ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Михаил Вайскопф. Пропащая грамота. Новеллы, стилизации, пародии.

М.: Другое небо, 2026

«Der Mensch ist, was er ißt». Я бы перевел этот афоризм Людвига Фейербаха так: «Кто что ест, тот то и есть». Или: «Кто чем занимается, тот тем и является». Как всякое шикарное категорическое суждение, это требует некоторых уточнений. Вряд ли энтомолог становится хоть в чем-то подобен бабочке, а физик, занятый проблемами атома, расщепляет себя, как атом. Хотя… «Кто знает, дорогой Ватсон, кто знает…» Однако в том, что касается человеческого («menschliches, allzumenschliches» — «человеческое, слишком человеческое»), это суждение — насчет того, что, кто чем занимается, тот тем и является, — работает на всех оборотах.

Я как-то спросил своего приятеля об одном очень хорошем востоковеде: «Он империалист?» — «Ну, — хмыкнул мой приятель, — а какой востоковед не империалист?» Или если брать пример поближе: Умберто Эко занимался, занимался Средневековьем да и выдал на-гора́ средневековый детектив. Вработался, стал тем, чем занимался.

Филолог Михаил Вайскопф исследует русский романтизм. Целую книгу о русском романтизме написал — «Влюбленный демиург». Самуил Лурье это исследование заметил и высоко оценил. Высокая оценка Лурье — это «не жук лапкой потрогал». Ну что ж, тема благодатная, волящая многих размышлений. Парадоксальное же явление — романтизм en masse. Исток — гордое отвержение толпы, свободный полет фантазии, воображения, вдохновения. А один из итогов — такое мощное влияние на все низовые жанры искусства, какое никакому реализму не снилось.

Без романтиков не было бы ни сайенс-фикшен, ни фэнтези, ни хоррор-фильмов, ни исторических приключенческих романов, ни (что особенно удивительно, но закономерно) детективов, причем разных: «Золотой жук» (1843) Эдгара По и «Мадемуазель де Скюдери» (1818) Эрнста Теодора Амадея Гофмана принадлежат к двум принципиально разным, но… детективам.

Вот, пожалуйста, внезапное доказательство того, что, кто чем занимается (пусть и мимолетно, рецензионно), тот на какой-то миг тем и становится. Отступления (вроде бы не идущие к делу) вписаны в матрицу романтизма. Романтизм (тоже вписано в его матрицу) предполагает вчувствование в предмет рассмотрения, описания, если угодно, исследования. Понимания, разумеется, тоже, но вчувствования обязательно.

Кажется, Михаил Леонович Гаспаров писал, что он не понимает стиховеда, который не написал хотя бы одного стихотворения. Удачное, неудачное — неважно: нужно же знать, как делается то, что ты исследуешь. Это тем более странно, что уж такого объективиста и рационалиста, как Гаспаров, поискать — не найдешь. Он скорее мог бы сказать, как тот знаменитый тренер чемпионов по плаванию, который боялся воды: «Я знаю, как надо плавать…» Однако крайности сходятся.

Исследователь русского романтизма Михаил Вайскопф вработался в материал и словно бы сам себе сказал: «А что же я, прочитав груду, гору романтических новелл, не смогу написать мистическую или ироническую, таинственную или насмешливую историю? Не смогу воспроизвести историю русского романтизма мимоходом? Не смогу использовать отходы своего производства?»

И смог. По-моему. Его сборник новелл, стилизаций и пародий «Пропащая грамота» тому свидетельство. По незаконным законам матрицы романтизма новеллы, стилизации и пародии расположены в прихотливом, отнюдь не хронологическом порядке. Сначала ХХ век, вторая половина, Израиль, один мистический рассказ «Галилея» (по всем канонам романтизма, может, показалось? Примстилось? А может, и впрямь было? Такое умелое гофмановское врастание чуда в быт, изображенный не без юмора); потом реалистический — лишь стилистически заставляющий вспомнить позднего романтика Бабеля — «Хеврон» (впрочем, я полагаю, здесь не стилизация и уж тем более не пародия, а неосознанное, но тем более сильное влияние); и завершением романтической трилогии из ХХ века фантасмагорический, черно-юморной рассказ «Конец света».

Дальше понеслось вразбивку: начало XIX века, сугубая лирическая мистика — «За стеной»; середина оного века — ироническое «Письмо госпоже Икс»; романтизм, перешедший в декаданс, fin de siecle, — «Лунная грязь» (один из лучших опытов в этом жанре реанимации давно прошедшего); русская гофманиана — «Памяти Мурра» (гофмановского Мурра, само собой, кота безумного композитора Иоганнеса Крейслера); славная пародия на «Фантастические путешествия Барона Брамбеуса» Осипа Сенковского — «Капля меда»; умелый гоголевский пастиш — «Страшная месть, или Экзекутор»; уморительная пародия на русский предромантизм XVIII века — «Прекрасная Елиза»; удивительная (казалось бы) в контексте русского романтизма стилизация Зощенко — «Графиня» и не менее удивительное маршаковское «Вертепное действо от архангела Гавриила», как если бы Маршак написал кукольное представление для детей про Рождество Христово.

«Не вижу Александра Грина», — сказал бы досужий рецензент — я так не скажу. Что до Зощенко, то, как ни странно, он вполне вписан в русский романтизм. Испуганный романтик, которого отшатнуло от грязи жизни в эту же грязь и одело защитной броней смеха. Смех — оружие слабых. Это давно известно.

Мой читательский вкус выделяет из всего сборника прежде всего странно-лирический «бабелевский» рассказ «Хеврон» — о военной службе автора в Израиле, «Лунную грязь» с неожиданным, но оправданным мистическим (гофмановским опять же) решением темы «Анны Карениной», очень смешную «Прекрасную Елизу», героиня которой боксерским ударом вышибла зубы бесчестному соблазнителю Альфонсу и утопила его в пруду, чем покорила сердце бригадира Услада Прямолюбова, и «Вертепное действо…».

Судя по воспоминаниям Л. Пантелеева «Я верую», Маршак и впрямь был тайно верующим. Л. Пантелеев вспоминает, как во время разгрома детской редакции Лениздата, когда похватали чуть не всех, он пришел к Маршаку с вопросом: «Что делать, Самуил Яковлевич? Что делать?» Маршак отвел его в маленькую комнатку, где была иконка, поставил на колени и посоветовал: «Молитесь, голубчик, молитесь. Это все, что нам остается…» К тому же в реп­ликах Ирода у Вайскопфа умело обыгран мало кем замечаемый маршаковский прием — игра с подразумеваемыми рифмами.

Матушка моя (артистка ЛенТЮЗа) рассказывала о лихом (опять-таки никем не замеченном) маршаковском хулиганстве. В его «Сказке про козла» свирепый волк кричит: «Что козла бояться волку? Ты хватай его за холку!» (Попробуйте заучить эту реплику с инверсией.) Матушка с разным актерским составом бывала на детских утренниках с представлением этой сказки. Каждый исполнитель роли волка дарил нечаянную радость детишкам и воспитательницам тоже, поскольку в задыхе вдохновения орал: «Что волкам козла бояться, ты хватай его за… — в ужасе затихал, детский смех, какой-то малолетний хулиган подсказывает, воспитательницы шикают, глазами ищут, кто сказал, но тоже довольны, — за… — притушивая вдохновение… — холку…» Гром аплодисментов.

Вот опять унесла в сторону матрица романтизма, в личное, лиричное, интимное отступление. Значит, Михаилу Вайскопфу удалось использовать «отходы своего производства», en passant (между делом) представить русский романтизм, чтобы читатель тоже в него вчувствовался.

Никита Елисеев