РОССИЯ В ВОЙНАХ

ИВАН ЧЕБОТАРЕВ

Мечетновское сражение.
Февраль 1919 года

В гражданской войне особенно возрастает роль морального духа войск, их веры в победу, веры в будущее, за которое люди сражаются, возрастает роль доверия бойцов своим начальникам. Это важно в любой войне, но в гражданской особенно! Разумеется, не была исключением и наша Гражданская война в России, начавшаяся в конце 1917 года. При рассмотрении одной из самых ярких ее глав — войны донского казачества против большевиков — хорошо заметны перемены настроений Донской армии и соответствующие изменения общего положения вследствие кризисов и моральных подъемов. Попытка подавляющего большинства донского казачества уклониться от внутрироссийской борьбы в начале 1918 года увенчалась самоубийством атамана Каледина, началом 1-го Кубанского и Степного походов, установлением на Дону красной власти. Общий моральный подъем после начала Донского восстания весны-лета 1918 года позволил в кратчайшие сроки очистить Область Войска Донского от большевиков. Не всегда здоровые амбиции командующего Добровольческой армией генерала Деникина и его ближайших единомышленников во многом привели к кризису Донской армии начала 1919 года, ознаменовавшемуся разложением казачьих частей на Верхнем Дону, успеху там красной пропаганды, отступлением донских войск от Царицына и оставлением большевикам всей северной половины Области Войска Донского, до Северского Донца — крупнейшего притока Дона. Несмотря на тяжелейшее положение, донским казакам все-таки удалось тогда выровнять обстановку и перехватить инициативу. Особую роль в этом сыграли 1-я Донская дивизия и прежде всего сохраненная и пополненная казачьей молодежью Донская казачья гвардия.

Вследствие упадка морального духа донцов, не получавших поддержки от Добровольческой армии и связанных с ней союзников, после блестящих успехов донских казаков середины и конца 1918 года Донская армия стала стремительно уменьшаться в численности и покатилась назад, отдавая большевикам казачьи земли севера области. К потерям в боях и от разгоревшейся эпидемии сыпного тифа добавилось массовое дезертирство в частях, составленных из казаков уже занятых и занимаемых противником округов. Поверив большевистской пропаганде о том, что «Красная армия и новая власть не сделают казакам ничего дурного», многие станичники сдавались наступающим, не желая отходить и оставлять красным свои родные станицы и хутора, семьи и хозяйства. В руках большевиков оказывались донские пулеметы, артиллерия и даже самолеты с бронепоездами. По мере продвижения неприятеля на юг росла и деморализация донцов, угрожая настоящей катастрофой. К середине февраля 1919 года численность Донской армии снизилась до 15 000 бойцов, отошедших за Северский Донец, крупнейший приток Дона. О состоянии остававшихся в строю можно судить по телеграмме начальника штаба Донской армии генерала Кельчевского № 1225/к, посланной им в те кризисные дни главнокомандующему Вооруженными силами на Юге России генералу Деникину:

«Части Донармии, особенно Северного фронта, ослаблены до крайности. Малейший нажим со стороны противника, даже небольшим кулачком, может вынудить нас отдать приказ об отходе к югу от Донца и бросить Зверевский (железнодорожный) узел…»

Видя низкое моральное состояние противостоящих донских частей, красное командование изменило направление фронта на более южное, и во второй половине января (по старому стилю) большевистскому южному фронту под предводительством латыша Гиттиса, бывшего царского полковника и георгиевского кавалера, были поставлены новые объекты действий — Новочеркасск и Ростов. Вглубь Донской области были брошены главные силы красных, пренебрегая развитием удара на Донецкий бассейн. Главному большевистскому руководству уже официально командование Красной армии пообещало в конце февраля или начале марта отобрать у белых Ростов. Осуществление этого обещания и занятие Дона большевиками выводило бы из борьбы Донское казачество. Это могло отрезать от Добровольческой армии противостоявшую войскам Махно и Онищенко на юго-востоке Украины Кавказскую армию генерала Май-Маевского, тем самым создавая весьма грозное положение для всей Белой борьбы. На Дону казалось, что вновь надвигаются грозные дни февраля 1918 года. Как и тогда, в Новочеркасске, где царила тревога, вновь была открыта запись подростков-добровольцев в партизанские отряды.

Для парирования удара большевиков по Дону Деникин начал спешно перебрасывать с Северного Кавказа в район Александровска-Грушевского (нынешний город Шахты Ростовской области) кубанские части генералов Покровского и Шкуро, образовывая здесь свой резерв. Но было технически невозможно завершить эту переброску ранее конца февраля. Использовать прибывавшие кубанские полки` до их полного сосредоточения Деникин
категорически запрещал. Донская армия должна была во что бы то ни стало продержаться на Донце своими силами до оттепели, пока ледоход и полая вода не сделаются серьезнейшей преградой для красных. Учитывая создавшуюся обстановку, Донское командование решило использовать свой последний резерв — 1-ю Донскую дивизию, которая до сего времени в отсутствие уже отправленного на фронт одного дивизиона атаманцев (половины лейб-гвардии Атаманского полка) занимала гарнизонами Ростов, Таганрог и Новочеркасск.

11 февраля 1919 года (24 февраля по новому стилю) атаманцами в Таганроге было получено приказание о выдвижении на фронт в составе своей 1-й Донской дивизии. Направление и дата выступления несколько раз менялись, потому что в Таганрогском округе начались провоцируемые большевиками волнения крестьян. Это создавало весьма нервную напряженную обстановку, которая усугублялась доходившими сведениями о новых неудачах Донской армии и растущей угрозе Новочеркасску и всей области.

К 13 (26) февраля уже точно было утверждено, что 1-я Донская дивизия выступает на оборону рубежей по Северскому Донцу. Со следующего дня начались погрузки и отправления эшелонов. В Таганроге оставалась база атаманцев — полковой и сотенные цейхгаузы, полковые мастерские, хозяйственное и часть строевого отделения полковой канцелярии с нестроевой командой полка и заведующим хозяйством во главе. Там же расширялся и сформированный ранее полковой лазарет, увеличивая число своих коек в готовности принять большее количество раненых и больных. Стоит отметить, что в формировании и дальнейшем функционировании атаманского лазарета большую помощь оказали таганрогские врачи. На железнодорожном вокзале Новочеркасска до поздней ночи донской атаман генерал Богаевский лично встречал и провожал каждый проходивший эшелон Гвардейской казачьей бригады (лейб-казаков и атаманцев). Он говорил, что Донским командованием задумана операция, выполнение которой возлагается на части 1-й дивизии:

«Ввиду очень тяжелого положения на фронте вас посылаю, как последний резерв… Я прошу сделать все возможное… От успешного выполнения этой задачи зависит судьба Новочеркасска… На вас последняя надежда… Уверен, что поддержите славу своего гвардейского звания… Я благословляю вас и желаю успеха…»

Все, и прежде всего офицерский состав, знали о весьма тяжелом положении нашего фронта, но сведения о том, что гвардии придется непосредственно решать участь родной столицы с находящимися в ней семьями и родными, глубоко запали в сердца. Несмотря на понимание всей ответственности момента, настроение у офицеров было бодрое, уверенное в себе и своих хорошо воспитанных в казарменной обстановке казаках.

Стоит отметить, что тогда же в феврале донские части в Каменноугольном районе (Донбассе), на самом левом фланге, на стыке с добровольцами Май-Маевского, несмотря на переживаемый общий кризис Донского фронта, действовали весьма активно и умело. И это с учетом значительного численного превосходства красных — в три-пять раз. Донское командование справедливо полагало, что на левом фланге ключом к позиции большевиков является город Луганск, взятие которого расстроит планы красного наступления. 13 (26) февраля донцы предлагали командовавшему группой войск добровольцев на Украине генералу Май-Маевскому совместными усилиями захватить у красных Луганск, но Май-Маевский отказался. Тем не менее уже на следующий день в Каменноугольном районе собственными скромными силами казакам удалось нанести неприятелю лихой и чувствительный удар. 14 (27) февраля на подответственной Добровольческой армии территории, в районе железнодорожной станции Штеровка, состоялся примечательный бой атаманцев. В тот день 5-я конная сотня лейб-гвардии Атаманского полка с сотником Туроверовым в своем составе совместно с Каменским казачьим полком при поддержке броневика наголову разгромили сражавшийся за красных сильный и многочисленный отряд известной анархистки Маруси Никифоровой, знаменитый своими зверствами и грабежами. Этот отряд с артиллерией и пулеметами со стороны Николаевки (Малониколаевки) атаковал Колпаково. Донцы отбили удар и сами перешли в контратаку. 5-я сотня атаманцев скрытно и быстро, используя складки местности, обошла неприятеля и ударила ему во фланг. Красивая стремительная атака в конном строю, когда атаманцы, выскочив из-за гребня, склонив голубые пики, полным наметом (галопом) пронеслись более версты по пологому заснеженному склону до боевых порядков врага, лихо опрокинули и гнали его в панике, оставив за собою множество поколотых и порубленных трупов, стала первым конным делом возрожденной Донской гвардии. В этом бою атаманцы взяли пленных, пулеметы, множество винтовок и другого разнообразного имущества.

Пока 5-я конная сотня атаманцев вражеской и собственной кровью писала очередную славную страницу полковой истории, подразделения другого дивизиона лейб-гвардии Атаманского полка во главе с войсковым старшиной Виссарионом Владимировичем Андрияновым спешно перебрасывались из Таганрога к северо-восточной границе Черкасского округа, поближе к нижнему течению Северского Донца. 15 (28) февраля, спешно выгрузившись на станции Сулин и выслав вперед квартирьеров, сотни походным порядком двинулись к станице Владимирской, лежавшей в пятнадцати верстах к северо-востоку. Через несколько дней сюда ожидалось прибытие 2-й бригады 1-й Донской дивизии (3-го Калмыцкого и 4-го Донского казачьего полков), двух артиллерийских батарей и придаваемого для усиления дивизии Донского учебного полка. Отношение местного населения к ставшим на квартиры частям в станице Владимирской было самое предупредительное. Везде были слышны просьбы «не пускать сюда красных». При виде массы хорошо одетых, вооруженных, в отлично пригнанной белой амуниции казаков, с присущей настоящим воинским частям дисциплиной у жителей стала крепнуть надежда на спасение. 18 февраля (3 марта) еще затемно Гвардейская казачья бригада (без находившегося в Каменноугольном районе одного дивизиона атаманцев) получила приказание построиться на сборном месте, где начальник дивизии генерал Федор Федорович Абрамов объяснил предстоящую задачу. Эту жизненно важную задачу предстояло разрешить наличными силами, не дожидаясь подхода остальных полков дивизии и артиллерии. Начальник дивизии выразил уверенность, что успешная деятельность Гвардейской бригады подымет дух казачьих частей, действовавших в районе хуторов Грушевского и Семимаячного Верхне-Кундрюческой станицы. В тот же день к вечеру атаманцы и лейб-казаки перешли из станицы Владимирской в хутор Грушевский, в направлении которого развивалось наступление красных войск, уже прорвавшихся с севера за скованный льдом Донец.

Перед выступлением из станицы Владимирской по приказанию начальника дивизии произошла реорганизация подразделений лейб-казаков и атаманцев. Из-за недостатка конского состава в полках лишь половина казаков Гвардейской казачьей бригады сидела на лошадях, остальные были пешими. В ожидании пополнения лошадьми каждая сотня делилась на конную и пешую полусотни. Генерал Абрамов распорядился свести всех казаков, имевших лошадей, в полноценные конные сотни, а всех безлошадных — в пешие. Таким образом, находившийся в станице Владимирской Атаманский дивизион после реорганизации стал состоять из 1-й и 2-й конных сотен, 3-й пешей и половины конно-пулеметной команды. Вторая половина конно-пулеметной команды с четырьмя пулеметами находилась с другим дивизионом лейб-гвардии Атаманского полка в Каменноугольном районе. Две конных атаманских сотни получились не полного штатного состава, а численность казаков единственной пешей — наоборот, превосходила штатную численность сотни (в другом дивизионе, действовавшем в Каменноугольном районе, ситуация была обратной: единственная большая конная сотня при двух пеших неполного состава). Были согласованы и утверждены командир и сотенный вахмистр для пешей сотни, наиболее подходящие для управления именно пешим строем. Так, командовать атаманской пехотой был назначен недавно произведенный в войсковые старшины Николай Авраамович Дьяков. Шашки казаков его сотни, причинявшие лишь неудобства в пехотном бою и на марше, были сданы в обоз. Всего в выступавшем из станицы Владимирской атаманском дивизионе насчитывалось около 400 штыков и шашек при полковом штандарте и четырех пулеметах Виккерса, из которых один пулемет был неисправен. В лейб-гвардии Казачьем полку были организованы конный и пеший дивизионы, по три сотни в каждом. Все пешие части Гвардейской казачьей бригады вместе с половиной пулеметной команды лейб-гвардии Казачьего полка возглавил командир лейб-казаков полковник Василий Авраамович Дьяков — родной брат командовавшего 3-й сотней атаманцев войскового старшины Николая Авраамовича Дьякова.

Реорганизованная Гвардейская казачья бригада выступила из станицы Владимирской в 7 часов утра на восток в направлении хутора Садки (Садковско-Николаевского), где был сделан небольшой привал. Далее продолжили марш к хутору Грушевскому. Уже по дороге можно было видеть яркие картины разложения отходивших донских частей. Нестройными группами и одиночно брели в тыл понурые казаки, с винтовками и без. Их обгоняли подводы с ранеными и здоровыми людьми, торопливо двигавшиеся в направлении на Александровск-Грушевский. «Чего вы бежите от красных?» — спрашивали гвардейские казаки. «Погоди, завтра сам узнаешь», — отвечали отступавшие. Некоторые отходившие группы проявляли озлобленность: «Вот доберемся до Новочеркасска, там покажем нашим правителям, как доводить нас до такого положения!» К 16 часам конные сотни Гвардейской бригады прибыли в хутор Грушевский. Как вспоминали офицеры:

«Паника в хуторе Грушевском была ужасная. Видно было бесчисленное множество обозов, беспорядочно отступавших. Отдельные всадники метались по улицам, усугубляя и без того царивший переполох. Паника еще больше увеличилась, когда они увидели подходившую нашу дивизию. Не имея сведений о нашем приходе, обозы приняли нас за красных…»

На хуторских улицах было форменное столпотворение. Атаманцы и лейб-казаки с игравшими трубачами едва протискивались среди подвод беженцев, вооруженных и невооруженных казаков с усталыми и озлобленными лицами. Это были казаки-хоперцы, давно отступавшие со своим окружным атаманом на юг от родных станиц, выдержавшие ужасный дальний зимний переход с боями в заснеженных степях.

В хуторе Грушевском находился штаб окружного атамана и командующего войсками Хоперского округа полковника Онисима Ивановича Савватеева. Передовая проходила верстах в трех. Только что были получены сведения о наступлении красных на неподалеку расположенный хутор Семимаячный, в паре верст восточнее, ясно слышалась близкая артиллерийская канонада. Уверенности в своих войсках в штабе Савватеева не было никакой. Длительное отступление за сотни верст привело весьма поредевшие части в состояние небоеспособности. Следовавшие один за другим неудачные бои с каждым разом всё больше и больше усугубляли настроения в хоперских полках, не предвещая никакого перелома в лучшую сторону. В относительно боеспособном состоянии был лишь один Бузулукский полк. В сложившейся обстановке полковнику Савватееву виделись два решения: либо без боя отходить на Александровск-Грушевский, либо все-таки дать красным бой на Донце, попытавшись задержать их дальнейшее продвижение на юг. По настоятельным требованиям высшего командования был избран второй вариант, без какой-либо веры в успех. В этот решающий момент сюда и прибыла Гвардейская бригада; сперва ее конные сотни вместе с начальником 1-й дивизии генералом Абрамовым. После короткого совещания генерала Абрамова и командира Гвардейской бригады генерала Михайлова с полковником Савватеевым и еще несколькими старшими офицерами был немедленно выпущен приказ о задержке дальнейшего отхода хоперцев. Безотлагательно, учитывая обстановку, на следующее утро было намечено контрнаступление. Ради сохранения эффекта неожиданности о завтрашнем наступлении частям пока не объявлялось. Дабы не нарушать систему управления войсками, генерал Абрамов заявил, что отдает себя с дивизией в полное распоряжение полковника Савватеева. Последний произвел на офицеров Гвардейской казачьей бригады самое приятное впечатление. Запомнился спокойным, простым и умным человеком, тонко чувствовавшим психологию момента начальником. Он ничего не скрывал, не приукрашивал, со всей правдивостью четко изложил обстановку во всех подробностях. Вышедший из штаба генерал Абрамов приказал немедленно, до наступления темноты, организовать разведку в располагавшийся восточнее хутор Семимаячный, в направлении которого развивалось наступление красных: осмотреть там позицию, сам хутор, узнать обстановку у старшего начальника; а главное, высмотреть все пути к хутору и к позиции, чтобы в случае ночного вызова быстро и безошибочно провести части в нужный пункт. Все это было выполнено незамедлительно.

Между 19 и 20 часами 18 февраля (3 марта нового стиля) стройной колонной под музыку своих трубачей вошли пешие сотни лейб-казаков и атаманцев в хутор Грушевский. Позади оставалось 34 версты форсированного пешего перехода с молодыми казаками, до сего времени проходившими учебу и несшими лишь гарнизонную службу в городских условиях, совершенно не втянутыми в подобные продолжительные марши, да еще и зимой. Прибытие очередных подразделений Гвардейской бригады само по себе начинало вносить заметное изменение в обстановку. На приветствие и замечание гвардейцев, что хоть хутор и забит отступающими, но все же им придется потесниться, чтобы разместить прибывших на подмогу, хоперцы отвечали: «Таких, как вы, еще бы побольше!» Немногочисленные армейские части на передовой, слабо сдерживавшие наступление красных у хутора Семимаячного, получили подкрепление из спешно мобилизованных стариков Морозовской, Ермаковской и Усть-Белокалитвенской станиц. Узнав о подходе к ним дополнительных подкреплений, да еще и в лице Донской гвардии, части заметно воспрянули духом. Гвардейские офицеры рассказывали:

«Наш приход успокоил немного всех и даже ободрил, что сказалось на ходе боя у Семимаячного, где была отбита атака красных. Это было в первый раз за весь период отступления. Наступили сумерки, и бой затих. Наша разведка донесла, что завтра на заре красные готовят последний и решительный удар…»

Но все-таки возникли проблемы с размещением лейб-казаков и атаманцев в Грушевском, где уже совсем не было свободных квартир. Посланный сюда заранее квартирьером конный офицер был кем-то из старших сразу экстренно выслан в разъезд к хутору Семимаячному, так как были получены сведения о приближении оттуда красных. В итоге размещение не было подготовлено. Пешие сотни Гвардейской бригады полтора часа простояли на улице, прежде чем им были выделены помещения. Пришлось сильно потесниться: на четыре сотни было отведено лишь восемь дворов. А в этот же район продолжали прибывать конные хоперские части, отступавшие без боя из-за Донца. Вновь прибывавшие хоперцы с недоверием посматривали на составлявшую гвардейские полки молодежь. «Мы, фронтовики, не справились! Куда же вам, молокососам?!» — говорили они. Дабы разгрузить Грушевский, как всегда, осторожный генерал Абрамов принял решение отвести конный дивизион лейб-казаков, 1-ю и 2-ю конные сотни атаманцев, а также бывшую с ними половину атаманской конно-пулеметной команды на ночлег в соседний хутор Дубовской, в нескольких километрах на запад от Грушевского. Мера эта принималась и на тот случай, если красные поведут ночное наступление или начнут обстреливать хутор артиллерией. Молодые казаки-гвардейцы еще ни разу не бывали под огнем и в условиях крайней скученности при артиллерийском обстреле конница могла бы внести беспорядок и распустить лошадей. Пешие сотни бригады вместе с самим начальником дивизии оставались в Грушевском. Отводившиеся в Дубовской силы брал под свое непосредственное начало командир Гвардейской бригады генерал Тимофей Васильевич Михайлов. Все три упомянутых хутора — Дубовской, Грушевский и Семимаячный — относились к Верхне-Кундрюческой станице 1-го Донского округа. С запада на восток они располагались по небольшой реке Кундрючьей — притоке Северского Донца.

Уставшие офицеры пеших сотен Гвардейской бригады в Грушевском, понимая, что подчиненная им молодежь весьма утомлена непривычным форсированным переходом и сейчас же заснет мертвецким беспробудным сном, самоотверженно старались поддерживать бдительность в своих подразделениях. Ведь окрыленные последними успехами красные были совсем рядом. Известны были и неприятельские планы «через два дня пить чай в Черкасске, а на следующий день в Ростове». Оказавшись под крышами, казаки почти сразу уснули. Бодрствовали лишь часовые и дежурные, назначенные из наиболее крепких и надежных казаков, а также повара и вахмистры (вахмистра́ — с ударением на последний слог, как говорили казаки). Офицеры обходили дворы, проверяли охрану дороги и моста через Кундрючью, подбадривали дежуривших. Вахмистрам было приказано собрать все ненужное и отправить с лишними подводами и охраной в обоз второго разряда. Поварам — готовить пищу так, чтобы дать казакам горячее сразу после трех часов ночи. На это время назначался подъем. Начальство приказывало быть наготове, построиться к четырем часам утра на сборном пункте, с дальнейшим доведением до личного состава предстоящей задачи. Для офицеров Гвардейской бригады в Грушевском была выделена отдельная хата, где всю ночь коптила с полуразбитым замусоленным стеклом небольшая лампа. На душе у офицеров было неспокойно: казаки молодые и необстрелянные; новые принятые в полки офицеры неизвестно как проявят себя в бою; в тылу в Таганрогском округе идут массовые восстания крестьян; на фронте сейчас неудачи, противник воодушевлен; не совсем понятно, почему из Грушевского в Дубовской неожиданно перевели конные сотни с атаманскими пулеметами… Все эти и подобные мысли не давали уснуть.

Уже после 22 часов конные атаманцы и лейб-казаки прибыли в хутор Дубовской, забитый «тылами» других донских частей. С большим трудом развели сотни по квартирам. Торопились подкрепить сном своих казаков, так как предстояло до рассвета уже выступать для исполнения задачи. Большинство офицеров собралось в одной из хат. Было много разговоров и предположений о завтрашнем дне. Поговорив часа два, после полуночи наконец-то улеглись спать. Последними искали ночлег генерал Михайлов и несколько старших офицеров: «Войдя в какую-то хату, мы улеглись в остававшихся прогалинах на полу среди каких-то спавших военных».

По темноте, до рассвета 19 февраля (4 марта по старому стилю), в хуторе Грушевском начали будить казаков Гвардейской бригады. После сборов, быстрого завтрака, поверки людей, расчета, запряжки патронных двуколок, спешного напутственного слова с предупреждениями о том, как нужно вести себя в бою, в той или иной ситуации, пешие сотни бригады убыли на сборное место — к хате полковника Дьякова. Офицеры были приглашены зайти внутрь, где уже находился начальник дивизии генерал Абрамов. Он кратко обрисовал обстановку и сведения о противнике. Красные уже контролировали плацдарм на правом берегу Северского Донца от хутора Какичева до Усть-Быстрянской станицы. «Успех на стороне красных только потому, что противостоящие им армейские казачьи части не оказывают никакого сопротивления. На нас возложена задача задержать противника», — говорил внимательно слушавшим офицерам генерал Абрамов. Далее он указал, откуда должно будет производиться пополнение запаса патронов и куда следует направлять раненых на перевязку. «Одновременно с нашим наступлением с правого фланга будет наступать бузулукская армейская конница, а с левого — остальные конные сотни нашей Гвардейской бригады. Я буду здесь. Ну а теперь — с Богом!» — закончил Федор Федорович свою непродолжительную суховатую речь. Офицеры вышли к сотням и вкратце всё объяснили казакам. Вытянувшись в походную колонну, лейб-казаки и атаманцы, еще в предрассветной темноте, направились к восточному выходу из хутора Грушевского в направлении на Семимаячный.

Начав вытягиваться из Грушевского в довольно густом предрассветном тумане, пешие сотни Гвардейской бригады выслали дозорных. Но не успела колонна полностью выйти из хутора и подняться на бугор, как впереди показались цепи наступающих навстречу красных. То были части 23-й пешей дивизии печально известного казака-изменника Филиппа Кузьмича Миронова, принадлежавшие к составу 9-й советской армии. На небе были последние звездочки. Впереди из-за горизонта за спинами противника разгоралась заря. В лицо дул встречный восточный ветер. Легкий морозец действовал бодряще. Шедшие головными две сотни лейб-казаков были тут же развернуты в цепь. Еще одна их сотня вместе с 3-й пешей сотней атаманцев пока оставлялась в резерве. С ними же, при братьях Дьяко-
вых, и половина конно-пулеметной команды лейб-гвардии Казачьего полка, и Георгиевские атаманский и лейб-казачий штандарты. Высоко в небе стали рваться первые неприятельские шрапнельные снаряды. Засвистели первые пущенные красными пули. Справа к лейб-казачьей цепи, поддерживая атаку из Грушевского, решил присоединиться отряд полковника Арсения Васильевича Овчинникова — из недавно мобилизованных стариков Морозовской, Ермаковской и Усть-Белокалитвенской станиц. Но их плохо слаженные действия поначалу больше мешали, внося сумятицу. Вместо того чтобы влиться в цепь на правом фланге, старики неудачно развернулись влево, немного позади боевого построения молодых лейб-казаков, и долго не могли навести у себя порядок. Закутанные в чекмени, шинели и полушубки, в больших папахах и башлыках, некоторые в валенках и венцерадах (широких дождевых пальто или плащах), они стали маячить перед глазами командовавшего лейб-казачьим пешим дивизионом войскового старшины Номикосова, заслоняя своими громоздкими силуэтами его обзор. Последнему пришлось на повышенных тонах лично обратиться к полковнику Овчинникову, прибегая даже к угрозам, прежде чем был наведен порядок. Ружейный огонь усиливался, затрещали вражеские пулеметы, зачастила и неприятельская шрапнель. Молодые лейб-казаки стали замедлять шаг и жаться к земле. Дабы их подбодрить, было приказано открыть редкий огонь из цепи, не причинявший пока никакого вреда красным, имевший лишь моральное значение для самих стрелявших. Через этот пока еще ненужный расход боеприпасов — в очень важный момент — офицерам удалось сохранить в своих руках первый раз находившуюся под огнем молодежь. Вскоре начались перебежки во взводах отделениями, а когда продвинулись с версту, то уже и перебежки по одному.

Перед наступавшими пешими сотнями Гвардейской бригады была возвышенность, на широкой вершине которой и разгорелось настоящее состязание в огне. С возвышенности открывался вид на хутор Семимаячный, раскинувшийся за впадавшим в Кундрючью ручьем. Там все кишело красными. Из лейб-казачьей цепи вынесли раненого есаула Полковникова и срочно затребовали подкреплений со всеми пулеметами. Вперед вызывались и патронные двуколки. В начале атаки у казаков было по 60 патронов. Разразившаяся частая стрельба быстро опустошила патронташи. Молодые казаки 3-й атаманской пешей сотни, увлеченные разгоревшимся на их глазах боем, рвались вперед, на помощь сражавшимся однобригадникам, с нетерпением ожидая соответствующий приказ своего командира, войскового старшины Дьякова. Красных было много, патронов они не жалели, создавая по-настоящему адский огонь. Сражавшиеся впереди лейб-казаки пытались охватить Семимаячный слева. Тут братья Дьяковы и решили бросить в бой все наличные свои силы. Бегом вперед понеслись атаманцы и резервная сотня лейб-казаков. Их лихое вступление в бой было как нельзя кстати, внеся мощный импульс в захлебывавшуюся под пулями цепь двух лейб-казачьих сотен и стариков полковника Овчинникова. О подходе всего резерва ободряюще кричал своей почти остановившейся, залегшей цепи войсковой старшина Номикосов. В ответ заревело общее «ура». Благодаря включению в бой всех имевшихся пеших сотне Гвардейской казачьей бригады и одному лейб-казачьему взводу хорунжего Салтысова с ручным пулеметом на левом фланге удалось продвинуться в охват хутора Семимаячного с севера.

Своевременное введение в бой атаманской — и еще одной лейб-казачьей — сотен и развивавшийся охват с фланга заставили противника начать отход из Семимаячного. Первыми стали вытягиваться из хутора колонна красных орудий и обозы. Ведущая огневой бой между хутором и сотнями Гвардейской бригады неприятельская цепь, отчаянно надрываясь, усилила свой огонь, стараясь остановить или хотя бы задержать наваливавшихся на нее казаков. Наступил тот момент боя, когда, несмотря на всю сложность ситуации, несмотря на страшный неприятельский огонь, лучше бросаться в атаку, чем оставаться на месте. Так, увлекаемые за собой офицерами молодые атаманцы и лейб-казаки — навстречу пулям — поднялись и рванули вперед. Под этим своевременным смелым натиском цепь красных окончательно дрогнула и стала быстро отходить по склону хребта вниз к Семимаячному. Двигаясь уже по обратному скату местности, казаки залпами, с коротких остановок, били по отступавшим красным, затем по команде своих офицеров снова поднимались, делали очередной бросок. Красные начали срываться на бег, многие падали, сраженные казачьими пулями. Среди них начиналась паника. И вот они все, уже не останавливаясь, сломя голову бегут к хутору. У первых вступивших в бой двух лейб-казачьих сотен очень некстати закончились патроны, а патронные двуколки были еще где-то далеко позади. Но останавливаться в тот момент было никак нельзя. «Смелей, смелей, братцы! Мы их сейчас в штыки возьмем! Патронные двуколки на подходе!» — кричали офицеры, а сами опасались, как бы красные, подпуская ближе, не встретили казаков кинжальным пулеметным огнем из хутора… Тем более что пулеметов и боеприпасов у противника было в изобилии.

Бежавшая неприятельская цепь, бросая своих убитых и раненых, перемахнула через замерзший ручей, огороды, нигде не задерживаясь, и достигла дворов Семимаячного. Там бежавших встретили коммунисты, которым удалось пресечь панику. Они снова попытались бросить красноармейцев обратно на казаков, но было уже поздно. С горячим криком «ура» ворвались атаманцы и лейб-казаки в хутор, устраивая то жаркие перестрелки, то штыковые схватки. Коммунистов в плен не брали — без заминок и счета, на месте выводя их в расход. Сдававшимся простым красноармейцам, как правило, оставляли жизнь. Таковых было несколько десятков. Без разговоров убивали красных пулеметчиков. Захватили пару до последнего не прекращавших огонь пулеметов и еще один, который красные уже пытались увозить. Натыкаясь на брошенные неприятелем патронные ящики, казаки без команды до отказа набивали свои патронташи, брали дополнительные патроны в карманы и, не успев отдышаться, с жаром дальше бросались вперед. В центре хутора были захвачены красные подводы с хозяйственным имуществом и награбленным у местных добром. Отставшие от молодых гвардейцев мобилизованные старики отряда полковника Овчинникова в это время еще бежали с горы, с криками «ура» стреляли в воздух. Основные силы противника убежали за хутор, и неизвестно было, что делалось там. На ходу у трофеев оставлялись часовые. Наступление продолжалось. Войсковой старшина Дьяков верхом на лошади носился туда-сюда, подравнивая и поторапливая атаманскую цепь своей 3-й сотни: «Не задерживаться! Скорей за хутор!» Молодые казаки с горевшими глазами на ходу успевали делиться друг с другом впечатлениями, как они стреляли в красных почти в упор. Другие в ответ громко острили: «Вот так напоили чаем красных! Вот и пообедали они в Черкасске!» Интересно было посмотреть на лица казаков: молодые, розовые от мороза, они никак не были похожи на людей, находившихся в бою. Выражение лиц напоминало скорее напроказивших детей. На эту легкость восприятия опасности молодыми казачатами, из коих в 1919 году состояла Донская гвардия, и потом неоднократно обращали внимание офицеры. Как сами они признавались, не раз приходила в голову мысль: не лучше ли начинать подготовку к войне и ее вести людьми именно в этом возрасте?.. По Божьей милости, несмотря на град пуль, потери в пеших сотнях Гвардейской бригады в Семимаячном были минимальны. Из строя выбыло ранеными лишь несколько казаков и офицеров.

Атаманцы и лейб-казаки выбежали за хутор. Местность там снова поднималась, с флангов были небольшие заснеженные балки и буераки, впереди пологие холмы. Сделали короткую остановку, для того чтобы перестроиться, пошли за противником на северо-восток. По ходу спешного отступления красных по степи на сбитом снегу валялись какие-то отрезы сукна, ящики, корзины и — в хороших дорогих сафьяновых переплетах с золотым тиснением — книги. Последние, очевидно, были отобраны из библиотеки какого-то богатого владельца. Теперь ветер перелистывал их страницы. По команде из цепи открыли редкий огонь. Поднялись на первый холм. Успокоившиеся, но продолжавшие отход красные стали усиливать ответную стрельбу. Под неприятельским огнем гвардейские казаки перешли второй холм, на третьем залегли. Отряд Овчинникова, лейб-казачьи пулеметы и патронные двуколки остались далеко позади. Снова в сотнях начал иссякать боекомплект. Спасла встретившаяся по пути брошенная красными повозка, полная патронами, — второе пополнение за счет красных. Казаки уверенно продолжали продвигаться вперед перебежками вдоль дороги из Семимаячного на хутор Синегорский. Атаманцы наступали левее трех лейб-казачьих сотен. И тут ставшая на новые позиции, ушедшая из Семимаячного артиллерия красных снова открыла огонь. Очереди «шрапов» стали рваться в воздухе над продвигавшимися казачьими цепями. Офицеры командовали и подбадривали подчиненных. Все больше и больше усиливался ружейный и пулеметный огонь. Чувствительно стали расти потери ранеными. Догнали гвардейские цепи и старики полковника Овчинникова, корявенько пристроившись на правом фланге. Хутор Семимаячный оставался уже в трех верстах позади. Чем дальше по пересеченной местности продвигались казаки, тем сложнее становилось управлять их цепями. Бывшие на лошадях некоторые офицеры и вахмистры постоянно носились то туда, то сюда, подгоняя и выравнивая боевой порядок своих подчиненных. Возникла заминка у лейб-казаков: впереди красные из-за очередного бугра выкатили несколько своих пулеметов, усилив ими фронтальный огонь. Их пулями был серьезно ранен в ногу командовавший лейб-казачьим дивизионом войсковой старшина Номикосов. Эвакуировать его в тыл помогал один контуженный молодой казак-атаманец. Вместе с отправляемым назад за пулеметами молодым лейб-казаком они понесли раненого Номикосова на винтовке, которую держали горизонтально за ствол и приклад, а офицер сидя держался за головы. Сзади в поддержку наступления — на помощь гвардейцам — наконец-то подошла казачья батарея, став на позиции в ожидании подвоза снарядов. Это заметили большевики, открыв по ней артиллерийский огонь из-за бугров. Одним из снарядов был тяжело контужен, с потерей сознания, эвакуируемый Номикосов. Получили ранения и несшие его на винтовке казаки, причем атаманец был контужен вторично, с серьезным осколочным ранением руки.

Однако наступление, руководимое братьями Дьяковыми, продолжалось. Меткой стрельбою и натиском, неся потери, атаманцы и лейб-казаки продолжали последовательно выдавливать красных всё дальше и дальше к Донцу, в направлении станицы Екатерининской. Сближались с красными так, что переходили на штыки и каждый раз сбивали врага. Все попытки отвыкших от таких боев красноармейцев задержаться на промежуточных рубежах были тщетными. В результате неприятеля окончательно отбросили за стоявший во льду Северский Донец — на станицу Екатерининскую. Держать участок перед станицей на правом берегу Донца, в хуторах Синегорском и Виноградном, остался отряд полковника Овчинникова. Пешие сотни Гвардейской казачьей бригады по правому берегу повернули на северо-запад — в направлении контролировавшегося большевиками хутора Ясеновского. Однако из-за наступления темноты полковник Дьяков решил отложить атаку хутора и повел пешие сотни на ночлег. За день было сделано с боем более тридцати верст по пересеченной зимней местности. Экзамен первого боя молодыми пешими казаками-гвардейцами был выдержан весьма успешно.

Конные сотни Гвардейской бригады (1-я и 2-я сотни атаманцев с тремя пулеметами своей пулеметной команды вместе с трехсотенным дивизионом лейб-казаков) во главе с генералом Михайловым 19 февраля между 4 и 5 часами утра в темноте и морозе с небольшим опозданием выступили из хутора Дубовского на северо-восток — в направлении хутора Ясеновского Екатерининской станицы (ныне хутора Чапаева Белокалитвинского района Ростовской области), находившегося в 17 верстах по прямой от Дубовского. Перед гвардейской казачьей конницей была поставлена задача активно прикрывать левый фланг своей пехоты, атакующей из Грушевского на Семимаячный, от возможного удара красных из северной части плацдарма, захваченного ими на правом берегу Донца. Вытянувшись по дороге, двигаясь шагом, казаки услышали артиллерийскую стрельбу уже начавшегося боя. Поторапливаясь, переходя с шага на рысь, конные атаманцы и лейб-казаки двинулись напрямик крутыми балками Грушевой и Семимаячной, по которым располагались сады с заборами, выложенными диким камнем-пластушкой. Эти балки с севера подходили к одноименным хуторам и реке Кундрючьей. Шедшая в голове 1-я сотня атаманцев есаула Васильева вместе с командовавшим Атаманским дивизионом войсковым старшиной Андрияновым, взяв направление на север по балке Семимаячной, выслала вперед два офицерских разъезда; один в сторону хутора Ясеновского, а другой к Усть-Белокалитвинскому хутору Мечетнову, располагавшемуся в 15 верстах к северу от Грушевского. Двигавшийся южнее и немного позади дивизион лейб-казаков получил донесение своего правого дозора о начавшемся движении по дороге от атакованного пехотой Семимаячного на хутор Ясеновский какой-то колонны с артиллерией. Как впоследствии стало понятно, то были силы, первыми отступавшие под натиском пеших сотен Гвардейской бригады из Семимаячного. Лейб-казаки решили атаковать их. Развернув свою 1-ю сотню в лаву в направлении на восток, они вышли из балки. Восходящее на горизонте солнце светило прямо в глаза всадникам, блестел снег, дул холодный восточный степной ветер, глаза слезились, ничего нельзя было четко разобрать впереди. Начав движение, сотня уперлась в глубокую балку с крутыми обрывистыми скатами. Возникло некоторое замешательство, вызванное неожиданной остановкой. Красные заметили появившуюся конницу белых, неприятельская артиллерия открыла огонь. Осколочные ранения получили несколько лейб-казаков и лошадей, одна лошадь скончалась. Легко в щеку мелким осколком был ранен и командовавший лейб-казачьим конным дивизионом полковник Фарафонов. Оставшись в строю, он отвел сотню обратно в балку. Сюда же на помощь лейб-казакам подоспел генерал Михайлов со 2-й атаманской сотней и пулеметами. Неподалеку находился и генерал Абрамов со своими ординарцами, вскоре перешедший в очищенный пешими сотнями от красных Семимаячный. Генерал Михайлов со 2-й сотней и пулеметами атаманцев решил держаться восточнее, ближе к своей пехоте, нависать на фланге отступавших красных, ища возможность для атаки. Он отправил лейб-казачий дивизион в верховья балки Семимаячной, в направлении хутора Мечетнова, где уже действовала 1-я атаманская сотня с войсковым старшиной Андрияновым.

1-я атаманская сотня остановилась в северо-восточных отрогах балки Семимаячной. Остававшиеся на месте казаки спешились, все завязались башлыками от леденящего ветра и согревались как могли. Сотня действовала против двух хуторов — Ясеновского и Мечетнова, в направлении которых работали офицерские разъезды. Одним из таких разъездов хорунжего Ивана Федоровича Реуцкого была обнаружена колонна красной пехоты с батареей и дивизионом кавалерии, выдвигавшаяся из хутора Мечетнова в юго-восточном направлении — видимо, на подмогу отступавшим от Семимаячного красным. Как впоследствии говорили, то была обходная колонна большевиков, намеревавшаяся ударить донцам в тыл, атаковать хутор Грушевский. Эти же вражеские силы параллельно обнаружил и действовавший западнее разъезд лейб-казаков, изначально принявший их за свои части, — сюда должны были прийти отступавшие остатки разложившейся бригады генерала Дукмасова. Лейб-казачий дивизион подходил в верховья Семимаячной балки немного западнее атаманцев. Получив донесение о крупных неприятельских силах трех родов войск у Мечетнова, генерал Михайлов был вынужден переключить внимание туда. Совершавшие маневр от Мечетнова красные на тот момент представляли собой главную опасность.

В 9 часов 30 минут утра генерал Михайлов отправил приказ полковнику Фарафонову и войсковому старшине Андриянову двумя лейб-казачьими и одной атаманской сотнями атаковать обнаруженного под Мечетновым противника. Лейб-казаки, выйдя на правый (западный) берег балки Семимаячной, стали разворачиваться, готовя две своих сотни; третья была выведена в резерв. Наблюдав за подготовкой к атаке лейб-казаков, войсковой старшина Андриянов приказал бывшей с ним северо-восточнее 1-й атаманской сотне есаула Васильева разворачиваться и параллельно — со своей стороны — также атаковать выдвинувшихся от Мечетнова красных. Есаул Васильев громко скомандовал: «Садись!» Застучали шашки и пики. Многие казаки, садясь на коней, снимали головные уборы и крестились. Учащенно забились сердца. После команд «равняйсь» и «смирно» донеслись голоса офицеров, обращавшихся к своим казакам: «Ребята, будем атаковать красную пехоту… Больше се´рдца… Если решили идти, так не останавливайте лошадей… Быстрота и натиск — всё!.. Руби и коли их пиками… Когда прикажут кричать „ура“, то кричи громче, это панически действует на врага… Смелей! Смелым Бог владеет!» Последовала общая команда: «Шашки вон, пики к бою!» И стройно пошли на врага атаманцы. Картина была воистину великолепная, шли как на учении. Создавалось такое впечатление, будто бы сотне устраивали смотр. Офицеры кричали распоряжения, подбадривали себя и своих казаков. У всех были серьезные лица и каким-то особенным огнем горели глаза. Нет, это были не учения! Это больше, чем учение, — это была настоящая атака, первая настоящая атака для молодых казаков! От успеха этого боя зависела судьба атаманской и лейб-казачьей пехоты, дравшейся у Семимаячного, а также судьбы Новочеркасска, Ростова и Таганрога, станиц и хуторов 1-го Донского, Черкасского округов, где у большинства находились семьи, родные и близкие. Выстрелов со стороны красных еще не было — они были за бугром, еще не видели идущую на них в атаку конницу. Поднявшись на пологую возвышенность, увидели, что верстах в двух впереди отчетливо показались вражеские цепи; красные открыли огонь. Появились первые раненые казаки и лошади. Было часов 10 утра…

К сожалению, за действиями атаманцев не следил полковник Фарафонов. Получив приказание генерала Михайлова выслать находившуюся в резерве лейб-казачью сотню к пулеметам на место 2-й атаманской сотни, срочно вызванной к начальнику дивизии, полковник Фарафонов приостановил свою атаку, в то время как атаманцы уже вовсю — разомкнутым строем, пополусотенно — неслись на врага. Таким образом, 1-я сотня лейб-гвардии Атаманского полка оказалась одна против целого 199-го пехотного полка мироновцев с поддерживающей его батареей — против почти полутора тысяч человек. Но атаманцы все же приняли тяжелую честь стать первыми в этой неравной схватке. Увидев атаманцев, неприятель заволновался, но под ударами своих комиссаров ободрился. Рысь атаманской сотни незаметно перешла в намет (галоп), вспыхнуло громкое «ура» — атака началась! Стремительно сближались с неприятелем голубые пики, блестели клинки шашек, в морозном воздухе снова и снова раскатисто раздавалось неистовое «ура». Перешедшая в полный намет атаманская лава била подковами по ровной мерзлой степи, как по торцовой мостовой. И тут красные встретили атакующих убийственным ружейным и пулеметным огнем. Разорвались выпущенные по казакам снаряды. В огне стали падать люди и лошади. Но порыв был так стремителен и силен, что сотня не останавливалась, атака не смялась, а решительно была доведена до удара холодным оружием. В четырех-пяти верстах к юго-востоку от хутора Мечетнова атаманцы лихо врубились в строй красного полка. Первыми заблестели шашки вырвавшихся вперед офицеров и казаков. Крики и стоны огласили воздух. Перемешались белые и красные. Много окровавленных трупов упало на мерзлую землю, и кровь их алела пятнами по снегу. Крики «ура», стоны, ругательства, свист и выстрелы — это был настоящий ад! Несколько сот оборонявшихся красноармейцев построили каре с пулеметами, стали сильно поражать огнем лошадей.

Изрядно порубив шашками, поколов пиками и постреляв с седел красноармейцев, 1-я сотня лейб-гвардии Атаманского полка так же стремительно отхлынула назад, проворно увозя с собою своих раненых казаков. Красные были ошеломлены, их боевые порядки расстроены, что значительно облегчило задержавшийся, случившийся следом удар двух сотен лейб-казаков немного западнее. Отвлекшись на атаманцев, красные артиллеристы в последний момент не успели дать залп по летевшим на них второй волной сотням полковника Фарафонова. В своей славной первой атаке 1-я сотня «молодого» лейб-гвардии Атаманского полка понесла большие потери: пали смертью храбрых бывшие впереди и врубившиеся первыми в строй неприятеля подъесаул Алексей Владимирович Андриянов (брат командовавшего Атаманским дивизионом войскового старшины Виссариона Владимировича Андриянова), хорунжий Иван Федорович Реуцков и еще шесть казаков. Оба офицера были убиты пулями в лоб. Кроме того, в 1-й атаманской сотне было ранено одиннадцать казаков, убито пятнадцать и ранено двадцать семь лошадей. Подъесаул Андриянов и хорунжий Реуцков погибли в едином доблестном порыве, почти одновременно, смертью своей показав, как честно, без колебаний за правое дело умеют умирать офицеры лейб-гвардии Атаманского полка. Во время атаки по рядам красных неслись полные ужаса крики «Белые дьяволы! Белые дьяволы!». У казаков была тщательно выбелена амуниция. В период боев на Северском Донце и в Каменноугольном районе это прозвище так и останется за Гвардейской казачьей бригадой.

199-й полк красных в ужасе побежал. Их артиллеристы, порубив постромки, бросили на позициях заряженными три орудия, благодаря атаманцам так и не успевшие выстрелить по лейб-казакам. С обозом и одной пушкой, минуя Мечетнов, по ложбине, примерно восьмистам мироновцам удалось спастись бегством в направлении хутора Ясеновского. 1-я сотня лейб-казаков дошла до места атаки атаманской сотни, подобрала и вывезла тела доблестно павших подъесаула Андриянова и хорунжего Реуцкова. Опасаясь атаки остававшейся в Мечетнове красной конницы, полковник Фарафонов остановил преследование, приказал стянуть сотни и спешно подобрать трофеи. Бой подходил к концу. Изредка еще раздавались выстрелы — то казаки выбивали засевших в бурьяне красных. Вот уже провели в тыл в сторону Дубовского взятые неприятельские орудия и повозки, начали вывозить раненых и убитых. Один казак рубил прятавшегося красного. Увидев идущую мимо него подводу с погибшим своим офицером, казак остановился, снял шапку, перекрестился, несколько секунд провожая взглядом подводу, и только после этого дорубил большевика.

В руки Гвардейской казачьей бригады под Мечетновым попали три орудия с передками и одной запряжкой, полторы сотни снарядов, семь пулеметов, множество пулеметных лент и патронов, сто тридцать винтовок, две походных кухни, пятнадцать повозок с лошадьми и различным имуществом… Все это свезли в хутор Дубовской. На поле боя осталось несколько сот трупов красных и еще много несобранного оружия. Было забрано в плен тридцать восемь красноармейцев. В лейб-гвардии Казачьем конном дивизионе было убито два офицера (есаул А. Т. Пашков и сотник Г. Ф. Дубенцев), два казака и десять лошадей; серьезно ранен один офицер (сотник М. М. Ротов), двенадцать казаков и тринадцать лошадей. На ночлег пешие и конные части Гвардейской казачьей бригады по приказанию начальника дивизии генерала Абрамова были стянуты в хутор Грушевский, где царило уже совсем иное настроение, нежели прошлым днем. Еще до темноты туда прибыли конные сотни Гвардейской бригады, гордые своею победой. Офицеры и казаки «молодых» полков под Семимаячным и Мечетновым показали себя выше всяческих похвал. В Грушевский были свезены тела погибших казаков и офицеров. Павших атаманцев снесли в отдельную хату, где полковой священник отец Никанор (Трембовельский) омыл убиенных, после чего всех вынесли в сад. Поскольку гробы были еще не готовы, усопших положили на скамьи. Все лежали в той же одежде, в которой атаковали красных. Офицеры-атаманцы вспоминали, как еще недавно общались с погибшими подъесаулом Андрияновым и хорунжим Реуцковым, а теперь они оба лежали перед ними мертвыми.

Кроме радости победы переживалось горькое и очень тяжелое чувство утраты близких людей. В другой хате атаманские медики ухаживали за ранеными. После отслуженной панихиды по усопшим им пошел помогать и отец Никанор. Командиром лейб-гвардии Атаманского дивизиона войсковым старшиной Андрияновым были написаны и отправлены письма с выражением соболезнований ближайшим родственникам погибших, и сам он потерял в славной атаке под Мечетновым своего родного брата.

Несмотря на потери войска Хоперского округа воспряли духом. На следующий день в Грушевском все с любопытством рассматривали трофеи Гвардейской бригады, вытребованные из хутора Дубовского, а также взятые и свезенные сразу в Грушевский пешими сотнями. Стало известно, что отведенные вчера в хутор Дубовской тридцать восемь пленных были вырваны у лейб-казачьего конвоя озлобленными казаками-хоперцами и там же все расстреляны. 20 февраля (5 марта), на следующий день после атаки, в Грушевском состоялись похороны погибших в бою казаков на местном хуторском кладбище. Тела офицеров после панихиды были отправлены в Новочеркасск на телеге, в простых, наскоро сколоченных гробах. Трубачи, игравшие при выносе из грушевской Михайло-Архангельской церкви «Коль славен наш Господь в Сионе», как только повозка двинулась в путь, перешли на полковой марш, что хотя и не предусмотрено уставом, но было в традиции атаманцев и имело для всех однополчан глубокий смысл.

Можно отметить, что славный бой Гвардейской казачьей бригады 19 февраля 1919 года проходил на границе 1-го Донского и Донецкого округов, недалеко от их стыка с Черкасским округом, на правом берегу Северского Донца и левом берегу его притока — реки Кундрючьей, возле трех станиц — Верхне-Кундрюческой, Екатериниской и Усть-Белокалитвинской. Разобравшись в его подробностях, подтверждаемых множеством документальных источников и воспоминаний офицеров, забавны так называемые описания участников боя с другой, красной стороны. Видимо, эти люди — члены большевистской партии — не думали, что в недалеком будущем их ложь будет выведена на чистую воду, да еще и в самой России. Подобное вездесущее вранье само по себе уже прекрасно характеризует большевизм и его носителей. Отличает оно всю коммунистическую партию, правившую Россией семь десятилетий: одной из самых охраняемых от народа архивных тайн стала подлинная история своей собственной страны. Ниже приводятся выдержки из опубликованных в городе Серафимовиче Волгоградской области (в бывшей окружной станице Усть-Медведицкой) от 26 мая 1967 года воспоминаний Ивана Степановича Кувшинова и Якова Васильевича Сметанникова. Первый в феврале 1919 года являлся командиром 8-го кавалерийского дивизиона 23-й красной мироновской дивизии, впоследствии — профессор, доктор экономических наук в Москве. Второй — Сметанников — был инструктором-организатором политотдела 23-й дивизии «по организации советской власти на Дону». Оба — участники боя у хутора Мечетнова 19 февраля (4 марта) 1919 года. Как минимум непосредственным участником самого боя был Кувшинов.

«…Миронова Филиппа Кузьмича отозвали в штаб 9-й армии. Он сдал дивизию Голикову Александру Григорьевичу. Дивизией командовал на Северском Донце Голиков А. Г. Штаб и политотдел 23-й дивизии расположился в Белой Калитве. Начальник политотдела — Суглицкий.

<…> Гора Караул за прошедшие сорок лет совсем не изменилась, такая же округлая, припухшая, с конусной вершиной. Долго пришлось смотреть на нее с привокзальной улицы из автобуса, на котором мы ехали в хутор Мечетной по следам сражений через хутор Богатов.

Мы едем в хутор Мечетной (колхоз имени Чапаева) по следам того крупного сражения в марте 1919 года. Белокалитвинский райком партии товарищ Гуреев принял нас, организовал нашу поездку в Мечетной на встречу с гражданами, найти поле сражения.

<…>

С нами были корреспондент газеты „Заветы Ильича“, культработник дома культуры и общественники.

На берегу Северского Донца в районе хутора Богатова, хутора Ольховчик, мы узнаём, в марте 1919 началось наступление на хутор Мечетной, на огромные силы врага, и тут вспоминаю встречу тяжело раненного солдата Седова в сражении.

199-й полк под командованием командира полка Голенкова (Голенков — житель белокалитвинец, после Гражданской войны был расстрелян белой бандой Кучума) и 8-й кавалерийский дивизион под командой командира дивизиона Кувшинова Ивана Степановича 23-й дивизии <…>, после массированной артиллерийской подготовки, лавой с усиленной стрельбой перешли Донец, наступали на превосходящие силы врага. Белогвардейцы отступали организованно.

В том же 1919 году на Карауле стояли трехдюймовые орудия командира батареи 23-й дивизии Маркияна Мелихова. Они били через Донец по врагу. Белогвардейский бронепоезд курсировал за Донцом, усиленно обстреливал из орудий и пулеметов Калитву. Мелихов редко давал промах, сам наводил удары. Первый снаряд угодил сзади бронепоезда, разбил рельсы. Второй — в котел паровоза. Следующие удары разрушили весь бронепоезд с вооружением и всей прислугой.

Трудно было вспоминать место 1-й гаубичной батареи. Командиром батареи был Урч, взводными Михальчук и Гвоздев. Батарея стояла возле вокзала в неглубоком овражке и била по белогвардейцам на более дальнее расстояние. Теперь на этом месте стоят дома в садах. Мы, участники Мечетновского и Белокалитвинского сражений — Мавриюк и я, у организатора школьного музея № 1 Унишенко Николая Анисимовича смотрим прекрасно организованный историко-революционный музей, находим свои экспонаты, дополняем новыми книгами, фотографиями. Недавно прислали в музей фото и книгу „Мировое сельское хозяйство“ под редакцией профессора Кувшинова, бывшего командира 8-го дивизиона, участника битвы за Белую Калитву и битвы под Мечетным.

К вечеру полк и дивизион заняли хутор Мечетной, а к утру были окружены белыми и прорывали четыре лавы двух дивизий и бригады врага. Рукопашное сражение проходило в вершине балки Гущиной у Семимаячных курганов, протяженностью в несколько километров вширь, и шло с утра до вечера. Первая лава красновской гвардии, атаманских полков, густой конницей с пиками и шашками, с криками „ура“ шла на нашу пехоту срубить ее. Ни один кавалерист не достиг цели — нашей пехоты. Вся их гвардейская лава легла со всеми лошадьми на поле. Вторая лава также после уничтожения первой легла. Третья лава больше половины пала, но значительная часть ее врезалась в пехоту. Наши приостановили пулеметную стрельбу, и шла свалка белых конных с красноармейской пехотой. Тут же шла 4-я самая густая лава, сжимая пехоту в полукольцо. На поле сражения были шум, крики „ура“, ржание лошадей. Тысячи трупов людей и лошадей устлали Мечетновскую землю. В сражении красноармеец 8-го кавдивизиона Иван Васильевич Седов был окружен группой белых конников, убил 20 человек, сам получил 18 ран и от кровоизлияния потерял сознание, красноармеец Маврин П. Я. убил трех офицеров.

К вечеру сражение кончилось, наши части отошли на прежние позиции на хутор Богатов, а другие на левую сторону Донца. Белогвардейцы — на запад. Они обыскали убитых и раненых, добивали последних. Седова, обыскивая, признали убитым. Потери были огромные. По неточным данным штаба 23-й дивизии, красноармейцев убито 300 человек, белогвардейцев убито около двух тысяч. После Седов И. В. пришел в сознание, поднял голову, заметил пехотинца тяжело раненного, у него было отрублено плечо, они приползли друг к другу, сорвали друг с друга шинели, перевязали раны, в ночь пошли к своим за Донец. Мне пришлось стоять на посту на левобережье Донца ночью. Через реку по мартовскому льду шли два окровавленных раненных красноармейца. Пехотинец с отрубленным плечом попал в полынь и утонул. Седов шел на меня. „Кто идет?“ — наставил винтовку на идущего и окликнул я. В эту лунную ночь фигура человека в тумане приблизилась ко мне. „Я из отряда Кувшинова, к своим иду. Седов Иван я с хутора Хованского“, — и от потери крови свалился на мокрый лед. Сказал: „Я пить хочу, мне жарко“.

Мы вместе со старожилами хутора Мечетного отправились на поле сражения у Семимаячных курганов, в вершине балки Гущиной определили, вспомнили поле битвы, могилы никакой нет. Трупы жители хутора свозили в старую меловую яму. Наметили холм на месте сражения, где колхоз имени Чапаева обещает соорудить памятник павшим за власть Советов на Мечетновской земле к августу 1967 года.

На торжественной встрече участников сражения с гражданами в хуторе Мечетном выступили участники, поздравили пионеры мечетновской школы. Культурными силами Белой Калитвы был дан концерт, в клубе создан стенд участников сражения во главе с бывшим командиром 8-го кавдивизиона Кувшиновым Иваном Степановичем, который с оружием в руках командовал, сражался в рукопашном сражении.

Это грандиозное по своим масштабам и силе воли Красной армии сражение тех времен, кажется, забыто историей. Мы нигде не встречали в печати, в журнале о Мечетновском сражении. Следовало бы историкам писать об этой забытой битве».

Повествование велось от лица бывшего политрука Я. В. Сметанникова, кстати, арестовывавшегося и осужденного «особой тройкой» в годы коллективизации, реабилитированного в 1958 году. Стоит отметить, что командовавший 23-й красной мироновской дивизией Голиков также известен, судьба его печальнее. Офицер-артиллерист, из мещан, участник подавления Тамбовского восстания, как зять командарма Миронова первый раз был арестован ВЧК в 1921 году. Тогда был освобожден и восстановлен в армии. В 1937 году, в должности помощника инспектора кавалерии РККА, снова взят под стражу НКВД и по обвинению в участии в «военно-фашистском заговоре» расстрелян чекистами на полигоне «Коммунарка». Уместно упомянуть, что по такому же обвинению в 1938 году на «Коммунарке» будет расстрелян и упоминавшийся бывший полковник и георгиевский кавалер Гиттис — в дни боев под Семимаячным и Мечетновым командовавший всем южным фронтом красных. «Революция пожирает своих детей».

Упомянутая в рассказе Сметанникова балка Гущина подходит с юго-востока, со стороны верховий балки Семимаячной, к хутору Мечетнову. Обещанный колхозом Чапаева большевистский памятник действительно был возведен на поле сражения. После развала СССР пришел в запустение, но снова восстановился в 2016 году по инициативе местных большевиствующих активистов.

Читатель наверняка обратил внимание на нестыковки описанного боя с рассказом большевика Сметанникова. «Превосходящие силы белых», «окружили», «красные прорвали четыре лавы двух дивизий и бригады», «ни один их кавалерист не достиг цели», «вся гвардейская лава легла со всеми лошадьми», «тысячи трупов людей и лошадей», «окруженный конниками Седов в одиночку убил 20 человек», «белогвардейцев убито около двух тысяч»… — все это банальная и подлая ложь, не первая и не последняя, типичная для большевиков и большевизма.

Возвращаясь к исторической правде от большевистского вранья, подчеркнем, что атака гвардейских казаков на Семимаячный и у хутора Мечетнова сыграла решающую роль в купировании опаснейшего прорыва красных за Донец, предотвратила закрепление за врагом плацдарма на правом берегу и развитие дальнейшего его наступления на Новочеркасск и Ростов. С этого плацдарма большевики также планировали окружение донских войск, действовавших в районе Каменской станицы. Разгром «молодыми» гвардейцами одной из лучших частей мироновской дивизии сильно поднял дух казаков-хоперцев полковника Савватеева, за свой длительный отход в последнее время терпевших одни неудачи. Радостное известие о казачьей победе на Донце начальство незамедлительно телеграммами сообщило в Новочеркасск донскому атаману, и о ней тут же узнали Новочеркасск и Ростов. В газетах появились телеграммы и хвалебные статьи. Весть о славной победе молниеносно разнеслась по всем донским хуторам и станицам, сильно ободрив приунывшее было население. Казаки стали снова добровольно мобилизовываться, образовывая дружины. Тот же разгром понизил дух красных, уже было отвыкших от стойкого отпора их продвижению вперед. Планы большевистского командования «взять 20 февраля (5 марта) Александровск-Грушевский, а 22 (7 марта) — Новочеркасск» не оправдались. Занимавшая хутор Мечетнов красная конница без боя поспешила убраться за Донец.

За бой 19 февраля части Гвардейской казачьей бригады получили ряд благодарностей. Войсковой круг послал следующую телеграмму командовавшему фронтом на Донце генералу Чернозубову:

«Войсковой Круг гордится Вашей победой над обнаглевшим врагом, желающим вырвать у Дона свободу и право жить по казачьему обычаю. Передайте славным полкам Донской Гвардии и всем другим участникам лихого боя, что Войсковой Круг всегда верил и верит в казачью доблесть и знает, что никогда казаки не склонят свои головы перед насильниками и грабителями».

В газете «Донские Ведомости» от 21 февраля 1919 года № 44 была напечатана следующая телеграмма Донского атамана генерала Богаевского начальнику 1-й Донской конной дивизии генералу Абрамову:

«С чувством радостного волнения читал я сегодня донесение о боевом крещении полков Гвардейской бригады, увенчавшемся ее славной победою. Глубоко верю, что эта победа переломит ход событий, и мы перейдем к ударам по всему фронту. Передайте полкам и батареям, что недалек тот день, когда полки Кубанского казачьего войска в битве плечом к плечу с нами за наш Дон и за победу всего казачества подтвердят свое единомыслие и братство. Я полон верой, что в этих битвах молодые полки Донской армии будут прямыми отпрысками старой Русской непобедимой армии и окажутся достойными ее старой славы и традиций. Тяжелые потери первого боя увеличивают славу „молодой“ Гвардии. Я и все Войско с неослабным вниманием продолжаем следить за боевыми действиями Вашей дивизии. Передайте полкам мое поздравление, глубокую благодарность и лучшие пожелания. Да поможет Вам Господь. Вечная память павшим в славном бою 19 февраля».

От командующего Донской армией генерала Сидорина генералом Абрамовым была получена следующая телеграмма:

«Передайте Гвардейской бригаде, что я восхищен боевым крещением и убежденно верю, что ее слава разрастется в былую славу старой Русской Гвардии. Тяжелые потери боя увеличивают значение достигнутого успеха и свидетельствуют о несокрушимой доблести молодых полков. Прошу Ваше Превосходительство передать мою искреннюю благодарность всем бойцам от казака до генерала, представить списки убитых для оказания помощи семьям и списки особо отличившихся для награждения. Да укрепит Господь Бог Вас и Ваши полки в это тяжелое время и да поможет Он нам с такою же славою, с какой дралась Донская Гвардия, бить супостата и гнать его вон с лица Родной Земли».

На Большом Войсковом круге в заседании 21 февраля (6 марта) донской атаман сказал речь, посвященную боевой обстановке:

«К тому, что сказал Василий Акимович Харламов (председатель Круга) остается добавить немного. Генерала Шкуро я знаю давно, он — мой ученик по Николаевскому кавалерийскому училищу. Горжусь таким учеником. Я ставил ему 12 баллов, и он оправдал мои отметки. Но это — дела давно минувших дней. Сейчас мы встретились с ним за другим полем, не классною картою, классной доской, а на боевом поле. Решается вопрос о жизни и смерти нашей. Я говорю это серьезно, а не как фразу, так как положение слишком серьезно, чтобы легкомысленно об этом говорить.

Прибытие кубанских войск, во главе с генералом Шкуро сюда, на наш фронт — доказательство того, что помощь нам действительно нужна. Сказывается факт объединенного командования: не только доблестные полки генерала Шкуро, но и генерала Покровскаго, которого вы завтра увидите, уже идут сюда. Эта помощь даст нам возможность твердо выполнить наши задания и развить блестящий успех, о котором вы уже отчасти слышали — это действия нашей „молодой“ казачьей Гвардии. Я счастлив засвидетельствовать, что не ошибся, когда, провожая на фронт гвардейские казачьи части и говоря им напутственное слово, я выразил уверенность, что они не даром несут имя старой Гвардии и что они оправдают наше доверие. Они дали блестящее доказательство этому: они не только одержали победу, но и подняли ею дух других полков.

Кругом не спокойно. Большевики поднимают голову. Большевики и у нас и в Ставропольской губернии подымают головы. Помощь нужна, и она пришла вовремя!»

В газете «Военный Листок» (№ 4 за 24 февраля 1919 года) в оперативной сводке штаба Донской армии было сказано:

«По дополнительным сведениям, при атаке лейб-казаков и атаманцев 19 февраля в районе хутора Семимаячного батальоны противника перестроились в каре и встретили атакующих огнем в упор, и были смяты только натиском коней. У многих лошадей есть штыковые раны. По показанию пленных 199-го полка красных, полк почти полностью уничтожен».

В 2021 году на кладбище хутора Грушевка Грушево-Дубовского сельского поселения Белокалитвинского района Ростовской области, бывшего хутора Грушевского станицы Верхне-Кундрюческой (Верхнекундрюченской), на местном старом кладбище, где в 1919 году были похоронены павшие в описанных боях молодые казаки Гвардейской бригады, появился необычный памятник. Обвитый розами черный гранитный православный крест, под ним надпись: «Молодым казакам Гвардейской бригады, павшим за Дон и Россию в славном бою 19 февраля (4 марта) 1919 г.». Рядом с надписью полковые знаки лейб-казаков и атаманцев, герб Всевеликого войска Донского. Тогда автору этой статьи пришлось доказывать сомневавшемуся грушевскому неоказачеству, что вообще когда-то имели место описываемые события и что на их хуторском кладбище действительно покоятся погибшие в тех боях казаки. Предоставленные через администрацию сельского поселения копии исторических документов с выделенными прямыми свидетельствами заставили умолкнуть сомневавшихся.