ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Борис Григорьев. Графический цикл к роману Федора Достоевского «Братья Карамазовы».

СПб.: Культурно-исторический фонд «Связь времен»: Музей Фаберже в Санкт-Петербурге, 2026

С размахом скомпонованный и прокомментированный том содержит около 60 рисунков Бориса Григорьева (1886—1939), данных в цвете и повторенных в комментариях с пояснением, кто есть кто и какой эпизод имеется в виду. Своего рода полиграфический шедевр и рекорд для изданий такого типа. Книга в прямом смысле «томов премногих тяжелей»: она весит 4 кг, а параметры ее — 24 × 27,5 см. Словом, все и солидно и красиво. Сочетание редкое, если не уникальное. Уникальна она и в том, что такую книгу нужно было еще придумать, — автор, кроме самих картинок, тут ни к чему не причастен.

Главное, чего добивался этот художник, — создание чего-то похожего на себя самого, а не на любого из гениев, будь то даже Федор Достоевский, ему, несомненно, близкий. «Я бы хотел быть Флобером, но меня зовут Достоевским в живописи», — писал он в 1930 году М. Д. Врангель. Публиковался и как прозаик — в 1912 году издал роман «Юные лучи», конечно, никакому Флоберу не соответствующий. Уже название отдает декадентстской словесностью (без томной декламации подобные «лучи» словом не уловишь, зато их можно перенести без особых ухищрений на бумагу или холст). Так что рисование было Борису Григорьеву предопределено — натурой он обладал, несомненно, художественной. В другом виде искусства, но уроки Флобера он перенял. Уже в 1915 году о нем писали как о художнике, способном создавать «образы настоящего искусства, жестокого и правдивого, как сама жизнь».

Название цикла рисунков, вошедших в этот увесистый том, — «Расея». Слово в XX веке уже ерническое, а не народное, но использует его сам Григорьев. Оно увлекало его долгие годы, что много говорит о характере его дарования. Горькое знание и лирическое чувство, сопряженное в его признаниях о России, неразделимы: «…люблю ее и ненавижу, за это и преклоняюсь». Объездив весь мир, ко всему примерясь как художник, он знал, о чем говорил: «Я не писал иллюстрации. <…> Это не Достоевский, это — Россия». Суждение запоминающееся.

Именно так: «книга Григорьева», а не «роман Достоевского „Братья Карамазовы“ с иллюстрациями Григорьева». Другое дело, что роман казался Григорьеву настолько всеобъемлющим, что, вспоминая и перечитывая его, он думал о России в целом и судьбе художника в ней. Судьба перевешивала существование. Григорьев не считал возможным ставить художество в какую-либо зависимость от господствующих в государстве доктрин — будь то Россия дореволюционная, революционная или постреволюционная, с которой он официально не порывал. Даже М. Горькому он отвечает: «Из Германии уже шлют заказы иллюстрировать Вас. Но я именно не „иллюстратор“ по заказу».

В Петербурге его положение было вполне приемлемым: участие в знаменитой выставке «Импрессионисты» (1909), доброе знакомство с художниками, в том числе с футуристами Давидом Бурлюком, Велимиром Хлебниковым, Владимиром Маяковским, Василием Каменским, сотрудничество с журналом «Сатирикон», в «Аполлоне» о нем как рисовальщике проникновенно рассказывает Николай Пунин…

И все же осенью 1919-го Борис Григорьев с женой и сыном садятся в лодку и уплывают в Финляндию. Затем следуют Берлин, Париж, Северная и Южная Америка. Много работы в театрах. Так что особых бытовых затруднений нет. В конце жизни художник поселяется на юге Франции, где и проводит последние дни.

Над задуманным циклом Григорьев работал от случая к случаю, теми средствами, что «всегда с собой»: акварель, гуашь, карандаш, тушь, белила…

Во всех этих рисунках, в отличие от тех же «Братьев Карамазовых», пространство как будто спит, передается в чуть приглушенных тонах, разными оттенками сине-зеленого, с белыми стенами храмов. На обсуждении книги в Музее Фаберже было уже замечено: впечатление такое, как будто художник смотрит на оставленную Россию с высокого далёка, как на ушедший под воду, погруженный в нее Китеж. Мрачноватая ностальгия — примета, характеризующая в первую очередь настроение художника, а не автора романа.

Цветовое изображение в книге превалирует над текстом самих «Братьев Карамазовых» — роман как будто бы вообще никаким цветом не окрашен. Образное, согласное с Достоевским ощущение человеческого бытия передается через символику черного, вообще темного цвета. Он используется у Григорьева преимущественно при обозначении главенствующих в романе фигур Карамазовых. Художника все тянет к бумаге, той, на которой изображена жизнь, — словесно, в прозе. Но передача «словесного» для него не цель, а подпора.

На неотразимое вопрошание — «Что сквозит и тайно светит / В наготе твоей смиренной»? — есть у художника свой парадоксальный ответ: тайно и явно светит в этой галерее импрессионистический роскошный осенний желтый куст, явно затмевающий персонажей. Странно читать, что изображенные под этим пышным кустом какие-то крохотные черные незнакомцы — братья Алеша и Митя Карамазовы. Исполняют они в пейзаже роль стаффажей. Конечно, человек в клобуке — таким он всюду в цикле и представлен — легко сходит за инока Алешу. Даже оказавшись деталью пейзажа. На первом плане и правда совершенно «русский» покосившийся забор и какой-то деревянный амбар, но тут же каменные или оштукатуренные «европейские» строения, на которые одним махом налеплены кресты.

Ни в коем случае не хочу сказать, что Григорьев не умел писать людей. Как рисовальщик он именно этим и прославился. Его портреты В. Э. Мейерхольда или М. Горького, созданные в те же зарубежные годы, что и цикл «Расея», всемирно известны.

Вот тут-то и начинается интересный разговор. Что перед нами: иллюстрации к «Братьям Карамазовым», как утверждается в книге, или суждение о России, «иллюстрацией» названное произвольно?

Одно из послесловий начинается с прямой атаки: дескать, «теоретики во главе с Ю. Н. Тыняновым стали попросту отказывать иллюстрации в праве на существование, утверждать, что она мешает восприятию литературы». И так далее. Автор этого мнения имеет в виду статью Ю. Н. Тынянова «Иллюстрации» (1923), утверждающую тем не менее прямо противоположное: «Никто не может отрицать права иллюстраций на существование в качестве самостоятельных произведений графики. Художник вправе использовать любой повод для своих рисунков».

В том-то и дело, что «Братья Карамазовы» у Григорьева в первую очередь — повод для выражения художником собственных взглядов на Россию. Автором этой книги справедливо поставлен Борис Григорьев, а не Федор Достоевский. Иначе, к примеру, изображение едва ли не главного героя книги Алеши Карамазова покажется аляповатым примитивом в сравнении с персонажем со страниц романа. Алеша Карамазов — с вечно опущенными веками — не похож ни на себя романного, ни на своих братьев. Но таков он всюду у Григорьева: на каждой картине, где Алеша фигурирует, глаза смотрят долу, веки опущены. Чего не может быть в книге. Этот прием хорош для живописной интерпретации, но был бы нелеп в качестве доминирующей подробности при появлении персонажа в самом романе.

То, что Алеша никого не судит, совсем не значит, что на всё закрывает глаза. Иван у Григорьева, в отличие от своего младшего брата, наоборот, всюду в рисунках смотрит на мир сквозь очки. Возможно, художник хотел так выделить два разных русских типа: одного, имеющего «внутреннее» зрение, и другого, судящего обо всем остро, но строго внешне, «логически».

Дело тут не в превосходстве одного типа художественного выражения над другим, а в том, что у каждого есть своя правда, недоступная другому. Именно об этом и пишет Тынянов.

Возможно, потому так мало места уделено Григорьевым старшему брату — Дмитрию Карамазову. Попробуй передать средствами живописи человека, о котором у Достоевского сказано: «ум отрывистый и неправильный». Да еще когда его портрет писан с лица артиста Л. М. Леонидова.

Можно, очевидно, если опираться на воображение художника, отодвигающего текст самого романа и устанавливающего, как говорит Тынянов, свою «стопудовую» конкретность рисунка. В том случае, если чужой текст «иллюстрируется». Что неизбежно, ибо справиться с метафоричностью художественной речи художнику в случае попытки «иллюстрирования» невозможно. Даже просто как быть со звучанием? Как изобразить сцену, где фигурирует «Чи-чи-ков»? Сама поэтика (звуковая) улетучивается.

Иллюстрации являются истолкованиями текста — вот в чем их сомнительная ценность. Даже — и тем более — если иллюстратор гений. Читателю книги самым очевидным образом навязывается чужое восприятие.

В результате, напоминает Тынянов, кто-то видит Чичикова по Агину, кто-то по Боклевскому, и никто не видит самого героя.

Картинка, если ее рассматривать имманентной тексту, всегда примитивна, всегда к примитивизму клонится. В искусстве XX века этот стиль стал популярным, ибо близок «народному творчеству» и от него часто отталкивается. Но очень далеко от него уходит — лишь в руках настоящих творцов становится убедительным и даже изящным.

В их число входит Борис Григорьев.

Андрей Арьев