, трехстопный анапест в горсти! —

«Не пьяней от него, а прочти!»

 

 

 

* * *

  А. С. Б.

 

Когда вошел он

в черкесской шапке, обвязан шалью

поверх шинели…

 

Нет, в Гималаях, где воздух тоньше

в три раза, нежели на равнине,

на монастырском подворье мерзнул…

 

Да нет, не так, он работал в НАСА,

и телескоп орбитальный «Хаббл»

немало нервов ему попортил…

 

Нет, как инструктор учил он «плугу»

в очках зеркальных

на горных лыжах…

 

Ох, нет! Болтался

на параплане,

на своенравном трусил верблюде...

 

Нет, озирал он, как хмурый кондор,

Москву,

взблеснувшую из-под тучи…

 

В прорехи прозы —

в сеанс гипноза —

порой датчанина видел Ларса.

 

Не злобный вирус и не лекарство:

за кожей кожу, за шкурой шкуру,

как с апельсина, за коркой корку,

снимал он с текста все оболочки…

 

Смеялся, видя (совсем мальчишка!), —

за облаками, за пеленами

встает сияющий Ангел Слова!..

 

...Нет, я ни капельки не пугаюсь!

Любила в детстве, в верхах деревьев,

петь песни все, что на ум приходят!

 

Вот было счастье! В небесной сини

вокруг меня миллион ранеток

висит замерзлых, карминных, диких,

 

совсем-совсем никому не нужных,

и с наслажденьем я распеваю

на вольной воле, под зимним солнцем,

 

и мне внимают лед на протоке

и водокачка неподалеку,

и рукоплещет, смеясь, тайга!

 

 

 

* * *

Так нежен, грустен, всё молчком,

тот собачонок мне знаком,

с побритой лапкой для укола…

Я думаю о всех, о всех,

кого занес вселенский снег

свихнувшегося Мукомола!

 

И ты теперь незнамо где,

оставил нас в такой беде,

Бахыт, синхронный переводчик,

где дроны словно саранча,

упал, горящий, как свеча,

сбит фронтовой бомбардировщик…

 

Там каторжный хирургов труд.

В вагоне ДНК берут,

и мать за сутки поседела…

Успокоительное пьют.

Рефрижераторы везут

менять тела, такое дело!

 

А рядом, руку протяни,

«Ну чё, на?..» — говорят они,

осу́жденные, скукой быта,

теченьем лет истомлены,

от ярости слепой пьяны,

и кровью жертва их умыта.

 

Но есть элитные слои

средь населения, свои

гастроли жадно ждут, речисты,

в сребристой чешуе артисты,

да намелят свои кии

там, в ЦДЛе, бильярдисты…

 

…Возьми темно-янтарный мед,

гречишный — может, он спасет…

Всё так же деликатен, тонок,

вдруг, встав на задние, глядит

и ничего не говорит

с побритой лапкой собачонок.

 

 

 

* * *

В теплом теле ребрышки худые…

                        О. Мандельштам

 

Вот где народец чудной Карабаса:

легких танцовщиц парад —

вечно о бритвах в пуантах рассказы,

голода будничный яд,

пред зеркалами балетного класса

в стойке у «палки» стоят…

 

Дурно — ссутуленным быть бегемотом,

и́наче — кордебалет:

целую жизнь за спиною — кого там?! —

ноженьки, выбора нет!

И не персидской сиренью, а потом

благоухает балет!

 

Бьют по спине: не сутулься! И что же?

о, ни слезы не роняй! —

чуням, балеткам и гетрам негоже

видеть, ты их не пугай!..

С адом балета в сравнении, боже,

наша словарня — есть рай!

 

Вот они, наши: предвиденье, зренье,

слово — и раб и кумир,

тайное наше, подкожное знанье,

даже предсмертное, может, смятенье —

плач фортепьян и органа хрипенье,

весь драгоценный клавир!..

 

Кровные связи! Пропало полмира —

вспомнила, я здесь жила!

Бывшая наша — при встрече! — квартира,

глаз не подняв, обмерла…

 

Не говори мне, что так не бывает!..

И после смерти (секрет!)

тонкая сущность души обретает

долготерпенье планет,

нимфа Калипсо, да, «та, что скрывает»,

держит стихи тыщи лет…