ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Александр Крупинин. В мечте о вечном фа-диезе, который более всего.

СПб., 2024

Один из многочисленных героев этой стихотворной книги, поэт Водовозов, пребывает в хронической меланхолии, ибо «настало тоскливое время — поэты свободу утратили, штампуют стихи однотипные, блеклые, вялые». Действительно, есть от чего приуныть: согласно распространенному мнению, современные русские силлабо-тонические стихи у разных авторов зачастую неотличимы, и с этим предлагается что-то делать. Например, отказываться от регулярной поэтики, искать, так сказать, новые формы. Возможно, доля здравого смысла в этом есть, но, открыв книгу Александра Крупинина, понимаешь, как рано мы хороним традиционный русский стих. Даже сонеты у него выглядят по-особому, на каждом как будто стоит фирменный знак. Впрочем, складывается впечатление, что архаичная архитектура стиха и рифма нужны автору лишь для контраста между строгой формой и совершенно свободным содержанием.

Если не считать постмодернистского стеба и безоглядной игры воображения, тексты Крупинина от текстов большинства прочих силлаботоников отличает прежде всего обилие имен собственных. Рука читателя то и дело тянется к Интернету. Вот, например, кто такая Тина Карамыш? Оказывается — героиня советского фильма «Битва в пути», посвященного XXII съезду КПСС. А вот академика и адмирала Акселя Берга не знать стыдно — матерый был человечище. Однако почему он появляется в голубом трико и поет хорал? Намек на лютеранское происхождение? Ну ладно, а остальные?

Остальным имя — легион. Причем фамилии реальных людей перемешаны с фамилиями вымышленных, незаконно рожденных разнузданной авторской фантазией. Например, в стихотворении «Зима в Петербурге» наряду с людьми известными и уважаемыми — Маршаком, Соловьевым-Седым, Кнорозовым, Блоком — упоминается какой-то сомнительный Костоправкин. Кто это? Есть там еще некий Нудельман. Это не Александр ли Эммануилович, военный конструктор? А может, Юлий Михайлович, писатель, врач и сионист? Или это просто знакомый автора? Читатель невротично гуглит, судорожно копается в Нудельманах, пытаясь понять авторский замысел. Вскоре приходит осознание, что все эти поиски хоть и расширяют кругозор, но для постижения текстов Крупинина совершенно бессмысленны.

Между тем со страниц книги на читателя надвигаются пестрой толпой композитор Арапов, адмирал Кандауров, профессор Коков, сосед Корольков, некая Варвара Петровна, поэты Оболдуев, Козлов, Купухуру, вислогубый старик Хайкин, Герасим Слонорыбов, ищущий таинственного мясопотама, архангел Сихаил, канцлер Безбородко, императрица Цы Си, братья-близнецы Сумишевские и проч, и проч, и проч. В этой человеческой лавине довольно много военных — видимо, к ним автор особо пристрастен: «полковники Кудасов и Дубасов, майоры Наливайченко и Квасов, сержанты Уркунчиев и Протасов, и рядовой Василий Ганжубасов». Вместе с ними читателя атакуют маршал Коц, сибирский исполин Косоротов, гроссмейстер Рихард Рети, академик Понтрягин, режиссерка Маргарет фон Тротта и безвестный Фома Шилохвостов. Прилетает откуда ни возьмись отважный летчик Коккинаки. Улыбается читателю красавчик Кульмаметьев. Иже с ними мыслители Парыгин и Мухин, философ Курносов и дьяк Ломоносов. Тут же Циолковский и Чайковский рассуждают о будущих полетах на Юпитер… И это лишь малая часть антропоморфных персонажей этой перенаселенной книги, под обложкой которой обитают не только люди, но и животные: собачка Тобик, ротвейлер Гоша, кот Афанасий, леопард Мефодий, козел Ардальон… К ним примыкает целая стая существ, имеющих двойственную природу: налим Никитин, муксун Борисов и лещ Сергеев, осьминог Венедикт Коляскин, дельфин Ролдугин, муха Камала, голубь Серега, Ефим с головой лисицы и Константин с головой собаки. Венец этого бестиария — жуткий Волчеслав Алексеев с копытами.

Тут же целый ботанический каталог: душица, клевер, тамариск, гиацинт, пачули, очитник, очиток, эндивий, ежевика, морковник, лилии, форзиция et cetera. И географический справочник, в котором топонимы перечисляются с болезненной навязчивостью: Кировский, Кантемировский, Троицкий мосты, Невский, Вознесенский, Малодетскосельский проспекты, Десятая Рождественская улица, Лиговка, Коломна, Острова, Дачное, Сосновая Поляна, Михайловский сад, ресторан «Незабудка», садоводство «Ленптицепром», Кондакопшинское болото, «кривая речка Безенчук»… Топонимика в основном всамделишная — петербургская, московская, всякая, однако кое-что не определяемо земными координатами, но пребывает в параллельной реальности: полустанок Волчья Память, город Чминск… Да и вроде бы реальная география не вполне реальная, а какая-то искривленная, зазеркальная: где, в какой вселенной есть угол Невского и Зелениной?

Еще в этих стихах много еды: упоминаются то чебурек, то колбаса, то бутерброды, то котлеты, то шкварки, то яйцо пашот, то сыр горгонзола, то паста фусилли, то эчпочмаки, то одиннадцать тысяч эклеров. Сами стихи приготовлены мастерски, но в конечном итоге бо́льшая часть этой словесной снеди растворяется в семидесятипроцентном уксусе иронии. Среди прочих ингредиентов — абсурдизм, пародия, постмодернистская игра, местами перетекающая в игру вполне невинную, почти детскую. Чего сто́ит трамвай по имени Кузьма, в юности увлекавшийся Че Геварой, пивший кубинский ром, ходивший в берете, читавший Гумилева. Кстати, гумилевский «Жираф» обыгран в стихотворении «Казелла» («…Изысканный бродит Альфредо Казелла / И тросточку вертит в руке»). А на мотив лермонтовских «тучек небесных» написано стихотворение о груздях, чья несчастная лесная доля оплакана лирическим героем. Вроде бы ерничанье, но при желании можно усмотреть в этих «ученых» грибах наших интеллигентных соотечественников, ведущих между собой «разговоры бесплодные», которые «длятся всю жизнь, никогда не кончаются».

Справедливости ради стоит заметить, что в книге попадаются вещи, которые на фоне прочих выглядят вполне добропорядочной поэзией. Например, стихотворение «Каравайчук», посвященное легендарному композитору, вливает в смысловую какофонию книги (структурированной как музыкальное произведение) несколько человеческих нот. Возможно, потому, что сам по себе герой стихотворения был тем еще чудаком и оригиналом и искусственно нагнетать гротеск нет смысла?

Неожиданно реалистично и исторично смотрится верлибр «Die Winterreise» — о немецкой творческой интеллигенции, поддержавшей фюрера и не понимающей, что «за всё придется заплатить». Видимо, не случайно следующим в книге помещено стихотворение «Евдокия», в котором за житийно-мифологическим антуражем открывается вполне узнаваемая реальность идущей войны.

«И все же мир разумен и прекрасен» — с такой строки начинается одно из стихотворений, но только для того, чтобы оттенить, подчеркнуть его, мира, иррациональность и безобразие. Пожалуй, в сухом остатке книга Александра Крупинина, полная гармонизированного хаоса, — именно об этом. И в то же время еще о чем-то неуловимом, дарящем надежду на то, что не все так безнадежно. Ведь где-то в неведомой пещере

стоит святой Антоний на коленях

и молится за каждую букашку,

за тараканов, в темноте бредущих,

за бедного в Москве пенсионера,

за правильный наклон Пизанской башни.

Он просит, чтобы войны прекратились,

чтобы вода не иссякала в трубах…

Размышляя о поэтической генеалогии Крупинина, наверное, уместно упомянуть обэриутов. Из современников — пожалуй, Сергея Стратановского. Отдельные тексты, например верлибр «Ямвлих», напоминают прозу Милорада Павича. Словом, поэт вписывается в некую литературную традицию. В которой отдельное место обязательно должно быть отведено Константину Вагинову — хотя бы потому, что в минувшем году эта книга была удостоена премии его имени.

Александр Вергелис