ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Валерий Попов

Мы ленинградская пыль

Повесть

Ленинградская пыль (так я называю своих старых друзей) разлетелась под порывами ветра. И вот я один, и не дома, а в Доме творчества с изумлением наблюдаю снег, выпавший в мае. Когда-то мы здесь шумели: Саша Житинский приезжал с самоваром, и кто только не отразился в нем! Потом наконец наступала тишина, и утром дом наполнялся стрекотом машинок… Теперь здесь всегда тишина, ведь клавиш не слышно. Еще и потому тихо, что здесь никого нет — я единственный, остальные окна темны. Передо мной — мой ящик Пандоры; ноутбук, полный страданий.

1

…Пришла пора уходить со двора, где прошло наше детство. Мы с Алексом, окончив институты, как полагалось, пребывали в КБ, а Спиря, как он хвастался, по большому блату после армии сразу поступил в трест очистки, стал выгребать грязь в реках и каналах нашего великого города. И намекал притом, что грязь непростая, а лучше ничего и не может быть. Важничал. Да и откуда в таком городе, как наш, простая грязь? Рыба ведь не зря передохла. Коллеги Спири, да и он сам, надевали и противогазы, и фартуки от радиации. Ведь не зря же?

2

А Алекс вычищал грязь духовную. Что не менее важно. Создал, сначала конспиративно, общество «Ассамблея» — с намеком на петровские ассамблеи. Собиралась в вузе, в лаборатории кафедры химии, зав которой нам благоволил, как говорил Алекс. Я заметил, что классический русский язык сохраняется лучше всего в изгнании, в Париже или в Куня-Ургенче, где Алекс, находясь в ссылке после расстрела отца, общался исключительно с мамой, смолянкой, носительницей классического русского языка и еще двух классических, английского и французского, которыми Алекс тоже овладел в совершенстве. Думаю, что современные французы и англичане, глотающие в спешке половину букв, с таким же изумлением слушали бы тщательный выговор Алекса, как и мы его русский. Но он победил. «Вперед — это назад, к благородным манерам» — вот что витало тогда и побуждало, и побеждало. И нашлось много прекрасных ребят, собирающихся вокруг Алекса поначалу вроде бы просто так, а потом, как выяснилось, это стало явлением… Алекс с упоением рассказывал мне, как к ним пришел с карательной миссией чекист, послушал час, как они разговаривают, и подошел к Алексу с вопросом: «Можно ли записать в ваш кружок сына-оболтуса?» — «Присылайте, я посмотрю», — так ответил Алекс. Не мельтешил! Пришел ли оболтус облагораживаться и принял ли его Алекс, не знаю, потому что сам я не удержался там: то скажу что-нибудь в рифму, но не то, или заговорю вдруг о чем-то мелком, на их взгляд. Не потянул! И Алекс корректно попросил меня удалиться. Граф, как правильно называли его в детстве, от фамилии Евграфов. И я продолжаю гордиться им, хоть он и выгнал меня. Но «Ассамблея» их становилась все известней — время было такое, все хорошее поднималось; залы их заседаний становились всё респектабельней, некоторые люди из Администрации благоволили ему, хотя вопросы поднимались ими самые острые — например, против сноса здания, где удавился великий поэт. Я бы, например, постеснялся чего-то… не знаю. А он — нет. Считал своим долгом… Хотя и город кое-что должен ему, говорил он про «Ленинградское дело», когда убрали, по его мнению, лучших руководителей, в том числе и его отца. Не все соглашались с Алексом, но все его знали. Хотя бы один такой, который чуть смелее, чем принято, любому уважающему себя городу необходим, иначе теряется достоинство… Но достойный — один! Достаточно! Все знали — этот не подведет, выступит гордо.

Я пригласил Алекса в общагу нашего бывшего вуза, где мы могли провести вечер за чаем с двумя жизнерадостными студентками, чаю попить, ну и подтянуть их, если получится, в некоторых науках.

— Ну и в какой роли ты мне звонишь? — насмешливо-высокомерно спросил он.

— Считай, я твой зам по наслаждениям!

Мы встретились с ним и пошли.

— Вэл! — вдруг воскликнул он. — Что делать? Я забыл дома презерватив! Все отменяется!

Но что я скажу девушкам, которые нас ждут? Об этом он даже и не думал. Все у него правильно. Может, хоть я собью его с этой дорожки?

— Не любишь ты людей! — вырвалось у меня.

— А они любят? — вскричал Алекс — …Единогласно голосовали!

Имел в виду собрания на предприятиях в те дни. Не забыл!

3

И вскоре после непосещения нами общаги позвонил как раз Спиря.

— Ну чё? Встретимся? — пробормотал.

— Что-то важное? — спросил я.

— Смотрины! — выдал он. — Жениться думаю…

— Как невесту-то зовут?

— Нона!

— Нонна?

— Какая Нонна?! Просто Нона — с одним «н» на конце… Этому… можешь позвонить?

— Алексу? Ну могу.

Видимо, хочет устроить ей суровый экзамен. Даже посочувствовал ей. Но правильно говорят: не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

— А где… будет? — спросил я.

— На буксире пойдем.

— Это элегантно.

Ждал его у спуска к Неве, где мы когда-то стояли с ним в очереди за муко`й, с номерами, намалеванными на руке. Не изменилось почти ничего, всё те же тревога, неуют. Была ли другая жизнь вообще? Вдруг защипали слезы, еле удержал. И невеста, видимо, из той жизни. А то из какой же? И так же дымом пахнет… как тогда. Тут Алекс подошел. Хотя он-то тут в очереди не стоял. Причухал буксир, и швартовку произвел малый в тельняшке без рукавов, весь в наколках. Неужели и невеста такая же?

— Просу цадиться! — с зубами у него были проблемы; возможно, теперь будут и у нас.

Вылез на палубу Спиря. Капитан? Знаков отличия не было на его робе. Для жениха выглядел блекловато. Пригласил:

— Чего менжуетесь? Айдате!

— На дело идем? — поинтересовался Алекс.

— Если бы! — вдруг Спиря жалобно произнес: — Лирицкая прогулка!

— Так невеста не на борту? — я почувствовал вдруг некоторую надежду на что-то хорошее.

— Ждем, — с тоской произнес Спиря.

— Судно сутки драили! — поделился боцман, так условно его назовем. Разделял наши волнения, несмотря на устрашающий вид.

— Судно обеспечения, — пояснил нам наш друг.

— Я бы перед таким судном не устоял на месте невесты, — произнес Алекс насмешливо.

— Тебя сюда позвали не насмешки шутить! — с угрозой боцман проговорил.

Но тут появилась она, нарядно одетая, сияющая, явно не готовая к тем суровым испытаниям, которые тут ей готовили…

— Ноги вытри! Я тут прибирал! — проворчал жених. — Уже прям как дома!

Но все это казалось мелочью. Я был счастлив! Я встретил наконец ее! Как сказал всегда всем недовольный Алекс: «Такое впечатление, что все значительное происходит лишь для того, чтобы что-то сделалось для тебя». Не отрицаю. Маленько есть. Я, честно, везде это ищу — и нахожу. Происходит что-то совершенно другое… И вдруг оказывается — мое. И я уже с насмешкой смотрел на ненастоящее настоящее… Но ведь без него бы и настоящего не было! Как странно… Пришлось отбивать ее сначала у Спири (который сам этому дико способствовал), а потом еще неожиданно и у Алекса, тот вдруг сильно ей глянулся, при его красоте, ему, впрочем, совсем не нужной… Как не нужна ему и Нона, чуть не поссорившая нас. Но счастье расплавит все лишнее.

— Ты как оделась? — тиранил ее Спиря.

— А что? Не так? — она сияла, ждала радости. — Я думала — праздник!

— У тебя всегда праздник! — проворчал он.

Как раз то, что нужно мне и совершенно не нужно ему! Как странно все устроено… Но переустроим, легко! О счастье моем никто еще и не знал, и даже не догадывался. Спиря демонстрировал свою безграничную власть… которую я уже решил ограничить.

Обшарпанный буксир! Вместо орудия торчала лебедка, грозное оружие могучей тяги, утянет любого к чертям, но не сейчас. С нами он летел, расшибая волны в брызги. Все было стремительно. Нона слушала Спирю, старательно кивая, но лукаво поглядывая на нас. Потом она услышала нечто, что ее обидело, и, надувшись, ушла вниз по железному трапу во тьму, откуда пахло машинным маслом и разогретым металлом. Я жадно вдохнул. Но сначала я, как друг, подошел к Спире. И участливо спросил:

— Что, поссорились?

— Я по-серьезному хотел! — Спиря расчувствовался. — Понимаешь — дочь друга отца. Последняя их просьба, обоих, чтобы мы поженились… А никак! — Спиря даже утер слезы, то ли от ветра, то ли от чувств.

— А чего так?

— Да сам видишь! — в отчаянии произнес он. — Пришла выпивши. Опозорила меня.

Это он о том, что она, входя по трапу, спотыкалась о поперечины, заменяющие ступени, и лихо чертыхалась? Я — любовался!

— Да мы и сами выпимши! — вскричал я в восторге.

— Мы — не образец! — сухо произнес он.

Тоже умеет чеканить слова. Отрекается и от друзей, и от себя прежнего. Только зря, как покажет очень близкое будущее.

— Понимаешь, — страдал Спиря (но не от того, от чего следовало бы), — младшая сестра у нее объявилась, от другой мамы.

— Ну и что? — произнес я довольно равнодушно… Особенно-то я его и не уговаривал. — Это ж прекрасно!

— Что прекрасного-то? Лишний рот! А ты знаешь, как моя мать умерла?

— Нет.

— А через сестру! Та вдруг объявилась в блокаду. Многие тогда из деревень в город подались от немцев… Ну и умерли все. Карточек-то у них не было. Ну… мать сестренку спасла… Понял? Жизнь не била тебя, вот что! А она, мало этого, еще поглядывает тут по сторонам!

Это он уже про невесту? Впрочем, бывшую. Хотя он еще и не знает об этой радости.

— На кого это она… поглядывает? — равнодушно спросил я.

— …Да не бойся — не на тебя. На дружка твоего курчавого.

— Так… сейчас! — я стремительно перешел на корму. Один раз качнулся, чуть не слетел.

Алекс, озирая здания, что-то писал в блокнот, что-то даже зарисовывал. Но ситуацию сек.

— Настоятельно, — это он произнес на пике высокомерия — …не советую тебе связывать жизнь… с этой девушкой. Существо милое, но абсолютно безответственное. И ты такой же. Это — исключено!

— Спасибо. Могу идти?

Тянуло в трюм. Тем более мы стояли в самом отвратительном месте, у мрачного краснокирпичного здания на берегу, известного на весь мир токсичностью своих отходов, которые жадно гребла землечерпалка, сливая вместе с грязью в огромную низкую баржу. Спиря кричал в рацию на двух вахлаков на землечерпалке, видимо, черпающей не то и не там, где хотелось бы Спире. Судно обеспечения. Но чем же он обеспечивал их, кроме ругани? И любили ли они такое начальство? Но он, судя по отдаче, занимался любимым своим делом на земле. И на воде. Руководил!

А я мог быть свободен. И таким, в сущности, всегда и был. Но вот надел на себя прекрасный хомут любви. Нону я нашел в трюме, рядом с шумно работающей корабельной машиной. Вытирала слезы.

— Ладно! — выкрикнул я. — Пойдем.

— Куда? — она оживилась.

— На палубу. Выпьем. Во! — я показал ей фляжку.

Мы выбрались на нос. Пейзаж уже резко изменился к лучшему. Мы вы­шли на самое широкое место реки, сбоку блистал шпиль Петропавловки.

— Ну, давай! — я не сказал «за наше счастье», но она, видимо, всё поняла.

— Ур-ря-я! — она радостно вскинула стопку, мы как раз подплывали к Дворцовому мосту, и оттуда махали нам, приветствуя. Лучший миг!

Под мостом сразу стало гулко, набежала тень, волны громко плюхались, пахло гнилью. Это я не к тому говорю, что жизнь обязательно наказывает. Нет — была прекрасная жизнь, окатившая сразу за мостом запахом цветов, пыли, скошенной травы. Потом было всякое, как в любой жизни, но я благословляю тот день.

Теперь была Нона, и, если плохо, говорила: «Ни-сяво! Проживем!» И прожили! Спиря расцветал в нашей домашней компании, так же как и Алекс. Перед сияющим ликом Ноны было стыдно быть мрачным, и мы стыдились. Не помню ни одной ссоры в нашем доме, где было положено отдыхать, сняв с плеч заботы, как впитавший гадости плащ, петь и плясать. Однажды по ходу веселой вечеринки, в день рождения Ноны семнадцатого мая, мы проскакали колбаской, держа друг друга под мышки, по нашему длинному коридору, выпрыгнули на улицу и с ритмичными криками проскакали до Невского и по Невскому — до Адмиралтейства, и все расступались, аплодировали нам. Есть же счастье! Прыгал и Спиря, корча зверские рожи, и Алекс с застывшей улыбкой, смущенной и одновременно надменной. Неважно. Все мы разные. Ну и что? Впереди скакала радостная Нона, не уставая и не давая уставать нам.

4

Спиря часто менял места, с формулировкой «Не вижу наживы!». Но «грязная одиссея» несла его по жизни, а также и Алекса, они уже друг без друга жить не могли, хотя, как двуглавые орлы, демонстративно смотрели в противоположные стороны. Спиря бахвалился «золотым дном» наших рек и каналов, показывая себя героем золотоносного Клондайка, как и его друзья в наколках, которые (это же «общеизвестно» откуда) «на пустое место работать не пойдут! Под ними ходи! И разбогатеешь!». Город жил мифами. Повелся и Алекс, который был главным рыцарем этой битвы века — и сам же это дело и раздувал ради собственной славы. Изображая это не слишком умело, «сломался и опустился на дно», но его там разоблачили и чуть не убили. Каналы жаждали, телевизионные, и Алекс, вернувшись в свой облик, вещал. Миф разрастался. Да и Спиря подкидывал, проговариваясь. Миллионами пахло! Грязь, оказывается, гнали за границу! Понимаете? Спиря и Алекс в смертельном захвате росли на глазах. В грязи, оказывается, были и цезий, и платина, и толченый алмаз. Несколько уголовников работало на Алекса… Но как позже выяснилось — он на них, хотя об этом и не подозревал. Наши заводы-гиганты сливали, оказывается, бесценные элементы, считая их, в свете высоких задач, просто сором… А сор оказался — ого! Спиря выстроил себе дачу. Роскошную! Правда — по тем временам. И тут же ее растиражировали. Алекс публично иронизировал: «Из какого сора растут, оказывается, дачи!» Фурор!

Помню, мы стоим на Кировском (ныне снова Троицком) могучем мосту. Я, Нона, Алекс (Спиря, сославшись на занятость, не пришел), и вдруг из-под моста медленно выползает его «занятость» — караван барж, до краев щедро залитых драгоценной грязью. Картина впечатляющая!

— Вот если бы вы, Нона, — улыбаясь своей скудной улыбкой (находка моя!), произносит Алекс, — сейчас бы разделись…

(«Это зачем же? Неужели, — теперь мучительно думаю я, — роман у них был уже тогда, и они играли моей головой, как шариком для пинг-понга?»)

— …и прыгнули бы в одну из этих барж, и мы бы с Вэлом, разумеется, тут же прыгнули бы за вами… Верно, Вэл?

(«Еще чего? — злобно думаю я. — Сам все придумал, сам и прыгай!»)

— И вытащили бы вас. Верно, Вэл?

(Мне хочется крикнуть: «Заткнись! Я уже всё понял!» Но он мог продолжать говорить часами… Публицист!)

— …И высушили!

(«Интересно как?»)

— …Вы стали бы одним из самых дорогих изделий в павильоне «Сотбис»… благодаря грязи, представьте!

Обожал длинные эти «периоды», считая их надежным доказательством интеллигентности. Если еще использует этот образ — прыгающей Ноны — в газете, утоплю! Или утоплюсь сам.

— Ур-ря-я! — кричит Нона (день ее рождения!) и бросает букет цветов, подаренных Алексом, в последнюю баржу. Что-то это «Ур-ря-я» нравится меньше, чем то, далекое.

Эта горькая парочка, бичуя друг друга, поднялась высоко — я имею в виду Спирю и Алекса. Обвинитель и обвиняемый, интригующий всех своей непотопляемостью, недоказуемостью. Спиря держался просто (да таким, в сущности, и был), бриллиантами не разбрасывался (да их и не было у него)… Миф о грязи запустил именно он! Мозг! Держится скромно, пес! А чего ему гоношиться, если в банке миллион? И его тень — Алекс, бесстрашный журналист, которого несколько раз убивали… Но спасало чудо! Какой, интересно, стоимости?! Это я злобствую, конечно, вместе со всеми. Это популярность и создает. И, когда вдруг что-то временно стало можно, что прежде было нельзя, провели вдруг доскональный анализ дна… и там не оказалось никаких залежей. Но миф остался. «Ну ясно, дурят опять!» Главное — сложилась судьба у моих дружков. Когда все знают, что ты миллионер, хотя по-хитрому это и скрываешь, легко жить, и миллион набирается. А если хочешь сделаться великим правдолюбом — найди свою грязь. Алекс так и сказал высокомерно: «Надеюсь, ты найдешь свою грязь!» Утопая при этом в роскоши.

Однажды я пытал моего друга:

— Ну как же так жить, если всё — ненастоящее?

— Не меньшись! Спиря у руля! — куражился он.

5

Только циники могут распространять грязные сплетни про чистую грязь! Мы-то знаем, что там зарыто… и знанием этим живем. Городу нужны мифы.

На склоне лет Алекс жаловался мне:

— Прекрасный дворец! Мраморная лестница. Покои великого князя… в том смысле, что он тут отдыхал у одной знакомой. Окна на Неву. За антикварным столом — я. Ну а кто же еще, в нашем тихом граде? Величина! Бумаги несут. Что-то связанное с антикоррупцией. Но потом и оно оказывается скомпрометированным, и я гневно хлещу то, что в прошлом году превозносил. Золотое перо! Приходят поклонницы. И некоторые из них уходят счастливыми. Прав ли я?

Прозрел! Но и сам я хорош! Над рабочим столом у меня — компьютеру не доверяю — два списка: «Обелить!», «Очернить!»… И вся совесть уходит на то, чтобы чернить не очень.

Алекс выход все же нашел — вдруг отодвинул бумагу, поданную на подпись.

— Ну как? Вы же всегда подписывали, с гордым лицом!

— …Не знаю! Может, устал?

И он пошел в туалет. И принял какую-то таблетку. Или, наоборот, какую-то не принял. Нашли его у окна. Похоронили с почетом, совесть нашу.

Спиря охомутал все сети на свете — и от них же погиб. По ним улетает — и по ним же и прилетает! Чем занимаемся — от того и гибнем.

6

Нона… Все так же весела. Может быть, потому что единственная, не опутанная этой цифровой дурью, ясная душа.

Слегла. И уже не встает. Но еще, бормоча, собирает какие-то крошки. Я в панике. Жду врача. Но его все нет. Полдня разговаривал с куклой-автоматом, но вызвать не удалось. Потом вдруг внезапно вспомнил рабочий телефон знакомой врачихи, давно не работающей. Набрал с колотящимся сердцем. И вдруг — «Алло!». Прелестный молодой голос. «Здравствуйте! Вы можете прийти к лежачей больной? Ей плохо». Долгая пауза. И вдруг — небывалое для наших дней «Могу. Назовите адрес». Не верил своим ушам. Пробормотал адрес. «Когда?» — «Через час». — «Нажмите кнопку под аркой! Там написано чернилами — пятьдесят два». — «Поняла». Испуганно повесил трубку… Еще передумает! И вот. Осталось лишь десять минут! Домофон включен, но в нем слышны только топот и гудки. Проклятье! Новый домофон вместо сломавшегося повешен низко, голос слышен плохо, многие уходят в досаде, что с ними не хотят говорить. Выбежать!

— Венчик! Не уходи! — протянула тощую руку.

— Я тут!

И вдруг — гудок, и отлично слышно:

— Я по вызову!

— Ой! — только и мог сказать. Как же так громко? Пригнулась, что ли? — Открываю!

Цоканье каблуков под аркой — и вышла во двор врачиха… Мини! Как раз под мой домофон!.. Бог еще любит нас!

Нона умерла около пяти утра. Уже давно она не вставала и почти не разговаривала, а тут вдруг проснулась веселая.

— Доброе утро, Венчик!

— …Приве-ет!

И я, обрадованный, — пошла на поправку! — встал и оделся, чтобы делать дела.

— У нас мороженое осталось? Принеси, а? — бодро сказала она.

Надо же, вспомнила. Отказалась вчера — и вдруг. И я, тоже взбодрившись, принес уже почти растаявшее мороженое в чашке.

— Спасибо, Венчик! Скус-на! — сказала она, съев пол-ложечки. — Ну я еще немножко посплю.

Самостоятельно отвернулась к стенке, даже не пришлось помогать, — и уже не проснулась.

И дальше все шло так… легко! Даже очередь в морге удивилась.

— Завтра получаете? Как вам это удалось? А мы на тридцатое стоим.

— Да дал в лапу — чтобы отделаться скорей.

— Да нет! — этот более добрый. — Просто — знают его. Ведь не первый же раз небось?

— Да, — кивнул я.

Чемпион морга!

…Я сначала даже не хотел открывать крышку гроба, боялся — сердце не выдержит, но мастер вдруг обиделся — мы-де старались! Для меня это свято. За старания надо благодарить.

— Открывайте! — выговорил я, собравшись с духом. Он прислонил крышку к стене, и я, честно говоря, обрадовался, что увидел ее еще раз… хотя это считается нереальным — здесь радоваться. Но мало ли что говорят. Важно — как есть. Красавица! Какой и была! И вот такой навсегда и останется, и даже выражение — ее. «Ты молодец, справилась. Ты веселый человек. Ты отлично прожила. Была моим счастьем. Я люблю тебя». Поцеловал ее идеально гладкий похолодевший лоб и сказал мастеру:

— Спасибо. Закрывайте!

— Увозим?

— Да!

…И пикапчик уехал. Вадик, бойфренд дочери, которую тоже отсюда отправлял, так быстро подогнал такси, что я изумился. Есть, видимо, смысл в этих дощечках, которые все нынче носят в руках…

Приехав, я сразу лег спать и проспал до следующего утра. С удивлением обнаружив в постели себя, целого и невредимого, опираясь, встал и, горбясь и шаркая, вышел в кухню, где оказалось удивительно светло… Ну что? Новый ослепительный день?

Окончание. Начало в № 2.