ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Алексей Иванов

Капелюшников и ЗОЖ

В целом Капелюшников был за здоровый образ жизни. То есть поддерживал. И даже когда Клавдя варила какую-нибудь кашу, приговаривая, сколько в ней полезных витаминов и всяких других полезностей, в основном помалкивал. Не то чтобы ему неинтересно было, а просто в эти тонкости он не вдавался. Ел что дают и размышлял о своем. О приятном. Например, как он поедет на озеро ловить карасиков. Вообще-то озеро было не озеро, а когда-то, когда еще аэродром неподалеку строили, оттуда из карьера брали смесь песка с глиной. Говорили спецы, что это редкое и удачное сочетание — песок и глина. Можно прямо цемент особый добавлять или еще там что и выкладывать взлетные полосы на аэродроме. Но это Капелюшников знал по слухам. Когда он подрос и повадился ходить за карасиками, там уже был карьер с желтой водой. И карасики в нем водились желтенькие, золотые. Потом, когда время смыло все следы тяжелой техники, которая карьер этот ковыряла, а по берегам выросли хилые кустики, некоторые — те особенно, что недавно приехали, — стали называть карьер озером. И то не сразу, а после того как вокруг карьера лесопосадки сделали. И Капелюшников в этом участвовал. И даже отличился — зря ведь грамоту почетную не дают? А Капелюшникову тогда грамоту вручили. Первую и единственную за время обучения. Прямо перед школой выстроили всех, и директриса школьная что-то прокричала, что` — не слышно было из-за ветра, но после вызвали Капелюшникова из девятого «Б» и грамоту вручили. А директриса, дрянь баба вообще-то, даже руку ему пожала. И еще хрыч один, седой, откуда-то от верхнего начальства был, тоже поручкался.

Сейчас, конечно, кто вспомнит, что никакого озера здесь не было, а вместо леса — хилые деревца из питомника. А Капелюшников помнил и за это особо любил посидеть у озерца — бывшего карьера, посмотреть на в меру толстые деревья, тростники, по берегам принявшиеся, повспоминать и подергать карасиков. Еще Капелюшников (хоть и не признался бы в этом никому) здесь, на берегу, впервые увидел экскаватор вблизи. Умная машина поразила тогдашнего Капелюшникова: она рыла, таскала, разравнивала, крутилась в разные стороны, рычала и стреляла в небо кольцами дыма. Маленький Капелюшников подошел к машине и застыл, завороженный. Машиной управлял маг и волшебник. Поэтому, когда маг спрыгнул на землю в двух шагах от Капелюшникова, тот замер, рассматривая это неземное чудо. Чудо это оказалось бригадиром Егоровым, под началом и командой которого Капелюшников позже и проработал до самой его, бригадировой, смерти. Слез тогда Егоров со своего «Январца»-автокрана, спрямляли бригады Минку (Минское шоссе), присел на блоки бетонные, закурил, хотя перед этим давно курить бросил, и сказал: «Пожалуй, помираю я, ребята!» И всё, помер бригадир Егоров. Как говорится, на боевом посту.

Осталась от бригадира Егорова только памятная татуировка на руке «Помни Сибирь», криво исполненная лагерным умельцем, да немецкий велик «Truppenfahrrad». И несколько советов, которые Капелюшников не забывал. Например, не пей с подчиненными. Очень дельный совет, который Капелюшников оценил, став бригадиром после Егорова. Это, можно сказать, тоже относилось к здоровому образу жизни. ЗОЖ, этот образ жизни, Капелюшников понимал широко. Не просто, скажем, не пей лишку или бросай курить, или, как Клавдя, налегай на здоровенный шар из пластика толстым брюхом и потей, но и веди себя так, чтобы о тебе люди дурного не подумали. Дело свое до тонкости знай, учи, чтобы перед людьми не краснеть. Но ходить среди бела дня с лыжными палками в руках… хоть бы и финскими, это, считал Капелюшников, чересчур, перед нормальными людьми как-то совестно. Вроде будто в кальсонах на люди вышел. С похмелья, что ли, или еще как… Вот на велике прокатиться с утреца, на любимом своем скрипящем «Truppenfahrrad», это другое дело. И людям в глаза смотреть можно, мол, качу по своим делам куда нужно, и опять же здоровый образ жизни, ЗОЖ этот самый.

Капелюшников и прокурор

Прораб был не местный, откуда-то не то с Сибири, не то с Алтая, молодой, шустрый, как молодой лисенок, и такой же безграмотный. Впрочем, особая его грамотность Капелюшникову и не требовалась: геодезисты толково размечали трассу, прилипая к своим приборам, похожим на отдельные части космических аппаратов, случайно попавших сюда, на трассу Минки, знакомые водилы ревели своими самосвальными чудовищами — «MAN’ами», «шкодами», «ситраками» — и, подчиняясь командам Капелюшникова, сгружали то щебень, то песок в положенное место; бульдозеры утюжили будущую трассу — работа двигалась. А потом все вместе смотрели, как геодезисты запускали дрон. Или квадрокоптер, по-ихнему. Или по-нашему — теперь уж и не разберешь. Прораб же мотался на своем «фольксвагене-polo» с дырками в порожках и занят был исключительно поисками халтуры, что всех устраивало.

Лисенок подлетел к капелюшниковскому экскаватору «Hyundai» и помахал рукой. Капелюшников подсыпал в чудовищный кузов «ситрака» еще два ковша, разровнял землю аккуратно, особо очистив борта, и высунулся из кабины. Лисенок показал большой палец: дескать, есть, есть отличная халтура!

— Где? — поинтересовался Капелюшников.

— В Караганде! — состроумничал лисенок.

На самом деле Капелюшников спрашивал не зря: он должен был сразу прикинуть — придется ползти на своем «Hyundai», что он не очень любил, или придется вызывать громадный трал для перевозки экскаватора.

— В Изварино! — Хитрый лисенок почувствовал, что его «в Караганде» не понравилось Капелюшникову. — Старый дом, старинный, вроде бы снести надо и виллу зарядить! — «Виллу» он сказал нарочно, зная, что так Капелюшников, скривившись, именует дома новых русских, похожие на средневековые замки.

— В Изварино? — Капелюшников, покряхтывая, выбрался из кабины. — А что за дом старинный? — задумался он. — Может, это бывший детский дом?

Лисенок пожал плечами.

— Каких-то купцов, я слышал, усадьба.

— Каких-то, — усмехнулся Капелюшников, — серость ты моя непроглядная. Там усадьба знаменитых Абрикосовых, — он с сожалением посмотрел на лисенка. — Фабрику Бабаева знаешь? Кондитерскую? Так это она и была, фабрика Абрикосовых, поставщики, как раньше говорили, двора Его Императорского Величества, — и даже охнул про себя, вдруг спохватившись неожиданно: — Как же ее сносить? История все-таки…

Ехали в Изварино всяк по-своему. Капелюшников на «Truppenfahrrad», лисенок на «фольксвагене». Приехали почти одновременно; Капелюшников малость схитрил и проехал через бывший поселок Минвнешторга, так было покороче. Да и вообще он любил эту дорожку, обсаженную особыми соснами. Говорили, будто бы это даже не сосны, а кедры, привезенные Абрикосовым из Ливана. Как-то там на дорожке из кедров (из самого Ливана, это ж надо!) и дышалось, и думалось лучше, легче. Но и лисенок оказался непрост: по дороге связался с заказчиком, уговорил его приехать. Мол, бригадир Капелюшников хочет познакомиться, проект переделки усадьбы посмотреть, обговорить кое-что — словом, «перетереть», как положено перед началом работ.

Дом этот — не купцов Абрикосовых, от него и остался-то один флигелек, и то не главный, а детский дом — сопровождал Капелюшникова всю жизнь. И в школе с ним учились детдомовцы, и первая в жизни девушка, Настя Карнаухова, ему понравившаяся, была оттуда, и в футбол гоняли вместе с пацанами… А если задуматься, то, может, и сам Капелюшников получился бы другим, если бы не детский дом: тамошние пацаны, слава богу, кой-каким правилам житейской науки выучили.

Прокурор, приехавший к бывшему детскому дому, был не похож на прокурора в представлении Капелюшникова. Высокий, повыше самого Капелюшникова, худой, но, что удивило большей всего, — молодой. Прокурору быть бы в годах, с солидным брюшком («соцнакоплениями», по Клавде), в обязательном синем кителе с позументами и, разумеется, с басом. Желательно сипловато-начальственным. Этот же вылез легко из машины с надписью по борту «Прокуратура РФ», подошел к прорабу-лисенку и Капелюшникову, тряхнул их рабочие руки, представился: «Орешников» (условно, конечно) и, расстегнув пиджак, сунул руку в карман, огляделся с прищуром и вздохнул: «Воздух-то здесь какой, а?» Воздух, конечно, был обыкновенный, даже дымком автомобильным попахивало от недалекой трассы, но прораб с Капелюшниковым промолчали. Прораб покивал, искоса посматривая на высоченного прокурора, а Капелюшников подумал, что, может, после Москвы местный воздух, им привычный, кому-то и покажется удивительным и прекрасным. Или прекрасным и удивительным.

Вдалеке, у самой речушки, целились друг в друга своими приборами геодезисты. Увидев прокурорскую машину и самого прокурора, старший из них, крепкий парень с бритой по последней странной моде головой, поднялся к ним по пологому склону, заросшему высоким бурьяном и мелкими кустиками. Когда-то на этом склоне был ухоженный детдомовский огород, особая забота и даже гордость всего детского дома. Огород был затейливый, с разными незнакомыми овощами и даже фруктами вроде ананасов, которые росли (и даже, к особой радости, вызревали!) в теплице. Сам огород и особенно теплица в детдоме были достопримечательностью района. Их местные начальники показывали гостям. Иногда — редко, правда, — и заграничным. Те потом присылали разные семена и саженцы. Остатки теплицы и сейчас можно было рассмотреть правее по склону. То есть по невысоким кирпичным развалинам можно догадаться, кто знает, конечно, что здесь была настоящая «хитрая» (по-детдомовски) печка с особыми устройствами — тепловодами — по всей теплице. Сложным этим хозяйством командовал ветхий старичок Аверьян Аверьяныч, он же Агроном Агрономыч, и почему-то иногда, когда заставлял чрезмерно горбатиться на огороде, Ромуальдыч. По совместительству носитель местных легенд о купцах Абрикосовых и прочих прежних владельцах Внукова. Тоже знатных людях, может быть, даже графов — но этих Капелюшников не мог припомнить даже по фамилиям.

— Здравия желаем! — почти по-военному поздоровался старший геодезист. — Топосъемку заканчиваем, привязку выполнили, сегодня вечерком всё отрисуем, план распечатаем, пошлем в администрацию и вам на утверждение. Получилось, по моей прикидке, около шести с чем-то гектаров, — он повернулся и, щурясь от солнца, повел рукой. — Вот от той дальней вешки и вверх до рощицы…

— Добро, — остановил его прокурор. — Надо поточнее с домом определиться, меня уже архитекторы теребят.

— Дом, конечно, вот здесь, — геодезист махнул рукой, — на вершинке холма. Мы геодезию проверили, хороший фундамент с крепкими подвалами, — он усмехнулся, — типа бункера-убежища смело можно делать. Там остаточки фундамента старой усадьбы; его убрать, конечно… И вид отсюда замечательный на речку и на храм…

— Знали в старые времена, где строить… — поддержал его прокурор.

— Фундамент такой… небольшенький; видно, главный дом усадьбы, хоть и каменный, так себе был, — он задумался… — Может, метров на двести пятьдесят-триста. С вашим не сравнишь… А под этим вот флигельком, — геодезист кивнул в сторону дома, — фундамент еще проверить надо…

— А чего проверять, — перебил прокурор, — все равно сносить будем!

— Я слышал от архитектора, идейка есть встроить его в новое здание, вроде как часть старины, подчеркнуть…

— Не-е, — прокурор был решителен. — Снести его — да и всё, чего тут подчеркивать! — Он снова вдохнул полной грудью и огляделся. — Речонку, конечно, почистить надо, а вот склон, — прокурор прищурился, словно прицеливаясь, — склон можно будет прямо от дома, от большой веранды такими уступами сделать, — он показал рукой нечто волнообразное.

— Террасами? — сказал догадливый геодезист.

— Ну, — кивнул прокурор, — и облагородить, конечно. Балюстрадочки, то да се, я во Франции видел — шикарно получается!

Они с геодезистом зашагали вверх, мимо старенького, абрикосовских, как не раньше, времен флигеля с облупившимися колоннами. Небольшие колонны эти, сколько помнил их Капелюшников, всегда были облупившимися. В ранах штукатурки просматривалась оранжевая кирпичная кладка.

— Ну и добро, — подмигнул прораб-лисенок, — щас они с геодезистом закончат, я быстренько с хозяином по деньжишкам перетру, — он прямо расплывался в улыбке, — он мужик не прижимистый, хоть бабкам цену знает. Но в наших-то делах… — и снова подмигнул, — не тянет… Так что завтра можно будет и технику сюда подогнать. Я уже низкорамный трал заказал, «мерседес-актрос». Классная штука, выдвижная часть до пятнадцати тонн держит! Десятиметровая платформа, ширина два пятьдесят пять! Загоним твой «Hyundai» — и порядок! — Прораб потер ладони, будто они у него замерзли, и тоненько подхихикнул: — И вся тебе красота с террасами и чистый воздух!

Халтура, что и говорить, была первоклассная. Котлованы под основной дом с бункерами и подземной стоянкой, под гостевой дом, еще какой-то, вроде как для охраны или обслуги. Это не считая двух дорог — одна основная, другая вспомогательная с разводками к строениям; да мало ли тут еще наберется! Те же терраски. Прораб-лисенок сиял, и сиял справедливо: взносы на ипотеку с такой халтуры. Для паренька не местного — дело большое, и Капелюшников это понимал. Не в съемной же квартире век маяться! Тем более строителю.

Но что-то не лежала душа к этой работе. Во-первых, иметь дело с прокуратурой очень не хотелось: договор по-настоящему не заключат, это ясно. После, если кидалово будет, а при таком заказе это, считай, пятьдесят на пятьдесят, куда идти свои кровные отбивать? А случаи такие у Капелюшникова были. Не с прокуратурой, правда, а с таможенником одним. И в звании-то был невысоком, капитан всего, а кинул работяг прямо как генерал. Сколько потом ни бились, всё мимо. Никакие менты, пусть и хорошо знакомые, против него устоять не могли. На потеху Клавде — она, только взялись за халтуру у таможенного капитана, предсказала крупное кидалово. В первый день, как он аванс не дал. Накаркала…

А во-вторых… а может, и «во-первых» это… Ну как-то не лежала душа. Смотрел-смотрел Капелюшников на молодого прокурора, и все не к месту думалось: «А как тебе, парень, удалось землю эту (шесть гектаров — дело-то нешуточное) у государства отспорить? Вон Ванька Ротов (инвалид, еще с Афгана безногий) пририсовал себе две сотки брошенной, никому, кроме него, не нужной земли, так затаскали-задергали Ваньку до того, что он и две сотки эти бросил и запил по-черному. Какие такие заслуги у прокурора этого, меньше года, считай, на посту нынешнем сидевшего, а до того где-то в южном районе хлебном прокурорившего, перед государством? Да еще и с большим скандалом оттуда (это все Клавдины находки с Интернета, чтоб он неладен!) соскочившим? Перед прорабом, конечно, не очень-то ловко, он все-таки халтуру денежную отыскал, и теперь вот стоит, покуривает, дым через губу пускает, прикидывает, поди: „А может, мне не двушку, а трешку залудить?“»

Но не лежит душа — и всё тут. Так и сказал лисенку. У того и челюсть отпала. Говорит, ты, мол, Капелюшников, прокурору даже не говори про мысль эту дикую, а подумай до завтра, все одно самосвалы поздно уже вызывать, только с утречка сможем.

— По уму-то, — это Капелюшников прорабу, — самосвалы и не нужны, грунт выкопанный на сторону надо сбросить, потребуется на террасы эти.

— Дело говоришь, бригадир, — лисенок хоть и безграмотный, но шустрый и сообразительный. — Давай завтра с утречка созвон — и вперед!

Короче, отказался Капелюшников от этой халтуры. И Клавдя поддержала. Хоть и припомнила все случаи, когда она давала дельные советы, а он — ноль внимания. Наконец-то поумнел. Это она так предположила.

Капелюшников отказался, а белорусы, что работали на соседнем участке, нет. Уговорил их лисенок-прораб. Капелюшников не поленился и дошел до мужиков-белорусов. Объяснил. Те помолчали, покивали, сказали, что и для них такие дела прокурорские знакомы, но на халтуру согласились. Понятное дело, кто ж от денег откажется, особенно когда ты за ними, то есть на заработки, и приехал.

Сходил Капелюшников и к главе местного поселения, как умная Клавдя посоветовала. Тем более что глава этот когда-то с Капелюшниковым в одном классе учился. Ленька-шухер, по-школьному. Но, видно, мало в свое время Капелюшников его учил, жалел по хилости, потому что глава, потея и прилаживая зачес на лысине, объяснял ему с полчаса (после у него совещание было), что такие сейчас времена настали, у местного самоуправления возможностей ноль, одна ответственность: надавили из Москвы, с самого верха, и пришлось выделить землю этому прокурору-проходимцу (тут он голос понизил), будто бы крепко замазанному во всяких делах и делишках. «Слухи всё, — тут же громко поправился глава, — как говорится, ОБС, одна бабка сказала. Но, — бывший Ленька-шухер указал глазами на потолок, — оттуда шибко давят». Капелюшников тоже посмотрел на потолок — потолок был ничего, в порядке, натяжной и свежеокрашенный.

Дальше Клавдя предлагала итальянскую забастовку. Это когда на работу выходят, но ничего там не делают, дурака валяют. Но за идею. Тогда, мол, ваш гендиректор прибежит, тебя похвалит, всыплет белорусам, а лисенка твоего — вон! Из молодых да ранних. Таких учить надо, а то что же из него к твоим годам получится?

Капелюшников с полночи не спал, лежал на диване, чтобы Клавде не мешать, будто ей что помешать могло, но так, для порядка. Лежал и думал. Мысли были незнакомые и тяжелые. Неповоротливые, можно сказать. О многом: как, например, пройдохи и проходимцы в прокуроры попадают; как получается, что им земли` дают сколько хошь, а другим сараюшку пристроить — не добьешься, хоть ты и афганец безногий вроде Ваньки Ротова и фотка твоя в школе висит на доске бойцов-героев. Повспоминал и первого своего бригадира — Егорова, рассказы его, как зеков с Дмитровлага — все почти из плена на родину прибывшие — перегоняли с канала Москвы, на строительство аэродрома; подумал, как бы Егоров на его месте поступил, а утром, оседлав свой «Truppenfahrrad» и не дожидаясь Клавдиного кофе, уехал к своим, к бригаде. То есть не совсем. Сначала заехал к художнику местному. Из их же школы, но младше учился, и Капелюшников по школе его не помнил. После уж познакомились. Но тоже — вроде Ваньки Ротова — выпивоха хороший. Но им, художникам, вроде можно, не грех. По утрам с похмела он, если здоровье позволяло, писал одну и ту же картину — «Пейзаж на рассвете». Дрожание руки придавало достоверности. Договорились, он обещал к двенадцати часам плакат принести. И принес, хотя утром с явного перебора был. Видно, для плаката, для ровности букв, наскоро поправляться пришлось. И «этюд» свой бросил (мазня какая-то, на вкус Капелюшникова), и даже на бутылку не взял, хоть Капелюшников ему денежки и навязывал. Даже обиделся. Или вид сделал? Да кто ж его поймет, когда человек с похмелья.

Так в двенадцать и выехали для важности на Киевку — правительственная трасса, что ни говори. Экскаватор и два бульдозера. Перекрыли полностью. И плакат прикрепили на бульдозер Арифа Гусейнова — «Забастовка». Этот Ариф тоже из Карабаха приехал не кататься на бульдозере, а копеечку срубить, но его уговаривать не пришлось: ехать, конечно, только скажи куда. И паренек из-под Тулы, третий день всего в бригаде, Капелюшников его и звать-то не хотел, сам свое чудовище пригнал — «Саterрillаr» две тысячи седьмого года. Чистокровный американец! Все родное! И даже кондиционер-отопитель! Одна гусеница, правда, корейская. Но из нормальной Кореи.

Так вот и поставили поперек Киевки (Киевского шоссе). Вроде выставки-продажи иностранной техники. Только с плакатом «Забастовка». И даже ограждение установили — у запасливого Арифа два дорожных блока нашлись.

Минут через пять прилетел на мотоцикле старлей-гибэдэдэшник. С поста ДПС, с тридцать первого километра. Знакомый, конечно, но признаваться не стал. «Кто такие? Какая, на хрен, забастовка! Свихнулись! Убрать немедленно технику, освободить проезжую часть! Правительственная, мать-перемать, трасса!» Выслушивать, какая такая забастовка, причины то есть, не стал, но обматерил знатно. Щас, говорит, ОМОН приедет, пять минут в вашем распоряжении, а после упакуют как нарушителей закона. И надолго. Ну, технику, само собой, отберут. И все это на своем понятном и доступном языке. Исключительно матерном.

Главный инженер из компании тоже прикатил. «Ребята, — говорит, — вы рехнулись, видно! При чем тут прокурор областной, он какое отношение к компании имеет? Капелюшников, ты-то вроде человек приличный, как здесь оказался?!» Пришлось по пунктам объяснять инженеру. Как, скажите, прокурор землю получил, на каком основании, кому писать-жаловаться? В суд? В какой, чтобы это к тому же прокурору не попало?

Какая-то девчонка-сопля откуда-то взялась рядом с инженером. Микрофончик махонький тычет и видно, что снимает. Тоже сунулась: «У нас правовое государство, если все бастовать начнут и дороги перекрывать, что получится?» Тут старлей внятно ей ответил, она сдулась, как и не было. Но с ее подачи скандал разгорелся, можно сказать, международный. Еще одна появилась, вроде посерьезней с виду, с какого-то Би-би-си вроде, но не с Би-би-си, а тоже буквы иностранные и на «си» кончается. Ариф, конечно, эту «бибисюшку» к себе прибрал, в сторонку за бульдозер свой отвел и впаривал ей что-то минут десять. У него на женщин никогда больше десятка минут не находилось. Вернулся, говорит, порядок, на вечер свиданку забил. Если, говорит, ОМОН малину не испортит. И сглазил, накаркал вроде Клавди: тут и ОМОН приехал. Ну этим не привыкать: свинтили разом, упаковали и увезли.

Вот, собственно, и всё. Финита, можно сказать, история. Правда, технику-то мы перед этим обездвижили. И белорусы, которых заарканить хотели, чтобы технику отогнать, отбрехались: «Мы тут своему времени не хозяева, с рабочего места уйти не можем!» Привезли они своих, из ДПС и ОМОНа, механиков. Те тыр-пыр — не могут завести наши машины, электроника им не дается, непривычная. Не воронки` новенькие забубенивать. Чуть не сутки три грозных землероя трассу перекрывали. Пока через нашего гендиректора Гора Саакяна, тоже с Карабаха кстати, ребят из гаража не вызвали.

А Капелюшниковых «подельников» с техникой, конечно, на другой объект перебросили, Капелюшникова из бригадиров тю-тю: езди и дальше на своем «Truppenfahrrad», а в большую политику не лазь. Это ему глава администрации Ленька-шухер разъяснил: «Если бы не ваш директор Гор Шахназарыч Саакян, бизнесмен солидный, уважаемый там, — он опять поднял глаза вверх, — человек, вам бы, дуракам, век не отмазаться», — и снова вверх посмотрел. И Капелюшников за ним тоже на потолок глянул. Ничего особенного, потолок как потолок. «Ну, — сказал хозяин потолка после задумчивой паузы, — и эти девки твои, с иностранных радио, — глава прищурился и в кои-то веки стал похож на прежнего Леньку-шухера, — хорошо ты придумал! Ловчило!»

И прокурор-молодец никак не пострадал. Сидит себе и дальше прокурорствует. Правда, земля бывшего детского дома с видом на храм и речку до сих пор пустует. Может, ждет кого другого?

А плакат «Забастовка» вроде бы та девица-«бибисишка» на память уволокла. И не пойми — на память о забастовке, о которой она повсюду растрезвонила, или об Арифе Гусейнове. Ему ведь, как он и говорил, больше десяти минут не требовалось.