ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

КОНСТАНТИН АЗАДОВСКИЙ

Пастернак, Рильке и «диссидент поневоле»

О Косте Богатыреве: к 50-летию со дня смерти

Летом 1957 года мы отдыхали в Эльве (Эстония). Костя приехал из Тарту, зашел к нам, передал привет от родителей — так завязалась многолетняя дружба.

К тому времени я уже знал его драматическую историю. Отец Кости, этнограф и фольклорист, исследователь народного театра и переводчик Петр Григорьевич Богатырев (1893—1971) был тесно связан — профессионально и дружески — с моим отцом Марком Азадовским. В конце 1940‑х — начале 1950‑х годов, когда моего отца изгнали из ЛГУ и Пушкинского Дома, П. Г. Богатырев оказался среди тех, кто пытался его поддержать и словом и делом: обеспечил, например, его участие в готовящемся вузовском учебнике по русскому народному творчеству (гонорар от того или иного издательства был в те годы — помимо отцовской пенсии — единственным источником существования нашей семьи). Правда Богатырев-старший тоже не избежал гонений: вынужденный покинуть и Институт этнографии и МГУ, профессор Богатырев, ведущая фигура среди московских фольклористов в 1940‑е годы, вынужден был перейти в 1952 году на работу в Воронежский университет.^[1]

Имя Петра Богатырева широко известно у нас благодаря выполненному им полному переводу романа «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны» Ярослава Гашека^[2] — книга неоднократно переиздавалась и пользуется неослабевающим успехом.

Костя родился в Праге и провел свои первые годы в Чехословакии; Петр Григорьевич работал тогда в советском полпредстве. В 1928 году Тамара Юльевна, Костина мать^[3], вернулась с сыном в Москву. В начале войны Костя, уже студент МГУ, был мобилизован и направлен на учебу в Саратовское пехотное училище; позже оказался на фронте. После окончания войны служил в Управлении пропаганды СВАГ (Советская военная администрация в Германии) под началом полковника (впоследствии доктора исторических наук) С. И. Тюльпанова. Демобилизовавшись (1947), продолжил учебу на отделении германистики филологического факультета МГУ.

В начале 1951 года Костя был арестован, обвинен в терроризме и приговорен по статье 58‑й к высшей мере. Около двух месяцев провел в камере смертников. Но приговор заменили 25‑летним сроком, и Костя оказался в воркутинском лагере.

Все это в общих чертах мне было известно. Его имя постоянно упоминалось в доме моих родителей — в их беседах между собой и с гостями-фольклористами. Будучи малолеткой, я все же улавливал тревожные интонации, звучавшие в этих разговорах, и не мог понять, почему вдруг при упоминании о Косте Богатыреве собеседники понижают голос, переходят почти на шепот: «Как он там?.. Что нового?.. Разрешено ли свидание?..» Однажды я не выдержал и спросил маму, в чем дело. Она ответила: «Костя уехал, но скоро вернется». Это было в конце 1954 года в Москве, куда Лидия Владимировна отправилась вместе со мной через месяц после смерти отца — хлопотать об издании «Истории русской фольклористики». Мы остановились у этнографа В. Ю. Крупянской, где и встретили Новый год. Среди гостей присутствовал Петр Григорьевич. А через несколько дней мы посетили его и Тамару Юльевну в их крохотной квартире на Якиманке, и в тот вечер вновь говорилось о Косте и о том, как движется пересмотр дела. Не только родители — все друзья и знакомые Богатыревых искренне переживали за Костю, надеялись, ждали…

Одним из тех, кто ждал и надеялся, был Борис Пастернак. Он был знаком с Костиными родителями, и вполне естественно, что, встретившись с Костей в послевоенной Москве, Пастернак обратил внимание на его первые попытки переводить немецкую поэзию, поддержал его и проникся к нему доверием… Близкий друг Кости Богатырева известный впоследствии лингвист, культуролог и мемуарист Вячеслав Всеволодович Иванов (1929—2017) вспоминает, что в 1947 году, получая от знакомого стихи к роману «Доктор Живаго», он узнал, что Пастернак передал их Косте Богатыреву на концерте Рихтера.^[4] Эти стихи были изъяты при обыске в конце 1951 года.

Марк Константинович, мой отец, не раз навещавший Богатыревых в Москве, писал жене 18 июня 1950 года:

«Очень мне <нравится> и приятен Костя, который сейчас изо всех сил держит экзамены. Он бредит стихами Пастернака и, буквально, зачитал меня. Петр Григорьевич и Тамара Юльевна смеются, что Костя нашел, кажется, новую жертву. Но я огорчил очень его, сказав, что перевод „Фауста“ мне не очень нравится».^[5]

Позднее, уже находясь в лагере, Костя получил пастернаковский перевод «Фауста», вышедший в 1953 году отдельным изданием. К книге было приложено письмо с датой 27 января 1954 года (но Костя смог прочитать его лишь после освобождения):

«Дорогой Костя! Ждать осталось недолго! Мужайтесь, крепитесь. Спасибо за память. Папа Вам обо мне напишет. От души желаю Вам в нужном количестве сил и здоровья, нет, в избытке, больше, чем нужно. И терпения, терпения. Всегда Ваш Б. Пастернак!» (С. 188. Факсимильное воспроизведение письма — С. 252).

Костя вернулся в Москву в 1956 году и вскоре был реабилитирован. Начиналась оттепель, и казалось, что сталинская эпоха безвозвратно миновала.

Пастернак навсегда остался Костиным кумиром. Костя говорил о нем часами, читал наизусть его стихи и рассказывал о своих поездках в Переделкино. Он невольно подражал Пастернаку в поведении, манере читать стихи, вести разговор… «Теперь мне кажется, — вспоминает В. В. Иванов, — что в порывистости его (Богатырева. — К. А.) речи и движений как бы пульсировали стихотворные размеры Пастернака, продолжалась бурность потока пастернаковских образов. Он не просто (как другие из нас, кому довелось видеть Бориса Леонидовича) иной раз в своем эксцентрическом поведении, причудливой манере говорить подражал поэту, он воссоздавал внутри себя подобие того же вихря» (С. 180).

Сохранилась фотография Пастернака, всегда стоявшая на Костином письменном столе, с надписью: «Дорогому Константину Петровичу Богатыреву с любовью и верой в его судьбу и будущее. Б. Пастернак. Переделкино. 1 окт<ября> 1959».

Костя находился возле Пастернака в последние недели его жизни. Незадолго до смерти Пастернак просил Костю и Вяч. Вс. Иванова заняться уничтожением его архива.^[6] Оба оказались в тот момент своего рода соединительным звеном между умирающим поэтом и Ольгой Ивинской. «Давай держать связь по средам через Костю Богатырева, а по воскресеньям через Кому Иванова», — писал ей Пастернак 27 апреля 1960 года.^[7] Это было одно из его последних писем. 30 мая Пастернака не стало.

*

Костя был старше меня на шестнадцать лет, но это никак не сказывалось в наших отношениях. Несмотря на свой богатый и жестокий жизненный опыт (война, армия, тюрьма, лагерь), не сопоставимый с моим, мальчишеским, он держался со мной на равных, охотно рассказывал — еще во время нашей первой встречи в Эльве — о своих делах, работах и планах. Костя восстановился на филфаке МГУ, и ему предстояло написать дипломную работу (он избрал своей темой роман Томаса Манна «Лотта в Веймаре»). Я же в то время оканчивал среднюю школу.

Общаться с ним было непросто. При всей своей открытости и общительности Костя был человеком своеобразным: любил шутить, и шутки его казались подчас (и не только мне) весьма странными. Ему были свойственны неожиданные выходки и просто чудачества (в одном из писем ко мне Костя признается в своих «комплексах»). Поражала резкость и прямота его суждений, например, в отзывах о наших общих знакомых. Он был свободен от ханжества и условностей, принятых в интеллигентской среде, и это в особенности восхищало меня и привлекало к нему. «У Кости было какое-то особое обаяние, — пишет близко его знавшая московская переводчица Людмила Черная. — И это искупало его странности».^[8]

Вспоминая ту далекую пору, не могу не признать: Костя оказал на меня огромное влияние. Куда большее, чем многие заслуженные и уважаемые «люди пера», посещавшие наш дом.

Вскоре Костя женился. Наезжая в Ленинград и не раз останавливаясь в нашей квартире, он рассказывал нам о Соне, ее родителях, своей новой жизни в Руновском переулке. Мы без конца болтали о немецкой литературе, о переводах и переводчиках. Почитатель и приверженец Пастернака, Костя был «заражен» Рильке. Имя этого поэта и его стихи я знал, правда, еще до нашей встречи — меня познакомила с ним М. Л. Тронская, друг нашей семьи. В дни своей одесской юности Мария Лазаревна увлекалась Рильке, переводила его книгу о Родене; в ее ленинградской библиотеке на полке стояли первые издания его стихотворных сборников, и мне было позволено брать их на дом по выбору.

Костя с интересом слушал мои рассказы о семинарах художественного перевода при ленинградском Доме писателя — еще школьником я стал посещать семинар, которым руководил Е. Г. Эткинд. Мы собирались, обсуждали наши собственные, а иногда и чужие переводы немецкой прозы; при этом говорилось, и весьма откровенно, о многом другом. Позднее я перешел в семинар по французской поэзии, его вела Э. Л. Линецкая. Это были «мои университеты», которые — оглядываясь назад — дали мне и профессионально, и нравственно куда больше, чем занятия в стенах ЛГУ.

В свой очередной приезд в Ленинград — кажется, это было осенью 1958 года — Костя посетил Эткинда, и тот принял живейшее участие в его литературных делах. Приведу фрагмент из Костиного недатированного письма ко мне того времени:

«Ты сделал для меня колоссальное дело, которое, несмотря на все его восхитительно прелестные результаты, может мне, как говорят, обернуться боком. Объясню подробней. Эткинд написал обо мне письмо Льву Гинзбургу^[9], который меня завалил работой. В Университете за все время был 2 (два!!!) раза, забыл, как он выглядит, зато корпел над стихами. <…> В конце концов у меня приняли 6 сонетов, из которых 3 были посланы раньше, но которые пришлось сильно переделать (кроме „Смерти Байрона“^[10] — этот пошел в старом виде). Дело это, по-видимому, очень реальное. Теперь ты видишь, что я тебе обязан по гроб жизни и я перед тобой в неоплатном долгу, как Маяковский перед какими-то вишнями Лампионии^[11].

Я сейчас сижу в библиотеке, поэтому сонеты напишу от руки».^[12]

«Реальное дело», о котором пишет Костя в свойственной ему иронично-небрежной манере, это подготовка сборника сонетов Иоганнеса Роберта Бехера, которая велась в 1958—1959 годах в московском ГИХЛе^[13]. Издание курировал Л. В. Гинзбург. Немецкий поэт И.-Р. Бехер («писатель-антифашист и друг Советского союза»), умерший в 1958 году, пользовался тогда в СССР широкой известностью: его переводили и охотно издавали; мы, студенты-германисты, штудировали произведения Бехера, писали о нем курсовые и дипломные работы. Книга вышла весной 1960 года; я получил ее в апреле с Костиной дарственной надписью. Он был представлен в этой книге четырьмя сонетами (из шести) — о судьбе двух других мне ничего не известно.

Наряду с Богатыревым, Гинзбургом и Эткиндом в этой книге участвовали и другие видные поэты-переводчики — Н. Вильмонт, М. Зенкевич, Ю. Корнеев, В. Луговской, В. Нейштадт. Костя оказался в достойном ряду.

Но еще до того как книга в ГИХЛе увидела свет, состоялась — по инициативе Е. Г. Эткинда — публикация семи сонетов Бехера в журнале «Звезда».^[14] Эта публикация мне очень памятна, потому что рядом с Костиным был опубликован сонет «Борьба и знание» в моем переводе.

«Я получил авторский экземпляр „Звезды“, — писал мне Костя 26 ноября 1959 года. — Мое стихотворение — самое худшее в подборке, отчасти потому, что оно само по себе неважное.^[15] По-настоящему надо поздравить тебя. За перевод, в 1‑ю очередь, и за самый факт напечатания, во 2‑х. Но ведь у тебя это не 1‑е печатное произведение! Не так ли?»

Нет, не так. Это была как раз моя первая в жизни публикация, с которой и начинается мой «писательский стаж». Правда, нынче я многое бы дал за то, чтобы этот неумело сделанный перевод, да еще сугубо «идейный», никогда не появлялся под моим именем!

В том же ноябрьском письме Костя сообщал:

«С Ленинграда начинает свои гастроли гамбургский театр под рук<овод-ством> Густава (так! — К. А.) Грюндгенса^[16]. Это гениальный режиссер, приблизительно масштаба Вашего Мейерхольда. Я его видел около 20 раз на сцене (в Берлине), а также его работы как постановщика (например, блестящую постанову „Тени“ Евг<ения> Шварца. Подробнее мог бы тебе рассказать о нем Ал<ександр> Л<ьвови>ч Дымшиц, кот<орый> с ним, вероятно, ближе сталкивался.^[17] Этот актер сыграл большую роль в семье Томаса Манна, он был женат на его дочери.^[18] А сын Т. Манна — покойный Клаус Манн, „посвятил“ этому актеру роман-памфлет, против него обращенный: „Mephisto. Roman einer Karriere“. Его продавали у нас в магазине книг стран народн<ой> демократии. Тебе же особенно важно и интересно было бы посмотреть его работы, особенно „Фауста“. Обязательно сходите с Лидией Владимировной. <…>

P. S. Одна просьба: если будешь на спектаклях Грюндгенса — обязательно тут же, после 1‑го посещения, напиши мне подробный отчет. Я тебя просто очень, очень, очень об этом прошу. Час для этого можно ведь выбрать! Ладно? Обещай мне, пожалуйста».

Разумеется, я немедля приобрел билеты и посмотрел два спектакля из трех, привезенных Грюндгенсом в Ленинград, — «Фауст» и «Разбитый кувшин» (третий, по пьесе Шиллера «Валленштейн», посетить не удалось). Впечатление было очень яркое — одно из сильнейших за долгую жизнь. Что и как я ответил Косте (да и ответил ли?), не помню. Но, читая позднее о посещении Пастернаком в декабре 1959 года спектакля «Фауст» и его личной встрече с великим актером^[19], я каждый раз вспоминал о гастролях гамбургского театра в Ленинграде и думал о том, что именно с Костей Пастернак мог говорить (и наверняка говорил) о своих впечатлениях.

В наших встречах на рубеже 1950—1960‑х годов неизменно главенствовала переводческая тема; мы оба готовили себя к профессии поэта-переводчика. Говорили о современных немецких поэтах, о Рильке, к которому Костя в то время лишь подступался, но чаще — об Эрихе Кестнере, его давнем любимце. Позднее, примерно в 1960 году, в юбилейном очерке, посвященном Кестнеру^[20], Костя вспоминал, что прочитал главные детские романы этого писателя, когда ему было десять или двенадцать лет, «влюбился» в его произведения и останется верен этой любви до конца жизни (С. 23).

Зная о Костиной любви к Кестнеру, Ефим Эткинд, в то время пытавшийся ввести Костю в переводческий цех, договорился в Издательстве иностранной литературы об издании сборника избранных стихов Кестнера. Одновременно Эткинд и сам стал пробовать свои силы на том же поприще. В результате общих усилий на свет появился небольшой сборник стихов Кестнера — образец сотворчества двух поэтов-переводчиков.^[21] Костины переводы в этом сборнике, на мой взгляд, превосходны: Кестнер ему, безусловно, удавался, он нашел способ передать по-русски его сатирические интонации — создал «русского Кестнера». При этом «насыщенный» Пастернаком Богатырев-переводчик невольно следовал его поэтике. В своем очерке он пытается обосновать сходство стихов Пастернака и Кестнера, объясняя их близость свойственной и тому и другому «неслыханной простоте». И как
бы в подтверждение своей позиции Костя рассказывает (в том же очерке), как в конце 1950‑х годов, встретив на улице Юрия Олешу, прочитал ему несколько стихотворений Кестнера в своем переводе, на что Олеша воскликнул: «Да ведь это же типичный Пастернак!» (С. 26).

После переводов из Бехера и Кестнера Костя сосредоточился на Рильке. Он начал присылать мне свои переводы примерно в 1963 году — «Испанская танцовщица»^[22], «Гефсиманский сад» и другие. В наследии Рильке, сочетающем в себе очень разные, подчас далекие жанры и стили, он сразу нашел и выбрал «свое» — книгу «Новые стихотворения». Это был ответственный выбор. Двухчастный сборник (1907 и 1908) относится к парижскому периоду Рильке, когда под влиянием скульптур Родена и живописи Сезанна поэт вдохновляется задачей достичь пластической красоты в своем словесном искусстве — «изваять» образ-объект, внешнее совершенство которого передавало бы его внутреннее состояние. Каждое из «Новых стихотворений» требует от переводчика безукоризненного слуха, внимательного и бережного прочтения, глубокого проникновения в авторский замысел и поиска безошибочных формальных решений.

Переводом «Новых стихотворений» Костя занимался в течение пятнадцати лет. Временами, правда, он отвлекался на ту или другую работу, которая была ему «по душе» (роман Клауса Манна, пьесы Макса Фриша и Фридриха Дюрренматта, стихи Пауля Целана и Ингеборг Бахман). Он трудился над Рильке неспешно и вдумчиво, глубоко вживаясь в каждое стихотворение, проверяя варианты на друзьях и знакомых. Встречаясь со мной после многомесячного перерыва, Костя каждый раз зачитывал меня новыми переводами. А также — стихами других поэтов.

«Он мог часами наизусть читать стихи Пастернака и Рильке, — вспоминал Лев Копелев в очерке „Словопоклонник“, посвященном Костиной памяти. — О них, о поэзии Геннадия Айги и Иосифа Бродского он говорил, как внимательный, искушенный исследователь-словесник и как безоглядно влюбленный юноша. <…> Его отношение к литературе и поэзии было чрезвычайно личным, страстным и пристрастным. Неточность, неряшливость слов, недобросовестный перевод иноязычного стихотворения или прозы оскорбляли его как личная обида. Бездарность и невежество могли возбудить ярость» (С. 232).

Наши встречи в 1960‑е годы были редкими, но регулярными. Приезжая в Москву, я всегда останавливался у Богатыревых в трехкомнатной квартире писательского дома на 2‑й Аэропортовской, куда семья переехала в 1962 году. В одной из комнат — ее занимали Костя и Соня — разместилась Костина немецкая библиотека, которую он начал собирать еще в Берлине и неустанно пополнял в Москве. Его отношение к книгам было любовно-трепетным: надо было видеть, как он вынимает книгу, открывает ее, перелистывает, потом закрывает, ставит на полку… Он не расставался с книгами, не выпускал их из рук, никому не позволял ими пользоваться, не выносил из дома. Л. Черная упоминает, что Костя «не позволял даже прикасаться к своим любимым немецким книгам».^[23]

Круг его общения постоянно разрастался. Живя у Богатыревых в «писательском гетто» (так именовался этот район, густо населенный писателями и их семьями), я познакомился с Владимиром Войновичем, Владимиром Корниловым, Геннадием Айги, чьи стихи Костя называл «гениальными»). Однажды Костя и Петр Григорьевич представили меня Роману Якобсону, близкому другу Богатыревых еще со времен их пражской жизни. Это случилось в один из приездов Якобсона в Москву в середине шестидесятых, однако не в квартире Богатыревых, а у входа в Институт славяноведения, где Якобсон только что прочел лекцию. Рядом с Якобсоном стояла Кристина Поморская, его вторая жена. Богатыревы назвали мою фамилию, Якобсон любезно протянул мне руку и стал говорить о том, что состоял с моим отцом в переписке. (Это действительно так, сохранилось несколько писем.)

Не знаю, читал ли ему Костя свои переводы из Рильке. Скорее всего, читал, потому что охотно показывал их своим знакомым, а мнение Якобсона не могло быть для него безразлично. Тем более что в московско-ленинградских литературных кругах его переводы воспринимались всё более благожелательно. Одной из первых слушательниц была Анна Ахматова. Сохранилась надпись на книге Ахматовой «Стихи разных лет 1909—1957» (М., 1958) — первой, увидевшей свет после 1946 года: «Константину Петровичу Богатыреву за чудесные переводы Рильке. Ахматова. 4 февраля 1961. Москва». После этого Костя несколько раз встречался с Ахматовой, чья рекомендация, нет сомнений, помогла ему позднее при вступлении в Союз писателей.^[24]

*

В середине 1960‑х годов я стал приезжать в Москву чаще. Здесь дышалось вольнее, чем в Ленинграде, и люди чувствовали себя раскованнее. Помню, как удивляли меня разговоры, которые приходилось слышать в редакции «Нового мира», куда я не раз заглядывал по просьбе Лидии Владимировны. Мама напечатала в этом журнале «резонансную» статью «История одной фальсификации»; готовилась новая публикация (к сожалению, не состоявшаяся). Такие разговоры, какие я слышал в новомирской редакции, велись у нас в Ленинграде только в самом близком кругу, да и то осторожно;
в Москве же это происходило как-то естественно, буднично. В квартирах открыто лежали номера парижской «Русской мысли», никто ничего не прятал; люди читали и передавали друг другу романы Солженицына, перепечатанные на тонкой бумаге, не говоря уже об эмигрантских изданиях (тамиздат). Все это было, конечно, и в Ленинграде, но в меньшем объеме.

В отношении к Советскому государству у нас с Костей не было разногласий. Я был пропитан оттепельными настроениями, осуждал сталинизм, сомневался, анализировал (впрочем, долго не мог избавиться от разного рода иллюзий). Костя же высказывался напрямик, без обиняков, беспощадно. Лагерный опыт раз и навсегда освободил его от каких бы то ни было мечтаний и ложных надежд. У него были другие, чем у меня, «университеты». Осужденный по 58‑й статье, он общался на зоне с такими же, как он, «ярыми антисоветчиками». Приведу красноречивое свидетельство. 21 апреля 1964 года Костя написал мне во Львов, где, призванный на офицерские сборы, я отбывал повинность, и просил навестить своего приятеля. «Во Львове зайдите по адресу (очень прошу Вас), — писал Костя, переходя на „вы“ (я не удивлялся, видя в этом одну из его „причуд“) <…>. — Cпросите Мирослава Александровича МОРОЗа. Это мой друг по Воркуте. Расскажите ему обо мне все, что Вы думаете обо мне. Он не верит в то, что я вполне серьезный человек. Вы должны его в этом убедить».^[25]

Отправившись по указанному адресу, я не застал Мирослава Александровича (его не было дома). А в первые дни мая я уже покинул Львов. Конечно, я не знал тогда, кто такой М. А. Мороз.^[26] Могу лишь догадываться, какие идейные расхождения у него были с Костей, и сомневаюсь, что мне удалось бы его «убедить».

Шли годы, и происходили события, вызывавшие отклик в интеллигентской среде: процесс Синявского—Даниэля, рост диссидентской активности (А. Гинзбург, Ю. Галансков, «демонстрация семерых» на Красной площади); первые заявления академика Сахарова; песни Галича. В СССР нарастало правозащитное движение. Власть готовилась — но уже после вторжения в Чехословакию — к «разрядке международной напряженности». Приближалась «эпоха отъездов».

Костя был по-прежнему погружен в перевод «Новых стихотворений». Но что-то изменилось и в его жизни. Он был постоянно окружен иностранцами — славистами, журналистами и даже дипломатами; открыто встречался с ними, приглашал к себе. У него я познакомился и затем подружился с Хедди Просс-Веерт, переводчицей Пастернака и Солженицына.^[27] Он встречался и переписывался с известными немецкими писателями — Хансом Магнусом Энценсбергером, Гансом Вернером Рихтером (Костя сопровождал Рихтера и его жену в поездке по Средней Азии в 1965 году), Максом Фришем, Рольф-Дитрихом Кайлем — блестящим переводчиком русских поэтов (среди них — Пастернака) на немецкий язык. Но особенно тесным было Костино общение с Генрихом Бёллем, популярным и широко читаемым в СССР. Начиная с 1962 года Бёлль неоднократно приезжал в СССР, и в Москве помимо многочисленных поклонников и переводчиков у него появились близкие друзья (в первую очередь — Лев Копелев).^[28]

Бёлль познакомился с Костей в 1966 году, подружился и помногу общался с ним при каждом своем приезде в Москву. Костя встречал его в аэропорту, провожал. Пытаясь разобраться в нашей действительности, Бёлль настойчиво искал встреч с инакомыслящей интеллигенцией, и Костя оказался для него незаменимым помощником: знакомил со своими друзьями, посредничал, переводил устные беседы и посвящал писателя в особенности советского быта… Во время своего пребывания в СССР Генрих Бёлль, судя по опубликованным позднее документам, находился под неусыпным наблюдением госбезопасности, что было наверняка известно его русским друзьям. Человек мнительный, нервный, чуткий, Костя реагировал на это болезненно. «Заходил Костя, — свидетельствует Раиса Орлова, — ему везде мерещатся филеры — у нашего подъезда, на противоположном тротуаре. И машины, паркующиеся против наших окон».^[29]

Однажды весной 1969 года Костя позвонил мне и сообщил, что в Ленинград приезжает группа немецкого телевидения и начинает работу над фильмом о Достоевском по сценарию Бёлля.^[30] Просил меня встретиться с Уве Бранднером, режиссером фильма, и его командой и помочь им, по возможности, в незнакомом городе. На другой день я встретился с Уве. Мы просидели весь вечер в гостинице, обсуждая детали, а следующий день я провел с немцами — водил их в район Сенной площади, показывал, объяснял, переводил…

*

В конце апреля 1976 года мне позвонила Татьяна Бек и сообщила, что накануне на Костю было совершено покушение. Это произошло в подъезде дома, где он жил, в двух шагах от его квартиры. Дальнейшие сводки о его состоянии я получал от Тани, не решаясь звонить Тамаре Юльевне или Лене Суриц, Костиной второй жене.

Доставленный в больницу, Костя продержался 54 дня и умер 18 июня. Он находился в бессознательном состоянии, иногда приходил в себя, но о том, что случилось, сказать ничего не мог: не помнил.

Весть быстро разнеслась по Москве. Ползли слухи и множились домыслы о том, кто стоит за этим покушением. Большинство видело в этом политическую подоплеку. Мол, диссидент, понятное дело… Нет, возражали другие, Богатырев не принадлежал к «диссидентам». Жил своей жизнью, переводил стихи, не протестовал, не призывал… «…Костя ни в какой активной диссидентской деятельность не был замечен, — пишет, например, Л. Черная. — Тихо жил, переводил Рильке, крамольных писем не писал, политикой не занимался».^[31]

С этим нельзя полностью согласиться. Костя жил не «тихо», а, наоборот, бурно, не раз подписывал «крамольные письма»^[32], был напрямую связан с западными корреспондентами. Его деятельность в 1970‑е годы имела очевидную «диссидентскую» окраску.

Среди тех, кто решительно причислял Костю к диссидентам, был Генрих Бёлль. Через несколько недель после Костиной смерти он опубликовал в одной из ведущих немецких газет статью, озаглавленную «Некролог незнаменитому человеку». «Костя был прирожденный диссидент, — утверждал Бёлль — один из первых, которых мне довелось знать. Он им был по натуре, по инстинкту, по опыту, намного раньше, чем диссиденты достигли славы на международном уровне» (С. 265; перевод Е. Терновского).

Правда, у Бёлля было свое понимание «диссидентства». Он соотносил его с Костиной искренностью и прямотой его суждений о советских порядках. «Костя всегда говорил обо всем совершенно открыто, — пишет Бёлль, — он был человеком искренним до неосторожности. <…> Довольно часто, в аэропорту, у самого последнего барьера, к которому еще допускается советский гражданин, он откровенно высказывался не только о системе, не только о Союзе писателей, но и о своем страстном желании увидеть однажды Западную Европу» (Там же).

Стоит ли возражать Бёллю? Сама дискуссия на тему «диссидент — не диссидент» представляется мне бесплодной. Диссидентами не рождаются, а становятся. Люди с чуткой совестью, восприимчивые к неправде и насилию, к тому, что несовместимо с логикой, моралью и правом, начинают — рано или поздно — говорить, протестовать, действовать, пытаются противостоять произволу и превращаются в диссидентов, оппозиционеров, врагов режима. Так было всегда, особенно в России.

Понятие «диссидент» — приблизительное, расплывчатое; оно воспринимается как мерило гражданской совести, но в нем есть и «революционный» привкус. Примечательно, что некоторые из наших писателей, ярко проявивших в 1960—1970‑е годы свои протестные настроения, открещивались впоследствии от этого слова. Лев Копелев, например, возмущался, когда его так называли.^[33] А Ефим Эткинд, издавая во Франции свою книгу «Записки незаговорщика», дал ей заглавие «Диссидент поневоле».^[34]

Именно таким «диссидентом поневоле» видится мне и Костя Богатырев.

Лев Копелев и Ефим Эткинд оказались в изгнании. Обстоятельства подталкивали Костю к такому же исходу. Но он категорически не хотел уезжать. Должно быть, надеялся, что «пронесет». Не понимал, что инакомыслие в СССР — преступление. А применительно к таким, как он, «особо тяжкое». Жил и держался независимо, читал то, что хочется, поклонялся «отщепенцу» Пастернаку, переводил «мистика» Рильке, постоянно общался с иностранцами, приглашал их к себе, ездил с ними по стране. Подписывал протестные письма, дружил с Раисой Орловой и Львом Копелевым, сопровождал Бёлля на встречу с академиком Сахаровым.^[35] Этого достаточно.

Костю хоронили 20 июня на Переделкинском кладбище, недалеко от могилы Пастернака. Был ясный солнечный день. Приехав в Москву, я отправился в Переделкино. Там уже собралась толпа — «все население писательских московских домов и все население переделкинского Дома творчества», — напишет, вспоминая об этом дне, Лидия Чуковская (С. 273). Множество машин, в основном с дипломатическими номерами. Журналисты, опять-таки западные, с фотокамерами. Встречаю знакомых, издалека узнаю Евтушенко, Фазиля Искандера, Евгения Пастернака с Еленой Владимировной…

После отпевания в кладбищенской церкви гроб несут на руках до места захоронения. У открытого гроба стоят Тамара Юльевна, Лена Суриц. По другую сторону — Соня Богатырева с сыном Костей. Выступают Осип Черный, Владимир Войнович, Геннадий Айги, кто-то еще. «Все говорят с любовью, даже с нежностью», — пишет Лидия Чуковская (С. 273). Когда началось прощание, я увидел Андрея Дмитриевича Сахарова; он подошел к Костиному гробу, немного постоял, что-то сказал, отошел.

Похороны оказались общественным событием. На другой день, 21 июня 1976 года, Комитет государственной безопасности направил в ЦК КПСС «записку» с грифом «Секретно» и заголовком «О похоронах литературного переводчика (так! — К. А.) К. П. Богатырева». Информируя Центральный комитет о том, что происходило на похоронах, чекисты уточнили: «Присутствовало около 300 человек». В их числе, говорилось далее, «известные своими антиобщественными проявлениями Сахаров, Шафаревич, Чуковская, Даниэль, а также постоянные участники скандальных сборищ — московские писатели Евтушенко, Слуцкий, Аксенов, Войнович, Корнилов, Ахмадулина, Межиров и некоторые другие».^[36]

Иных упоминаний о Костиной смерти в СССР не было. Зато последовала череда откликов в западной и русской (эмигрантской) печати.^[37] Некрологи, статьи, стихи. Одни были написаны под свежим впечатлением, другие появились позднее. Назову лишь некоторые имена — Роман Якобсон и Глеб Струве (США), Генрих Бёлль, Лев Копелев, Александр Галич, Вольфганг Казак и писательница Сара Кирш, посвятившая Косте стихотворение «Московское утро» (Германия); Ганс Вернер Рихтер (посмертное письмо «к другу»), славист и поэт Феликс Филипп Ингольд (Швейцария); Анджела Ливингстон, переводчица Рильке (Англия). И голоса из-за железного занавеса — Геннадий Айги, посвятивший Косте цикл из десяти стихотворений; Томас Венцлова (стихотворение памяти Богатырева); культурологи Вяч. Вс. Иванов и В. Н. Топоров; Иван Рожанский. Соцветие достойных и лучших!

«Новые стихотворения» Рильке (обе части) — итог всей Костиной жизни — появились в серии «Литературные памятники» через год после его смерти.^[38] Книга продвигалась медленно, подготовка растянулась на годы.^[39] Костя очень ждал ее выхода. Не дождался. Оставляя в стороне вопрос, насколько это «подлинный Рильке», скажу лишь, что это подлинный памятник — поэту-переводчику и его труду. Памятник, каких больше нет.

В аннотации к «Новым стихотворениям» в юбилейном издании каталога «Литпамятников» сказано:

«Это первое издание Райнера Мария Рильке (1875—1926) в столь большом объеме в русском переводе.

Основной корпус книги переведен Константином Петровичем Богатыревым (1925—1976), который не увидел книгу вышедшей из печати: в начале мая (так! — К. А.) 1976 г. он был смертельно ранен в подъезде собственного дома. Ни одна из версий этого убийства в ходе неторопливого следствия не была ни подтверждена, ни опровергнута».^[40]

Благодарный Косте за многое в своей жизни, я хотел бы со временем рассказать о нем подробнее. Резче очертить его облик. Заглянуть «вглубь» его переводов Рильке. Возможно, когда-нибудь… А завершая свой мемуарный этюд, приуроченный к трагической дате, позволю себе воспользоваться словами Софьи Богатыревой, создавшей удивительно точный Костин портрет и напомнившей нам, его близко знавшим, о том, что делало Костю единственным, ни на кого не похожим, — «духе веселого озорства, тревожной смеси безрассудства, беспечности и бесстрашия, благородства и безответственности, пренебрежения к любым правилам и путам, свободы в каждом помышлении, каждом шаге, слове, поступке…»^[41]

1. После смерти П. Г. Богатырева Воронежский университет приобрел полностью его библиотеку.

2. Книга в окончательном виде вышла в 1956. Над ее переводом П. Г. Богатырев работал несколько десятилетий (первые публикации относятся к концу 1920‑х).

3. Тамара Юльевна Ланге-Богатырева (рожд. Итамар Ланге; 21. 07. 1890—30. 01. 1977). Родилась в Митаве (в настоящее время — Елгава); ее родным языком был немецкий. С будущим мужем познакомилась в Праге, работая машинисткой в советском полпредстве. Сообщено С. И. Богатыревой.

4. Иванов В. Вихрь // Поэт-переводчик Константин Богатырев. Друг немецкой литературы / Ред.-сост. Вольфганг Казак с участием Льва Копелева и Ефима Эткинда. (Arbeiten und Texte zur Slavistik. [Bd.] 25. Hrsg. von Wolfgang Kasack). München, 1982. С. 180. В дальнейшем цитируется без отсылок, с указанием страниц в скобках. В том же году появилось немецкое издание (весьма расширенное по сравнению с русским) под названием «Жизнь после смертного приговора»: Ein Leben nach dem Todesurteil. Mit Pasternak, Rilke und Kästner. Freundesgabe für Konstantin Bogatyrjow / Hrsg. von Wolfgang Kasack gemeinsam mit Jefim Etkind und Lew Kopelew. Bornheim, 1982.

5. Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 542 (необработанная часть архива).

6. См.: Существованья ткань сквозная: Борис Пастернак. Переписка с Евгенией Пастернак (дополненная письмами к Е. Б. Пастернаку и его воспоминаниями). М., 1998. С. 566. Уничтожение бумаг, по счастью, не состоялось: этому воспрепятствовала Зинаида Николаевна, жена поэта.

7. Ивинская О. В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком. [Paris], 1978. C. 407. Кома — Вяч. Вс. Иванов (так его называли в близком и дружеском кругу).

8. Черная Л. Косой дождь. Воспоминания. М., 2015. С. 452.

9. Лев Владимирович Гинзбург (1921—1980) — переводчик немецкой поэзии, публицист.

10. Сонет И.-Р. Бехера, переведенный К. Богатыревым.

11. Парафраз строк из стихотворения Маяковского «Разговор с фининспектором о поэзии» (1926): «Я в долгу / перед Бродвейской Лампионией / перед вами / багдадские небеса / перед Красной Армией, / перед вишнями Японии — / перед всем, / про что / не успел написать».

12. Российский государственный архив литературы и искусства. Ф. 3253 (не обработан). В дальнейшем Костины письма ко мне приводятся без отсылок.

13. Государственное издательство художественной литературы.

14. Звезда. 1959. № 11. Семь переводов, составивших подборку, сопровождает статья А. Л. Дымшица «О „тайнах“ сонета».

15. Речь идет о сонете «Новое оружие» («О, дальнобойные стихи-посланья…»).

16. Густаф Грюндгенс (1899—1963) — немецкий режиссер, актер, продюсер и сценарист. В 1934—1945 — интендант, затем генеральный интендант Прусского государственного театра (Берлин). Прославился ролью Мефистофеля в спектакле «Фауст» (1933). Карьера Грюндгенса, пользовавшегося покровительством Геринга, легла в основу романа Клауса Манна «Мефистофель. История одной карьеры» (1936) и фильма «Мефисто» Иштвана Сабо (1981; в главной роли — Клаус Мария Брандауэр). Роман К. Манна издан по-русски в переводе К. Богатырева в 1970.

17. Литературовед и критик А. Л. Дымшиц (1910—1975) возглавлял в 1945—1949 Отдел культуры при Управлении пропаганды СВАГ. Грюндгенс же, арестованный в 1945 советской госбезопасностью и освобожденный в 1946 (благодаря заступничеству певца-антифашиста Эрнста Буша, спасенного в свое время Грюндгенсом), выступал недолгое время в берлинском Немецком театре, позднее работал в Дюссельдорфе, а с 1955 руководил Немецким драматическим театром в Гамбурге.

18. Первой женой Г. Грюндгенса была Эрика Манн (1905—1969), писательница-юмористка, журналистка, актриса, старшая дочь Томаса Манна. Их брак распался менее чем через три года. Ее вторым мужем был английский поэт У.-Х. Оден, однако этот брак (1935) был заключен с тем, чтобы Эрика могла выехать из нацистской Германии.

19. «Сделанные тогда фотографии отразили встречу реальных биографических воплощений двух героев гётевского замысла» (Пастернак Е. Борис Пастернак. Материалы для биографии. М., 1989. С. 656).

20. Первая публикация — в русском и немецком изданиях сборника, посвященного памяти К. Богатырева (см. примеч. 2 на с. 232). Там же — блестящий Костин перевод не печатавшегося в СССР стихотворения Кестнера «Последний сон Дон Жуана».

21. Кестнер Э. Маленькая свобода. Перевод с немецкого / Сост. и ред. И. Фрадкин. Предисл. проф. Г. Камницера (ГДР). М., 1962 (Серия «Современная зарубежная поэзия»). Название дано по сборнику стихов Э. Кестнера (1952).

22. Это был, кажется, первый из Костиных переводов Рильке, который появился в печати — в статье-рецензии Льва Копелева «Райнер Мария Рильке на русском языке» (Иностранная литература. 1965. № 7. С. 264).

23. Черная Л. Косой дождь. Воспоминания. С. 452.

24. О встречах Кости Богатырева с Ахматовой см. в кн.: Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой 1889—1966. Изд. 2‑е, испр. и доп. М., 2008 (по Указателю).

25. Письмо от 21 апреля 1964.

26. Мирослав Александрович Мороз (1923—2006) — украинский писатель, этнограф, литературовед, библиограф. В 1945—1950 — студент филологического факультета Львовского университета. Арестован в 1950, осужден на 25 лет за «украинский буржуазный национализм». Отбывал срок в Караганде и Воркуте. Вернулся в 1955, полностью реабилитирован в 1965. С 1977 — научный сотрудник львовского Музея этнографии и художественного промысла. Автор многочисленных статей и монографий.

27. Позднее она перевела тройственную переписку (Рильке — Пастернак — Цветаева), которую я подготовил к печати совместно с Евгением Борисовичем и Еленой Владимировной Пастернаками. Это было уже после Костиной смерти.

28. См. подробнее: Азадовский К. Генрих Бёлль и советские «диссиденты» // Азадовский К. Сюжеты и судьбы: Немецко-русские отражения. М., 2019. С. 284—301.

29. Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве 1956—1980. М., 1990. С. 172.

30. Фильм был сделан по заказу западногерманского телевидения; точное название — «Писатель и его город: Достоевский и Петербург». Авторы сценария — Генрих Бёлль и Эрих Кок. Фильм интересен тем, что в нем участвует Иосиф Бродский, чье выступление длится не более двух минут (первое, насколько известно, его появление перед телекамерой).

31. Черная Л. Косой дождь. Воспоминания. С. 477.

32. Например, в 1966 — в защиту Синявского и Даниэля (коллективное обращение писателей к XXIII съезду КПСС); в 1974 — в защиту В. Войновича, исключенного из Союза писателей; и ряд других писем.

33. «…упорно отказываюсь от почетного звания диссидента и отклоняю все приглашения участвовать в Комитетах, Инициативных группах и др. Это приходится объяснять» (Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве 1956—1980. С. 249).

34. Etkind E. Dissident malgré lui. Paris, 1977.

35. См. запись в дневнике Раисы Орловой от 13 февраля 1975: «Бёлли поехали в Жуковку к Сахаровым с Костей Богатыревым» (Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве 1956—1980. С. 181). Бёлль и его жена Аннемари находились в Москве с 8 по 15 февраля 1975.

36. «Свидетелей происшедшего… выявить не удалось». Записка Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР / Публ. З. Водопьяновой, Т. Домрачевой, Г.-Ж. Муллека // Вопросы литературы. 1996. Январь—февраль. С. 237.

37. В сборнике «Жизнь после смертного приговора» (см. примеч. 2 на с. 232) — 40 имен.

38. Райнер Мария Рильке. Новые стихотворения; Новых стихотворений вторая часть / Издание подготовили К. П. Богатырев, Г. И. Ратгауз, Н. И. Балашов. М., 1977.

39. Объявление о готовящемся издании промелькнуло еще в 1973 (см.: Литературные памятники. Справочник. М., 1973. С. 74).

40. Литературные памятники 1948—1998. Аннотированный каталог / Издание подготовили Т. Г. Анохина, М. А. Гаспаров, А. А. Гришунин, А. Д. Михайлов, И. Г. Птушкина. М., 1998. С. 178.

41. Богатырева С. И. Свободный человек в несвободном мире / Интервью с Ольгой Репиной 18 июня 2016 // https://www.ruslo.cz.index.php.aktiv-zhurnala.item (Русское слово (Прага). 2017. № 3).