ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

МАРИНА МАХОРТОВА

«В Тарховке у нас очень хорошо…»

История дачи Ювачевых

«Дача» — такое знакомое, привычное слово. Оно вызывает в памяти жаркое лето, веселое детство и радость от общения с природой. Мы редко задумываемся, когда явление, обозначенное словом «дача», появилось в нашей жизни. А между тем дача в числе многих новшеств вошла в обиход в петровские времена.

Первые дачи выросли на участках под Санкт-Петербургом и принадлежали сподвижникам Петра I, знатным и не очень. Раздавал участки государь не просто так, а со смыслом. За заслуги, в качестве поощрения, по дружескому расположению и даже по любви. А потому в XVIII столетии слово «дача» понимали в первую очередь как «подарок» от верховной власти. Предполагалось, что на пожалованных участках земли будут выстроены временные летние дома для непродолжительного отдыха. Однако у знати и людей со средствами дачи постепенно превратились в богатые фамильные резиденции. Так за два с лишним столетия сложился особый стиль дачной жизни, ставший практически национальной традицией.

О роли дачи в русской культуре писали многие, в том числе художник, историк и критик Александр Николаевич Бенуа:

«Возникнув, как форма организации жизнедеятельности, усадебная, а впоследствии дачная традиция, формирует особый тип личности, к которому принадлежали все главнейшие деятели русской культуры XVIII и XIX столетий, создавшие прелесть характерного русского быта, такого спокойного, достойного, добротного, казавшегося утвержденным навсегда».^[1]

Сегодня у нас есть возможность познакомиться с историей строительства одной из таких дач — дачи Ювачевых, родителей поэта Даниила Хармса, под Сестрорецком.

Изданные собранием в десяти томах дневники отца Хармса, народовольца и православного писателя И. П. Ювачева, а также семейная переписка родителей поэта, позволяют заглянуть в далекое прошлое и познакомиться с интересными подробностями семейного уклада петербургской семьи в начале ХХ века.

В конце XIX столетия курорты, расположенные на северном побережье Финского залива, вошли в большую моду у жителей Санкт-Петербурга. Популярность курортов требовала налаживания удобного сообщения со столицей, то есть строительства железной дороги. Инициатором строительства выступило Акционерное общество Приморской Петербурго-Сестрорецкой железной дороги, возглавляемое П. А. Авенариусом. Изначально железная дорога планировалась как конно-железная, но была построена с использованием паровой тяги. К 1894 году уже функционировали вокзалы и пассажирское сообщение.

«После открытия Приморской железной дороги местность охватил дачный бум. Некоторые старинные дачи, представляющие собой шедевры загородной архитектуры, сохранились в Тарховке и других поселках Курортного района до сих пор».^[2]

Упоминания о даче в Тарховке обнаруживаются в письмах главы семейства Ивана Павловича Ювачева начиная с 1910 года. Надо сказать, что его отношение к строительству собственной дачи, а прежде дачи нанимались на лето, у Ивана Павловича было сложное. Теоретически он ничего не имел против собственного загородного дома, но заниматься делами строительства, хлопотать, изыскивать средства на это масштабное начинание отец Хармса решительно не хотел. По складу характера он являлся человеком, который не любил перемен. По делам службы в Управлении Сберегательных касс Ювачев постоянно находился в долгих разъездах, переложив заботы о доме и детях на плечи супруги. Супруга, Надежда Ивановна Ювачева заведовала благотворительным учреждением, Убежищем для женщин, вышедших из заключения. Детство матери Хармса прошло в усадьбе родителей в Саратовской губернии, где имелось хозяйство — большой парк и фруктовые сады. Проведя юность в Петербурге в Екатерининском институте, а потом занимая казенную квартиру в Убежище (СПб., Глинская ул., д. 1), она мечтала о большом собственном доме.

Решение о строительстве дачи Надежда Ивановна приняла в 1910 году. О негодовании Ивана Павловича по этому поводу мы узнаём из его дневниковых записей. Однако в письмах к друзьям он скорее гордится строительством дома как знаком материального благополучия семьи:

«Сейчас я в Вильно на ревизии. Вернусь к Пасхе. К тому времени (средина апреля) у нас будет готов, Бог даст, свой собственный дом по дороге в Сестрорецк между станциями Тарховка и Разлив. Семья в апреле туда переедет на всё лето. Для постройки собственного дома — дачи около Разлива землю арендовали на 99 лет, и постройка отчасти ведется в долг. Жене´ очень хочется иметь свою дачу, а главное — свое хозяйство. Да и на случай ее отставки, — чтобы было место, куда переселиться из Убежища. Дом строится со всеми удобствами и для зимнего житья. В Санкт-Петербурге дети постоянно хворают. Жена не дождется, когда их можно будет перевезти на дачу».^[3]

Чуть позднее в письме И. С. Шубинскому он напишет: «Семья на даче в Тарховке. Дом построен хорошо. Жена довольна, но… надо теперь выплачивать долги».^[4]

Гораздо больше информации о строительстве дачи, о мечтах про будущую дачную жизнь мы находим в письмах Надежды Ивановны.

Более эмоциональная и решительная Надежда Ивановна с головой окунулась в реализацию дачного проекта и получала от этих трудов истинную радость.

«Вчера я уехала из дому в 8 часов утра, а вернулась к 7 часам вечера. Была в Тарховке с лесничим. Всё выбираем участки. Кажется, на этот раз выбрали, и более не придется тонуть в снегах», — сообщает она в письме мужу.^[5]

Иван Павлович, желая сказать свое слово в таком важном деле, пишет ей пространные инструкции о том, как нужно строить дом:

«Беседовал с двумя инженерами о постройке деревянного дома. И вот что я узнал. В Финляндии особенно распространен древесный грибок, который разрушает быстро постройку. Самая благоприятная почва для грибка — песчаная, то есть как раз такая, какая имеется на нашем участке. Чтобы сохранить дерево от поражения грибком, его смазывают составом: карболинеум. Особенно важно смазать нижние венцы и черный пол. Состав этот сильно пахнет. Чтобы избавиться от запаху, делают прокладку между черным полом и белым из толя. Эта прокладка важна и для того, чтобы не дуло из-под пола. Есть другие составы, не пахучие, но те с сулемой. Иные инженеры обмазывают составом карболинеума и стены снаружи дома, чтобы предохранить их от грибка. Под полом иные не оставляют пустого пространства, засыпая его вплотную до самого пола. Иные делают пустое пространство, но в то же время устраивают тягу воздуха из-под пола в трубу чрез печь, а в плинтусах ставят отдушины-решетки; таким образом теплый воздух будет идти из комнаты чрез отдушины в подполье, а оттуда низом через трубу в печке наверх. Конопатить снаружи и внутри дома все стены обязательно нужно. Прокладки, когда клали стены, недостаточно. В этом году не советуют штукатурить ни внутри, ни снаружи. Потолок надо устраивать не штукатуренный, не обшивной, а простой, с открытыми балками. Тогда ничего не сыпется сверху.

Вообще, они дали много дельных советов, как люди опытные, построивши каждый из них несколько деревянных домов на линии железной дороги. И я удивляюсь, почему ты не посоветуешься с Павлом Ивановичем. Уперлась в своего Ивана Алексеевича, и весь свет у тебя только в нем. Можно выслушать его мнение; но ум — хорошо, а два — лучше. Как приедет в СПб-г (так! — А. М.) Павел Иванович, — посоветуйся с ним».^[6]

Что же Надежда Ивановна? Ей досадно, что в ее способности сделать дело хорошо Иван Павлович не верит:

«Получила только сейчас твое письмо и должна тебе сказать, что всё, что тебе говорили инженеры, я знаю и делаю. У меня есть тоже люди, которые дают мне добрые советы. Ивана Алексеевича я только слушаю в деле водопровода и тому подобных вещах, а относительно постройки он сам не компетентен. Карболинеум так вонюч, что его класть всё лето, и нам нет в этом нужды. У нас не будет черного пола, а будет бетон, в состав которого будет прибавлен этот состав, и то я это делаю не ради грибков, а ради того, чтобы не разводились всякие насекомые. У нас лес старый, выдержанный, и нам не грозит опасность грибка. Относительно потолков, я не могу их сделать иначе как штукатурные. Такие, про которые тебе говорили, слишком дорого стоят. Такие потолки я теперь велела делать в приюте».^[7]

Для убедительности Надежда Ивановна напоминает, что ее организаторские таланты весьма ценит начальство Дамского тюремного комитета, Нарышкина Елизавета Алексеевна:

«Между прочим, вся постройка и все дела, относящиеся к этому, Елизавета Алексеевна сдала мне, а я в свою очередь взошла в Комитет с новым проектом, об основании малолетнего приюта в Тарховке, чтобы всех этих крошек, которых мы видим в церкви, перевели на постоянное жительство в Тарховку, что будет иметь двоякую пользу».^[8]

Надежде Ивановне очень хочется заразить мужа своим проектом, побороть его предубеждение против дачи, увлечь мужа общим семейным делом:

«Как было хорошо в Тарховке, когда я там была 1-го марта. День был теплый, на солнце градусник показывал 6% (так! — А. М.). Было просто жарко, солнце прямо в окна нашего дома. Так хорошо, Ваничка, так хорошо, что даже страшно делается, что уже слишком Господь милостив ко мне. Теперь я мечтаю поехать в один из таких дней туда с Даней. Скоро, скоро там будет готово. Постройка дома началась. В субботу еду к лесничему, чтобы просить его наметить деревья, которые надо рубить. В Казанскую хочу отслужить на дому молебен, после обедни. За жалованьем думаю завтра послать, так как других денег тратить не могу, я и с жалованья-то всячески экономлю и прячу так, что у меня в копилке с августа рублей 40 уже накоплено, это всё на постройку дома».^[9]

Сама Надежда Ивановна при каждом удобном случае рвется в милую Тарховку. Ее поездки были вызваны не только необходимостью следить за тем, как идет постройка дачи, но и желанием видеть, как осуществляется ее мечта. Она отвозит в Тарховку святую воду и образочек, который непременно нужно заделать в фундамент дома, с энтузиазмом закупает для дачи ватерклозеты, раковины, трубы и ванну. Несмотря на обилие дел, настроение у Надежды Ивановны приподнятое, о чем она сообщает мужу в каждом своем письме:

«Вчера была в Тарховке на постройке. Фундамент уже готов, теперь делают решетку, а на этой неделе начнут возить дворницкую и понемногу, не торопясь, будут строить. Условие написано и подписано. Бог даст, постройка к 1-му апрелю будет готова, и тогда надо только Бога благодарить. Как там дивно зимой, какой воздух, ну, прямо не ушел бы оттуда. Когда ты приедешь, непременно вместе съездим, мне так хочется, чтобы и ты был доволен, и вместе со мною радовался».^[10]

И вот наконец долгожданный день переезда на дачу настает. Об этом Надежда Ивановна подробно расскажет Ивану Павловичу. О том, как Даня и Лиза, заразившись настроением матери, с нетерпением ожидают переезда в Тарховку. Они помогают собирать вещи, непрестанно спрашивают, скоро ли ехать. Шестилетний Даня связывает и вместе с прислугой выносит узлы с вещами на повозку. Надежда Ивановна хлопочет и нахваливает детей, которые, по ее словам, трудятся, как муравьи.

Жизнь в собственном доме видится матери Хармса началом новой и счастливой жизни. Во многом ее ожидания сбываются. В Тарховке дети проводят целые дни на воздухе, их даже на обед невозможно загнать в дом. У Дани появляется товарищ — мальчик лет десяти, с которым он сразу находит общий язык. Они бегают, лазают всюду, придумывают все новые шумные мальчишеские игры. С маленькой Лизой мать сама ходит гулять в лес и на озеро. Высокие деревья, густая трава, полевые цветы и громкий щебет птиц вызывают у девочки восторженное удивление. Она радостно кричит, бегает и смеется, хлопая в ладоши.

Описание дачной жизни — это рассказ о домашних радостях и огорчениях, о больших и маленьких происшествиях, о том, как растут и развиваются дети — Даня и Лиза. Семейные будни в Тарховке Надежда Ивановна подробно и с удовольствием описывает в письмах:

«Даня и Лизынька так загорели, что узнать их трудно, а вчера Ната мне говорила по телефону, что у Данилки даже с лица вся кожа сходит. Все эти дни погода стоит дивная, хотя жарко ужасно. Вчера у нас было +33. Дышать нечем было в Убежище, а в Тарховке в такое время очень хорошо.

Наконец осел для Дани приехал, но я его еще не отправила в Тарховку. Осел очень хороший, смирный, так что Даня свободно может на нем кататься верхом. Здесь все дети маленькие на нем катались, он так осторожно с ними обращается и так и ходит за детьми. Могу себе представить восторг Дани, когда ему приведут осла».^[11]

Лето 1911 года выдалось жарким. От зноя спасались раскрытыми окнами и дверями в доме и купанием. Большой заботой Надежды Ивановны окажется отсутствие режима в питании детей. Даня, исчезая на целый день, ест мало и на ходу. Он много бегает, лазает по деревьям, каждый день купается в море и…
худеет, к огорчению Надежды Ивановны. Лиза же, по ее словам, напротив, «потолстела и с каждым днем делается все лучше и лучше».^[12]

Особенным событием для детей станет прибытие в Тарховку ослика. Правда, долгожданный ослик, неожиданно для всех, окажется ослицей по имени Мушка. Интересно, что первое время Даня очень боится кататься на Мушке. Зато его младшая сестра Лиза, обладая с рождения отчаянным характером, кататься верхом очень любит. Вместе с Мушкой дети целые дни проводят у воды. Маленькая ослица с удовольствием бегает по воде вместе с детьми. Даню же особенно занимает строительство домов и башен на берегу. Он с увлечением копает рвы и прокладывает дороги во влажном песке, возводя необыкновенные города на пляже.

Следующий 1912 год принесет перемены в семейную жизнь Ювачевых. Летом, когда старшие дети будут отправлены на дачу с теткой, а муж, по обыкновению, отправится в командировку, Надежда Ивановна родит еще одну дочь, Наташу. Немного оправившись, мать семейства с младенцем поспешит в Тарховку к старшим детям. Новый дачный сезон 1912 года омрачился засильем комаров. Комары и прежде досаждали дачникам, но этим летом от них нигде не будет спасения. Надежда Ивановна, озабоченная тем, как уберечь детей от этой напасти, пишет мужу: «Сегодня делаю марлевые сетки в окна, а то комары съедают нас по ночам, когда открываем окна, а не открывать нет никакой возможности».^[13]

Зная, что любимицей отца является Лиза, Надежда Ивановна в каждом письме мужу рассказывает о ней: «Лизынька прямо одна прелесть, толстая, красная, постоянно веселая. Всё, как ты любишь».^[14]

Надежда Ивановна старается быть полноценно включенной в дачную жизнь. Однако сил у нее немного и восстановление после родов идет сложно, ведь четвертого ребенка она родила в 43 года.

«Сегодня встала более бодрая, но все еще прежнего нет. Лиза от меня не отходит, целует, гладит, глядит в глаза, такая ласковая и не хочешь, да будешь любить. Наташу тоже все целует, ссорятся с Даней из-за нее, кому около сидеть, и чья она: Данина или Лизина. Даня все время бегает или на трапеции. Поймал маленького вороненка со сломанной ногой и теперь ухаживает за ним, кормит, лечит, и вороненок уже его знает. Как он к нему подходит, так тот разинет рот и кричит, есть просит.

В Тарховке у нас очень хорошо, только комары всё мешают. Дети до того ими изъедены, что на них страшно смотреть, но удивительно, что как Даня, так и Лиза очень терпеливо переносят эти укусы и буквально не входят в дачу, а всё время в саду, спать с трудом загоняем, Лиза почти всегда со слезами. Наташеньку тоже выносим на солнышко спать, и она, по-видимому, очень довольна, тянется, нежится на солнышке».^[15]

В это лето старший сын Данюк, или Данилка, как его зовет мама, становится взрослее, и его успехами Надежда Ивановна также спешит похвастаться:

«Данилка очень занят писаньем, всё время ходит с карандашом и книжечкой и всё записывает, и представь себе, очень грамотно пишет. Вот сейчас он написал адрес Мани Сорокиной: „Лахта, Лахтинский“, и совершенно верно, просто молодец».^[16]

Бесконечные хозяйственные заботы ни на минуту не оставляют Надежду Ивановну, и о них она также докладывает супругу:

«Корову гоняем в стадо, к 12 ее пригоняют, а в 2 часа дня опять угоняют до 7 часов вечера. Вчера ее, вероятно, заели комары, она удрала от стада и прибежала домой. Вот какая умная, сама нашла дом. Ужасно досадно на Даню, что он не любит молочного. Такой дивный творог, сметана и варенец, а он не ест. А Лизочка всему делает честь, всё хорошо кушает. Из зелени теперь у нас на огороде тоже много поспело: редиска, салат, шпинат, щавель и горох начинает уже появляться, всё не покупать, так приятно.

На будущий год у нас будет маленький ослик. На все вырученные деньги от продажи молока я купила сена 100 пудов и еще куплю 2 сажени дров, а то будет мало. Радость была большая у детей, когда привезли сено, и надо было его убирать на сеновал. Что они только ни делали. Даня всё время работал, так взмок, что потом пришлось переодевать его».^[17]

Однако не следует думать, будто дачная жизнь под Петербургом была наполнена только пасторальными сельскими радостями — коровами, козами, огородом и прочим.

Не менее любопытно читать о публичной жизни Сестрорецка и близлежащих дачных мест того времени:

«По случаю праздничного дня сегодня со всех сторон гремит музыка. В детском саду представление „Мальчик с пальчик“. Я пустила туда Даню и Лизу, но там такая пыль и духота, что, как кончится представление, велела их вести домой. Все эти дни стоит дивная погода, я просто не знаю, как Бога благодарить за такую милость. Пришли сейчас из детского сада, театром оба довольны, но устали и хотят есть, а Лизу, видимо, утомила музыка, очень уже грохочут».^[18]

Особое удовольствие дачникам доставляли частые поездки на Сестрорецкий курорт, который был сосредоточием модной и почти столичной жизни. Там имелись магазины и лавки, аптеки и уличные кафе, многочисленные развлечения для детей и взрослых. Там прогуливались красиво одетые дамы под зонтиками, солидные господа и нарядные дети с нянями. Там чувствовалась особая беспечная атмосфера веселой курортной жизни.

Всё, как писал об этом Александр Блок:

Там дамы щеголяют модами,

Там всякий лицеист остер —

Над скукой дач, над огородами,

Над пылью солнечных озер.

Туда мани́т перстами алыми

И дачников волнует зря

Над запыленными вокзалами

Недостижимая заря.^[19]

Хотя, конечно, Надежду Ивановну, как мать семейства, мало интересовали развлечения. Поездки на курорт ей нравились с практической точки зрения. Она заботилась об удовольствии детей и удобном устройстве жизни в Тарховке:

«Хотим поехать в Сестрорецк, купить надо шайки для бани. В эту субботу пойду я в свою баню мыться. Это письмо опущу там, оттуда чаще берут почту, чем у нас с Разлива. Лиза побежала в сад искать для тебя цветочек. Еще надо зайти в Сестрорецке на базар, купить разную зелень. Там, говорят, на рынке гораздо дешевле всё, чем здесь».^[20]

Дачная жизнь в собственном рукотворном раю так мила Надежде Ивановне, что она всерьез задумывается о том, как бы прожить в Тарховке всю осень:

«Узнала сейчас, что напротив нас в новой даче будут жить всю зиму господин Виксель, профессор Технологического института. Я этому очень рада, можно будет ребяток подольше осенью оставить в Тарховке. Ну, а если бы не было никого, немного жутковато. Я хочу вывесить билетик, что сдаю на зиму квартиру. Хорошо бы было, кабы сняли, всё бы подспорье было. Ходи железная дорога более быстро, и горевать нечего бы было, масса людей оставались бы здесь на зиму, очень уже хорош воздух, да и дешевле».^[21]

О дальнейшей истории загородного семейного дома Ювачевых можно узнать из воспоминаний сестры Хармса Елизаветы:

«У нас была дача, собственная. И на даче были и ослик, и пони. Огромный участок. Это между Разливом и Тарховской. Был дворник. На участке был отдельный домик, и там помещения для коровы, для пони. И дача была двухэтажная, с телефоном и с ванной, — со всем чем хотите. Наверху жила прислуга: няня, кухарка, горничные. Я с фрейлиной спала в одной комнате, а Даня — со своим гувернером. А дачу, еще во время войны, по-моему, финской, — она очень удобна была, с телефоном, сожгли. Нечаянно, конечно. Мы потом ездили туда, — только остов от этой дачи».^[22]

Сегодня на участке, где стояла дача Ювачевых, живут другие люди и стоит другой дачный дом. О Хармсе напоминают лишь листовки с его портретом, наклеенные поклонниками поэта на столбы вдоль широкого проспекта. Они помогают найти дорогу к месту, где стояла бывшая дача Ювачевых.

Да старые сосны, быть может, помнят лопоухого мальчика с серьезными серыми глазами, ставшего поэтом Даниилом Хармсом.

1. Бенуа А. Н. Мои воспоминания. Л., 1980. Т. 1. Кн. I—III. С. 504—505.

2. Смирнова Е. Дачи Тарховки. СПб., 2021. С. 6.

3. ГАТО. Ф. 911. Оп. 1. Д. 2. Конв. 2. Л. 54.

4. Там же. Д. 1, Конв. 9. Л. 2—7.

5. Там же. Д. 2. Конв. 2. Л. 3.

6. Там же. Д. 1. Конв. 9. Л. 2—7.

7. Там же. Л. 2—7.

8. Там же. Л. 4—5.

9. Там же. Л. 2—7.

10. Там же. Д. 2. Конв. 2. Л. 6.

11. Там же. Л. 4.

12. Там же. Л. 5.

13. Там же. Л. 71—73.

14. Там же. Л. 252.

15. Там же. Л. 302—303.

16. Там же. Л. 190, 192.

17. Там же. Л. 7.

18. Там же. Л. 9.

19. Блок А. Незнакомка. СПб., 2019. С. 136.

20. ГАТО. Ф. 911. Оп. 1. Д. 2. Конв. 2. Л. 8.

21. Там же.

22. Глоцер В. Вот какой Хармс! М., 2012. С. 4.