ЛЮДИ И СУДЬБЫ

ВЛАДИМИР ХРШАНОВСКИЙ

«Немногие для вечности живут…»

К 100-летию Марианны Трофимовой

Великие археологические открытия почему-то чаще бывают случайны и непредсказуемы. В 1945 году в Верхнем Египте, возле городка Наг-Хаммади (неподалеку от античного Хенобоскиона) феллахи, просто копая землю у подножья горы, нашли тайник, в котором были спрятаны рукописные сборники-кодексы, написанные на папирусе. Вскоре после этого, в 1947 году, в Вади-Кумране, недалеко от северо-западного побережья Мертвого моря, пастух, искавший пропавшую козу, наткнулся в пещере на кувшин с кожаными свитками, покрытыми письменами. Как выяснилось впоследствии, кодексы состояли из апокрифических текстов христиан-гностиков середины IV в. н. э., а в составе кумранских рукописей III в. до н. э — I в. н. э, пополнившихся уже в результате целенаправленных поисков, оказались канонические тексты Ветхого Завета и фрагменты новозаветных, апокрифы и произведения, относящиеся к истории самой кумранской общины. Хронологически дополняя друг друга, они стали живыми свидетельствами духовных исканий людей переломной эпохи, предшествовавшей возникновению христианства и продолжавшейся в первые века его существования. Кумранская находка благодаря прямой связи с ветхозаветной традицией и возникновением христианства обрела более широкую известность. Кодексы из Наг-Хаммади состояли из сочинений гностиков, написанных на коптском языке, не вошедших в христианский канон. Не менее глубокие и ценные по своему содержанию, чем тексты ессеев-кумранитов, они стали достоянием лишь узкого круга специалистов.

Значимость и ценность археологической находки зависит не от веса в «золотых граммах» и даже не от ее ювелирных или художественных достоинств, а от новизны и объема информации, которую из нее можно извлечь. Именно поэтому археологи и историки с нетерпением ждут любое письменное свидетельство из глубины веков — на камне, папирусах, кожаных свитках или берестяных грамотах. Количество и многообразие текстов, найденных в пещерах Кумрана и в Наг-Хаммади было так велико, что они получили полуофициальный статус «библиотек». Историками раннего христианства и сопутствовавших его формированию ересей «гностическая библиотека» как уникальный письменный источник сразу была оценена по достоинству. После первоначальной кропотливой работы эпиграфистов-текстологов, восстанавливавших фрагментированные и поврежденные тексты, написанные на древнем коптском языке, настала очередь их переводчиков, комментаторов, интерпретаторов. Была создана Международная комиссия ЮНЕСКО по исследованию рукописей из Наг-Хаммади и поставлена задача их факсимильного издания с параллельным переводом на английский язык.

Марианна Казимировна Трофимова (1926—2016), юбилею которой посвящается эта заметка, первой в нашей стране перевела и прокомментировала четыре сочинения из библиотеки Наг-Хаммади, приобщив нашу историческую науку и наших читателей к этому выдающемуся открытию. Казалось, она со своими достаточно узкими и специальными профессиональными интересами и Всесоюзный литературно-художественный и общественно-политический журнал «Звезда» рубежа 1970—1980‑х годов бесконечно далеки друг от друга. Но «бывают странные сближенья». И в ноябре 1980 года ее имя появилось на страницах «Звезды».

Осенью 1978 года в магазин «Академкнига» на Литейном поступили планы изданий на следующий, 1979 год. Сейчас уже трудно себе представить, что такое книжный дефицит. Как непросто или с какой переплатой приходилось доставать заинтересовавшую тебя книгу. Одним из самых простых, гарантированных и дешевых способов был предварительный заказ. Увидев в плане главной редакции Восточной литературы издательства «Наука» книгу неизвестного мне автора (Трофимова М. К. Историко-философские вопросы гностицизма. Наг-Хаммади, II, сочинения 2, 3, 6, 7), я оставил открытку — и примерно через год это исследование было у меня в руках. Книга М. К. Трофимовой меня поразила. Прежде всего неожиданным социально-психологическим созвучием описанного ею духовного феномена эпохи Римской империи II—III вв. н. э. моему собственному мироощущению — человека из глухого советского застоя — стремлением уйти в какую-то «другую реальность» от окостеневших и отчужденных форм и норм общественно-политической жизни. И уже потом, постепенно, пришло осознание кардинального отличия этой книги от издававшейся тогда (подцензурной!) гуманитарной научной литературы.

Это была первая публикация на русском языке части тех самых гностических рукописей, найденных в Наг-Хаммади. За вводной главой, знакомившей читателя с гностицизмом (необычайно сложным и пестрым религиозно-философским течением поздней античности, сосуществовавшим и даже соперничавшим в первые века нашей эры с христианством), шли научные комментарии к текстам четырех гностических сочинений, а в приложении — сами переводы. Классический вариант научного исследования, когда автор выступает одновременно и в качестве переводчика, и в качестве комментатора. Но комментатора абсолютно свободного от господствовавшей в обществе (и теоретически обязательной для всех) идеологии. В книге не было ни одной ссылки на классиков марксизма-ленинизма, что тогда казалось совершенно немыслимым. Позже, когда мы познакомились, Марианна Казимировна рассказала мне, что придумала специальную — весьма наивную с точки зрения умудренных приспособленческим опытом людей — отговорку для цензоров: «Открытие в Наг-Хаммади было сделано в 1945 году. У нас о нем стало известно еще через несколько лет. И все классики, к сожалению, умерли, не успев ничего сказать по этому поводу». Тираж книги для того времени (1979 год) был мизерный — всего 7000 экземпляров. Для сравнения: тираж переиздания 2015 года (к 90‑летию Трофимовой) — целых 300 экземпляров!

Отдушиной моей работы в Музее истории религии и атеизма была возможность один-два раза в год публиковать в журнале «Звезда» короткие отзывы-рецензии на заинтересовавшие меня литературные новинки. Этим я и решил воспользоваться, предложив редакции заметку о книге М. К. Трофимовой для раздела «Среди книг».

Несмотря на то что мое обучение в институте (исторический факультет ЛГПИ им. Герцена) пришлось на вторую половину 1960‑х годов, когда последние признаки оттепели — особенно после августа 1968‑го — сменились очередными политическими и идеологическими «заморозками», благодаря моим наставникам в изучении античности Владиславу Николаевичу Андрееву (1927—1984) и Лие Менделевне Глускиной (1914—1991) я получил представление о том, «что такое наука». Этого оказалось достаточно для того, чтобы по достоинству оценить — хотя вряд ли во всей глубине понять — книгу «Историко-философские вопросы гностицизма».

Моим научным консультантом во время работы над рецензией стал известный специалист по истории раннего христианства Михаил Моисеевич Кубланов (1914—1998), в археологической экспедиции которого в 1972 году я нашел свое призвание. Однако при ее подготовке у меня были и другие — вовсе не научные опасения. В те времена религия во всех ее проявлениях — как это ни странно сейчас — рассматривалась как единственная официально разрешенная в нашем материалистическом обществе идеалистическая идеология. «Разрешенная» под полным государственным контролем и непрерывно подвергаемая атеистической критике. В каждом общесоюзном «толстом» журнале (да и не только) имелся специальный человек из соответствующих органов, который должен был блюсти идеологическую «чистоту» и визировать все печатавшиеся материалы. «Звезда», разумеется, не была исключением. Мне очень хотелось опубликовать рецензию на исследование М. К. Трофимовой. Но книга состояла из религиозных текстов с сугубо академическими комментариями. И никакой критики. Почти двухтысячелетняя давность гностических сочинений не служила оправданием — библейским тем более. Даже в первобытном обществе, согласно тогдашним установкам, религия «отвлекала» от познания и преобразования мира, а уж в классовом была прямым антагонистом социальной борьбы и революции — незаменимого двигателя исторического прогресса к вечной остановке в коммунизме. Пришлось «поступиться принципами». Для страховки — не без внутренних сомнений и переживаний — я все же приписал в конце фразу о том, что эта книга может быть актуальна для критики экзистенциализма, использовав высказанный автором тезис об известном типологическом сходстве его с гностицизмом. Отнес рецензию в редакцию и стал ждать.

В ноябрьском номере журнала «Звезда» за 1980 год она была опубликована. А через два месяца я получил из Москвы бандероль с такой же книгой, на титульном листе которой была надпись: «Владимиру Андреевичу Хршановскому с самыми добрыми пожеланиями и сердечной благодарностью. Трофимова. 9 января <19>81». В бандероль была вложена записка с приглашением, если буду в Москве, прийти в гости на улицу Усиевича возле станции метро «Аэропорт». Я воспользовался им в первый же свой приезд в Москву, и с тех пор (на протяжении всех прошедших лет до кончины Трофимовой в феврале 2016 года) не упускал случая навестить Марианну Казимировну. Сначала одну — на улице Усиевича, потом вместе с мужем — известным археологом Александром Александровичем Формозовым (1928—2009) на Ленинском проспекте; а в последние годы (после смерти Александра Александровича) опять одну…

При нашем знакомстве выяснилось, что она хорошо знала и высоко ценила обоих моих наставников — Владислава Николаевича Андреева, руководившего в институте всеми моими курсовыми работами и дипломом, и Михаила Моисеевича Кубланова, «заразившего» меня античной археологией. Когда я «покаялся» в том, что для страховки вставил в отзыв фразу о возможности использовать ее книгу «в идеологической борьбе» с экзистенциализмом и современными мистицизмом, она легко отпустила мне этот грех. Оказывается, к тому времени из-за выхода книги с гностическими текстами, без атеистической критики и ссылок на классиков марксизма-ленинизма в издательстве уже разразился скандал. И тут подоспела моя рецензия в толстом журнале, органе Союза писателей СССР. Статус издания превратил ее в очень своевременную «охранную грамоту».

В одну из наших многочисленных встреч Марианна Казимировна достала из шкафа папку с откликами на ее первую — и, увы, единственную — монографию. Точно помню восторженное письмо Дмитрия Сергеевича Лихачева; кажется, еще были письма Александра Михайловича Панченко и Вячеслава Всеволодовича Иванова. Увидев среди них и вырезку из журнала «Звезда» с моей рецензией, оказавшейся первым (и, возможно, единственным в нашей стране) публичным откликом, я понял, что действительно сделал для нее что-то важное.

Перед первой встречей с Марианной Казимировной Михаил Моисеевич Кубланов предупреждал меня: «Только вы учтите, она немного „замороженная“». Вероятно, так казалось всем, кто не знал ее близко или перед кем Марианна Казимировна по какой-то причине не раскрывалась. С Кублановым, насколько я знаю, она встречалась только в официальной обстановке — на научных конференциях, и знали они друг друга больше по книгам и публикациям. Со мной все было по-другому: я был приглашен к ней в дом. И Марианна Казимировна — при всей разнице в возрасте и «весовой» научной категории — почти сразу стала человеком очень близким и очень нужным: с ней можно было говорить обо всем, и нравственному суждению ее можно было абсолютно доверять. При явном расположении ко мне она очень резко отозвалась об одной из моих статей по теме диссертации, опубликованной в подаренном ей музейном сборнике. В рамках дозволенного тогда, наверное, эта статья была не самой плохой. Но у нее были другие критерии науки и научности. Напомнив мне об их существовании, она стимулировала поиски дела, которым не стыдно было бы заниматься при любой власти и идеологии. Зато позже, на протяжении тридцати лет, Марианна Казимировна, а затем и Александр Александрович Формозов с неподдельным вниманием и интересом расспрашивали об очередной археологической экспедиции и очередном «Боспорском феномене» — придуманной мной и уже более четверти века периодически проводимой научной конференции.

Главным в ее жизни были переводы с коптского языка гностических текстов и апокрифических евангелий. «Гностики, — писала она в своей книге, — жили в реальности своего воображения, в гармонии, созданной им». Высшая духовная реальность в ее противопоставлении материальному миру, открывавшаяся гностикам в их опыте самопознания и запечатленная в дошедших до нас текстах, стала объектом описания и толкования Марианны Казимировны. Как мне кажется, в чем-то по их образцу она выстраивала и свои собственные отношения с окружающим миром. Подобно им, как могла оберегала гармонию своего внутреннего мира от инородного «материального» вторжения. С большим трудом и неохотой шла (если шла!) на компромиссы. Помню, как, даря мне вышедшую только благодаря настойчивости и пробивной силе ее подруги, историка раннего христианства Ирины Сергеевны Свенцицкой (1929—2006) их совместную книгу «Апокрифы древних христиан», Марианна Казимировна стыдливо затирала на обложке название серии «Научно-атеистическая библиотека». Может быть поэтому при сравнительно большом количестве статей, составляющих ее научное наследие, у нее так и осталась только одна своя монография.

Марианна Казимировна была строга не только к себе и не только к своей науке. Она задавала уровень отношений, не принимая упрощения и вульгарности во всем. Ни разу за все годы наших встреч я не мог прийти к ней без цветов. Привыкнув, представляясь по телефону, называть себя только по имени, без отчества, когда я звонил Марианне Казимировне, в ответ слышал непременное «Здравствуйте, дорогой Владимир Андреевич!». Рекомендованное кем-то из друзей самое популярное тогда радио она не смогла слушать. Не потому, что она была с чем-то согласна или не согласна, — ее раздражал стиль ведущих. Даже о любимой многими популярной книге М. Л. Гаспарова «Занимательная Греция» она мимоходом отозвалась как о «слишком занимательной». А когда речь зашла о привлечении для переиздания гностического текста «Пистис София» помощницы — ее же ученицы, переводчицы с коптского, она с сожалением выразила сомнение в том, что, правильно переведя буквально, та сможет верно понять смысл написанного. В один из последних наших разговоров я спросил, в чем видит она причину ограниченного во времени всего пятью веками — со II в. до н. э. по IV век н. э. — колоссального духовного прорыва на излете античной цивилизации, запечатленного в текстах ессеев-кумранитов, христиан, гностиков. Немного подумав, она — крупнейший специалист в своей области, филолог, историк и философ в одном лице — ответила: «Не знаю…»

Жить «в реальности своего воображения» и «созданной им гармонии» в нашем отечестве в XX веке было, пожалуй, посложнее, чем гностикам в Верхнем Египте в первые века христианской эры. Прежде всего — непролетарское происхождение. Дед по отцовской линии, Иосиф Акимович Узунов, был пехотным штабс-капитаном Керченского крепостного батальона, за службу получивший личное дворянство. Отец, Казимир Иосифович Узунов, из Александровского военного училища был выпущен прапорщиком в 246‑й Бахчисарайский пехотный полк. В 1916—1917 годах воевал на фронтах Первой мировой войны, был тяжело контужен, но после этого, уже в чине подпоручика, служил в армии Врангеля. Впоследствии как участник Белого движения репрессирован и расстрелян в 1937 году.

Был и второй «криминальный» пункт в ее биографии — родственники за границей. Дед по материнской линии — Мартын Григорьевич Зайцев, почетный гражданин Симферополя, нотариус, оказывавший юридические услуги, в том числе Ивану Константиновичу Айвазовскому. Возможно, в их знакомстве и сотрудничестве сказались армянские корни обоих. Армянкой была и мать Марианны Казимировны — Наталья Мартыновна Узунова (Зайцева), памяти которой посвящена книга. Все ее братья после революции эмигрировали — кто в Турцию, кто во Францию. И со своей двоюродной сестрой Мириам, жившей в Париже, Марианна Казимировна поддерживала отношения.

Все это никак не способствовало спокойной жизни и успешной карьере, во всяком случае до середины 1950‑х годов. Но Марианна Казимировна умела довольствоваться малым — по общественным меркам. Через несколько лет после окончания исторического факультета МГУ она поступила на работу в Институт истории АН СССР (оказавшись после его разделения в Институте всеобщей истории). И с 1960‑х годов занялась в основном переводами текстов из Наг-Хаммади, живя, насколько это было возможно, в их «реальности и гармонии», тихо и незаметно делая свое дело. Даже присвоение ей докторского звания «по совокупности работ» организовала та же Ирина Сергеевна Свенцицкая.

Но при этом в августовские дни 1991 года, когда, как тогда казалось, решалась судьба отечества, они с Александром Александровичем, несмотря на их возраст (обоим за шестьдесят!), оказываются среди защитников Белого дома.

После кончины Александра Александровича Формозова в 2009 году на протяжении нескольких лет делом ее жизни становится подготовка к посмертному изданию его рукописей и переиздание книг. Только завершив этот нелегкий труд, она занялась своими собственными делами — подготовкой ко второму изданию «Историко-философских вопросов гностицизма». Однако на переработку и дополнения сил и времени уже не хватило. В 2015 году — к грядущему юбилею — по предложению Вячеслава Всеволодовича Иванова, возглавлявшего Институт мировой культуры МГУ, где она — по его же приглашению — продолжала работать, было осуществлено стереотипное издание.

Последние слова, которые я слышал от Марианны Казимировны, прощаясь в ее квартире на Ленинском проспекте в декабре 2015 года, «Я очень устала…». Через полгода — 9 июня — ей должно было исполниться 90. А 14 февраля 2016 года получаю от нашей общей знакомой — Ирины Владимировны Тункиной, возглавляющей сейчас Санкт-Петербургский филиал архива АН, письмо по электронной почте: «Володя, только что получила печальное известие…» 12 февраля Марианна Казимировна Трофимова скончалась.

На похороны в Москву я уже никак не успевал. Но и не проститься с Марианной Казимировной не мог. Вечером того же дня я пришел в Армянскую церковь, которая притаилась на Невском проспекте напротив Гостиного Двора. На скамьях для прихожан не было ни одного человека. Приглушенный свет. Тихие торжественные песнопения на армянском языке. Исходившие откуда-то сверху, они казались отзвуками высших сфер, той вселенской гармонии, которую, быть может, открывала для себя и Марианна Казимировна, читая, переводя и комментируя гностические тексты. Ведь названия их так напоминают названия музыкальных произведений — Наг-Хаммади, II, сочинения 2, 3, 6…

Я купил свечку, зашел в специально отведенный для этого придел, зажег и поставил перед висящими в полумраке иконами.

Через четыре месяца, 9 июня — в день девяностолетия Марианны Казимировны — я оказался в Москве. Узнав, где она похоронена, пришел на армянский участок Ваганьковского кладбища и, пройдя по дорожке за церковь, почти сразу увидел два одинаковых деревянных креста. На дальнем была прикреплена табличка «Александр Александрович Формозов. 1928—2009». На ближнем — «Марианна Казимировна Трофимова. 1926—2016».