ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

ИВАН ВОЛОСЮК

* * *

Закрыв от смерти, Бог сказал: — Ну что ж,

спасай себя, скорей ногами двигай,

но через десять ровно принесешь

хлеба́ авраамических религий.

Еще раз в месяц, не сочти за труд,

в бутыль пустую вкладывай страничку,

бросай ее в любой ручей и пруд.

Я все прочту, потом отвечу в личку.

В мою страну легко без всяких виз,

но КПП не пересечь с вещами.

Как помнишь: поле возле шахты «Бис»

в полгода затянулось камышами —

так рай боюсь Я захламить подчас;

он — Божий дом, где двери все открыты,

но непонятно, кто отдал приказ

досматривать так строго неофитов.

А в остальном здесь проведешь века:

«Пятерочка», шиномонтаж, аптека.

И на фасаде местного ДК —

мозáичный анфас Мелхиседека.

* * *

Я думал, вот Геннадий Комаров

летит красивой бабочкой миров,

как некие хорошие поэты

(допустим, Боратынский через «о»).

А вы решили, будто я мурло,

и об меня тушили сигареты.

Так было в «Липках», в неодном году,

из тех, что я припоминал в бреду,

увидев борщ, солянку и рассольник —

три всадника советского меню.

Я помышлял, что сам давно покойник,

как многие из тех, кого люблю.

Порхают невесомее эфира

Мария, Вера, Александр, Порфирий.

— Ты кто такой, сияющий во мгле?

— Я Пастернак в огне и серебре.

— А кто стоит ошуюю тебя?

— То Лермонтов. На нем блестит броня.

— Кто одесную?

— Тоже Михаил.

— Бахтин?

— Бахтин. Ты сам меня спросил.

— Что снизу?

— Ад.

— Что выше?

— Дом, и в спальне

единственной негромкий свет горит.

Там твой отец, он шахматы расставил

и ждет тебя, но вышел покурить.

— Я понял: в этот страшный промежуток

до Воскресенья нужно дорасти.

— Послушай, ты, придурок: кроме шуток

все дни твои лежат в одной горсти.

Не угадав со временем и местом,

как всякое живое существо,

ты смерть свою обнимешь, как невесту,

еще не свет, уже не вещество.

* * *

Тихону Синицыну

Прибежал не в себе, тараторил:

друг сердечный, скорее идем,

там Азовское милое море

превратилось в простой водоем.

Птичьих нету — змеиные кладки:

будут гады на каждом шагу,

а природа в таком беспорядке,

что смотреть на нее не могу.

Хочешь пехом, на корме подножном,

на попутках, как праведный муж,

на три дня из столицы безбожной

поезжай в христианскую глушь.

Отряхнув с ног своих святотатство,

на последнем исходе души,

сам смекни, как к Нему достучаться, —

с колокольни кружок запиши.

Не о брани проти́в супостатов,

не о целости тел горожан —

попроси избавленья пернатым

от потопа, огня и ножа.

Отче крепкий — я злой и никчемный

и к Тебе не посмею войти.

Лучше с малой поганкой и чомгой

клина горнего всех сопричти.

Выпь, камышницу в жирном болоте.

Сохрани на земле и в полете

диких сродников утки по плоти...