УРОКИ ИЗЯЩНОЙ СЛОВЕСНОСТИ

КОНСТАНТИН ВАСИЛЬЕВ

 

 

 

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ГЕРОЙ В САКЕ,
БЛЁДАМУРОВЫХ ПАНТАЛОНАХ И ДЫРЯВОЙ
ЦИММЕРМАНОВСКОЙ ШЛЯПЕ

 

В ЖЕНЩИНУ ВЛЮБЛЯЮТСЯ НЕ ЗА ЕЕ БОТИНКИ

Читая русскую классику, я отметил чрезмерное внимание наших признанных мастеров пера к одежде, особенно женской — к бабьим тряпкам, как выразился однажды гоголевский Чичиков. Побывав на губернском балу, Павел Иванович предается весьма любопытным рассуждениям о дамских нарядах: «Невидаль: что иная навертела на себя тысячу рублей! <…> Ведь известно, зачем берешь взятку и покривишь душой: для того чтобы жене достать на шаль или на разные роброны…»

Когда писатель замыслил повесть о любви, когда по его задумке книжному герою предстоит потерять голову из-за некой прелестной барышни, незачем вырисовывать скрупулезно ее облачение со всеми бантиками, ленточками, манжетами, пуговками и бретельками, нет нужды сообщать, какая шляпка была у нее на голове и какие перчатки на руках во время первой встречи, какие бусы на шее, серьги в ушах, чулки и туфли на ногах при каждом свидании. Пленяются и любят не за шелка и кружева, для любви не имеет значения покрой и оттенок платья со всеми складочками спереди и сзади, со всеми оборками выше и ниже талии. А уж если литератора потянуло на личные любовные излияния, пусть по примеру Пушкина любуется тем, что ничем не прикрыто, не стянуто и не обременено:

 

Дианы грудь, ланиты Флоры

Прелестны, милые друзья!

Однако ножка Терпсихоры

Прелестней чем-то для меня.

Она, пророчествуя взгляду

Неоцененную награду,

Влечет условною красой

Желаний своевольный рой.

 

Отметив смелость нашего первостепенного поэта, который почти в открытую признается, какие желания роятся у него в голове и какой награды он ожидает от женщины, созерцая ее ноги, я, имея привычку придираться ко всему напечатанному, и здесь не могу удержаться от замечаний: прилагательное неоцененный лучше заменить на неоценимый. И потом, Александр Сергеевич, давайте не брать за эталон женской красоты каких-либо богинь из древнегреческой и римской мифологии. Особа, ставшая предметом вашей любви, лучше скажу, применительно к настрою прозвучавших строк, предметом влюбленности, если не вожделения, не нуждается в сравнении со сказочными существами, которые знакомы нам по мраморным изваяниям в Эрмитаже и в виде статуй в Летнем саду, где они, каменные, холодные и застылые, особенно проигрывают в сравнении с живыми представительницами прекрасного пола, гуляющими по парковым дорожкам.

Как-то я высказался в том духе, что одежда и обувь украшают женщину, но дотошное описание одежных и обувных изделий со всеми застежками, фестончиками, рюшами, воланами, шлейфами и шнурками отнюдь не украшает художественное произведение. Литератор также напрягается впустую, сообщая читателям, что дамское платье было синим, зеленым, красным, в полоску, клеточку или в горошек, что обувь была белой, черной или еще какой, с высокими каблуками или без каблуков. В качестве примера я приводил Печорина, который в повести «Княжна Мери» присматривается к ботинкам главной героини и докладывает читателям: они couleur puce. А читатели недоумевают: что сие значит? Я подсказываю: ботиночки пюсовые. Если моя подсказка не помогает, вы, прерывая чтение, ищете сноску или примечания в конце книги, где сказано, что couleur puce переводится как красновато-бурый цвет.

Почему я произнес пюсовый, зачем засорять наш великий и могучий язык непонятными словечками? Я не засоряю, я использовал прилагательное, еще в конце XVIII века введенное в речевой оборот и в письменность нашими просвещенными вельможами. Они образовали его от французского существительного puce со значением блоха.

Вас несколько коробит: обувь, которую носила юная барышня, имела блошиную окраску? Именно так. А в царских дворцах и дворянских поместьях никого не коробило. Наоборот, каждый раз, любуясь костюмами, из Парижа доставленными, наши князья, княгини и особенно княжны восхищались, повторяя с благоговением причудливые именования, бойкими французами для новомодных расцветок придуманные и оттуда же, из Парижа, в Россию завезенные вместе с одеждой, по-новому скроенной: кузина Мими, полюбуйтесь, мне подарили эшарп, он пюсовый, а тальма у нашей Зизи, какое чудо, наимоднейшего цвета бу-де-пари, то бишь как парижская грязь — от французского boue de Paris. Ах, Франция, нет в мире лучше края! И снова оханье и стон: на нашем госте, французе из Бордо, вы только подумайте, фрак — настоящее мердуа… Или настоящий? Честно говоря, я не знаю, какой здесь должен быть грамматический род, я только поясню, что так в кириллическом написании выглядит merde d’oie и по-русски это, мягко выражаясь, гусиный помет или, грубо говоря, гусиное дерьмо. Французы не стеснялись, тогда и русским благородным господам незачем конфузиться!

На какую же расцветку указывает чарующее словосочетание? У меня нет четкого представления, посему я открываю для себя и для вас «Словарь коммерческий, содержащий познание о товарах всех стран, и названиях вещей главных и новейших, относящихся до коммерции», переведенный с французского, изданный в Москве по частям в 1787—1792 годах, и зачитываю из означенного полезного справочника следующее: «Цвет мердуа, значащий Гусиной кал, составляет смесь из желтой, зеленой и черной краски: после чего сходствует несколько на кал сей птицы, от чего и прозван».

Каков слог! Мне мнится, он соответствует и, если хотите, гармонирует с объясняемым предметом.

 

 

 

ИНОЯЗЫЧНЫЕ ВКРАПЛЕНИЯ

Возвращаюсь к лермонтовскому роману. Выяснив по примечанию, что такое couleur puce, вы заодно узнаёте, как понимать второе инородное вкрапление, gris de perles, указывающее на цвет платья, в коем княжна Лиговская впервые попалась на глаза скучающему Печорину.

Боюсь, что несколько запутываю вас, поэтому давайте вспомним вместе, как развивались события: молодой офицер видит двух дам, только что приехавших в Пятигорск, они подходят к источнику с кислосерной водой, и на той, которая молоденькая и стройная, «было закрытое платье gris de perles, легкая шелковая косынка вилась вокруг ее гибкой шеи. Ботинки couleur puce стягивали у щиколотки ее сухощавую ножку».

Повторю свои возражения: не каждому читателю понятно, в чем особенность закрытого платья. В той истории, которую рассказывает Лермонтов, косынка и ткань, использованная для ее пошива, не играют никакой роли, они упомянуты всуе. А главное, коли ты пишешь на русском языке для русской публики, нет нужды уснащать художественное произведение иностранщиной вроде только что прозвучавших gris de perles и couleur puce. Автор понапрасну устремил взгляд Печорина на ботинки, указал вотще их окраску, тогда как, по существу, для молодого покорителя женских сердец имела значение только сухощавая ножка.

Меня пожурят снисходительно или даже резко одернут: наш Пушкин, наш Лермонтов, наш Гоголь, кто там еще… Им дела нет до ваших придирок, они обойдутся, они при жизни обходились без чьих-либо советов, зная прекрасно, какими языковыми средствами пользоваться! Посмотрите, какие яркие картины создавал Иван Сергеевич Тургенев в своих произведениях, где и природа тщательно выписана, и одежда каждого героя детально прорисована, и, дабы передать дух эпохи, использованы французские слова и фразы, в тогдашнее время знакомые всем образованным людям, — но очеркист Васильев называет их уничижительно инородными вкраплениями.

Принимаю ваш вызов и привлекаю к обсуждению «Записки охотника». Действительно, когда Тургенев вводит в повествование очередного героя, он сразу набрасывает его портрет, погрудный или поясной, зачастую ростовой. Открыв указанную книгу, я почти сразу нахожу подходящий пример: «Остроконечная персидская шапка с малиновым суконным верхом закрывала ему лоб по самые брови. Одет он был в желтый, истасканный архалук с черными плисовыми патронами на груди и полинялыми серебряными галунами по всем швам…» Таким образом автор знакомит нас с помещиком по фамилии Чертопханов. Вам все нравится, а меня тянет непреодолимо на прежние кислые замечания: если бы мне показали Чертопханова вживую или на цветной фотографии, я не задавал бы вопросов, но, получив словесное описание, я не представляю, как выглядит персидская шапка, имеющая некий малиновый суконный верх, что такое плисовые патроны и галуны по всем швам, и я гадаю: если автор называет верхнюю одежду архалуком, он, видимо, видит существенные отличия, не позволяющие назвать ее кафтаном или, предположим, чекменём?

В рассказе «Льгов» из тех же «Записок…» все происходит в той же русской глубинке, среди лесов, полей и болот Орловской губернии. Повествователь сталкивается с другим охотником по имени Владимир: «…нам навстречу из-за густой ракиты выбежала довольно дрянная легавая собака, и вслед за ней появился человек среднего роста, в синем сильно потертом сюртуке, желтоватом жилете, панталонах цвета гри-де-лень или блё-д-амур, наскоро засунутых в дырявые сапоги, с красным платком на шее…»

Вы безоговорочно принимаете все, от Тургенева исходящее, возможно, только потому, что Ивана Сергеевича давно причислили к нашим лучшим стилистам. Вам кажется, что и здесь мелкие подробности служат каким-то высоким художественным целям, сообщая рассказу выпуклость, красочность, живость, реалистичность… Придавая колорит и, как вы считаете, дух эпохи. По-моему, в художественном произведении следует говорить только о человеческих поступках и человеческих отношениях, остальное лишнее. В данном случае не имеет значения, что ракита густая, собака дрянная, что на Владимире сюртук, а не пиджак, куртка или почему бы снова не архалук. Рассматривая цветовую, так сказать, палитру, я пожимаю плечами: сюртук синий, а можно было нарисовать его зеленым, и желтоватый жилет с таким же успехом мог быть коричневатым или сиреневатым.

Вокруг болотца и перелески. Владелец плохонькой собаки в потертом сюртуке и дырявых сапогах. Зато какой иностранный, прямо-таки парижский цвет у его штанов! Любителей русской словесности и литературоведов, вероятно, приводят в умиление французские словечки гри-де-лень и блё-д-амур — я считаю их неуместными: они не вяжутся с окружающей русской природой, с потертой одеждой и обувью, до дыр изношенной. Кроме этого, инородные вкрапления нарушают русскую грамматику. Так у нас не говорят: штаны цвета голубизна или, как было в примере из Лермонтова, ботинки цвет блохи. Если и дальше привлекать сравнение с живописью, в портрете Владимира режут глаза два вычурных мазка.

Споткнувшись неизбежно на гри-де-лень и блё-д-амур, читатель снова обращается к примечаниям. Я пользуюсь двенадцатитомным собранием сочинений Тургенева (М., 1975), где в первом томе рассказ «Льгов» снабжен небрежным, отрывисто-усеченным объяснением: «розовато-серого (от франц. gris de lin), голубовато-серого (от франц. bleu d’amour)».

Тургенев так раскрасил своего героя, что Владимир видится чуть не попугаем: сюртук синий, жилет желтоватый, платок красный. А панталоны розовато-серые или голубовато-серые, как нам только что объяснил человек, знающий, очевидно, французский язык, если издательство пригласило его делать примечания. Читателя просветили, он доволен и благодарен. Лично я удовольствия не испытываю. Для меня указанные оттенки не являются одним и тем же. Штаны не могут быть то ли розоватыми, то ли голубоватыми.

Первое вкрапление составлено из lin («лён») и gris («серый цвет»). Я не вижу даже намека на розоватость. Во второй иностранной вставке bleu означает синий, голубой. В сочетании с amour получается некий окрас, который назовем любовной синевой или, если хотите, любовной лазурью. Толкователь замутнил лазурь, назвав ее голубовато-серой — видимо, исходя из того, что в первой вставке присутствует gris и, по его разумению, между обеими вставками должно быть какое-то если не полное, то частичное тождество.

 

 

 

ТО ЛИ ЦВЕТ, ТО ЛИ ТКАНЬ В ПОЛОСКУ,
ТО ЛИ ШЕРСТЬ, ТО ЛИ ЛЁН?

На этом недопонимание и разнопонимание не заканчиваются. Под рукой у меня справочник «Костюм в русской художественной культуре 18 — первой половины 20 вв.» (М., 1995), где автор Р. М. Кирсанова пишет: «Гриделин — ткань серого цвета в мелкую полоску, чаще черную, реже белую. В России известна давно. Название от франц. gris de ligne — серый в полоску».

В рассказе Тургенева гри-де-лень был однозначно цветом, и нам поведали в примечаниях, что по-русски он розовато-серый. У Кирсановой это ткань, серая с мелкими полосками — черными, белыми, но не розовыми. Не нужно быть филологом, чтобы усмотреть существенную разницу: в словосочетании gris de lin использовано lin со значением лён, в gris de ligne присутствует ligne, по-французски это линия, полоса.

Или гри-де-лень, как у Тургенева, и гриделин, как у Кирсановой, два разных понятия? От чего же образовано прилагательное гриделеневый, в какой-то степени обрусевшее? В «Историческом словаре галлицизмов русского языка» (М., 1975) Н. И. Епишкин пишет: «Гриделеневый -ая, -ое gris de lin (laine)? Проножка <так> кареты откинута, и незнакомка в гриделеневой шинельке хотела спорхнуть с ступеней. <…> Утреннее платье, шелковое, гриделеневого цвету, с гладкой юбкой, с кофточкой, вырезанной кругом фестонами».

Проножка? Наверное, подножка. По поводу ключевого слова составитель гадает: это lin (со значением лён) или же laine (по-французски шерсть). Читатель не получает объяснения, как ему понимать прилагательное гриделеневый, что же это по-русски. Или это ткань, как можно предположить по первому примеру, находясь под впечатлением от толкования, предложенного Кирсановой, но во втором примере это однозначно расцветка, это гриделеневый цвет, и хотелось бы знать, какой именно.

А вы мне говорите, мол, и Пушкин использовал иностранные слова, и Лермонтов, у Льва Толстого целые описания и длинные разговоры приводятся по-французски, я же умаляю талант и литературные способности наших гениальных сочинителей. Они в совершенстве владели русским литературным языком! Отвечаю: в литературе нет и не может быть совершенства. И предлагаю не выскальзывать из узких рамок нашего обсуждения, а ответить на простой вопрос. В рассказе «Льгов» писатель Тургенев нарядил охотника Владимира в синий сюртук, желтоватый жилет, повязал ему красный платок на шею, обул в дырявые сапоги… Но какой же окрас имеют его панталоны?

Мы запутались, точнее нас запутали уважаемый писатель, уважаемые искусствоведы и филологи, привлекшие к объяснению три французских слова с разными значениями: lin, ligne и laine. Учитывая возникшую мешанину, я выступаю с предложением, мешанине соответствующим: будем говорить, что на охотнике блёдамурные штаны. Вам смешно и вы подозреваете, что я издеваюсь? Я рассуждаю. Если в русский язык внедрили пюсовый и гриделеневый, давайте образуем прилагательное блёдамурный и тоже его внедрим. Можно соорудить даже два прилагательных: блёдамурный и блёдамуровый. Для чего? Для разнообразия и, как вы говорите, для колорита. Тургенев назвал наш язык великим и могучим, и, обогащая его новыми словечками, мы сделаем его еще величее и могучее. Разве нет?

 

 

 

СИНИЙ ЛЁН

По тому примечанию, которое я зачитал, делается вывод, что брюки на Владимире были то ли розовато-серые то ли голубовато-серые. Тогда возникает подозрение: у повествователя что-то не так с глазами, или на дворе сумерки, поэтому он не ручается за точность зрительного восприятия. Нет, дело происходит днем, и со зрением у рассказчика вроде бы все в порядке: ведь он разглядел и потертость сюртука, и дыры на сапогах. Вы считаете, ознакомившись с примечанием, что автор противопоставляет один оттенок другому? По-моему, Тургенев, блеснув познаниями в области моды, назвал по-французски два примерно одинаковых или один и тот же окрас. Как это понимать? Попробую объяснить: вы рассматриваете женщину на предмет ее одежды, то есть не к ней приглядываясь, а к ее платью, и называете его светло-синим, а кто-то другой, тоже приглядывающийся, спорит, называя его темно-голубым. А есть ли разница? Вмешивается третья личность и, умничая, восклицает: «Платье ультрамариновое!» Четвертый умник не согласен: «Оно лазуритовое!» Затевается спор: нужно говорить не лазуритовое, а лазурное, и ультрамарин нельзя путать с лазуритом. Вместо того чтобы читать с удовольствием художественное произведение под названием «Льгов», мы в пределах небольшого отрывка застряли на двух ничтожных иностранных вкраплениях, ударились в спор, впали в многословие и выслушиваем стороннее пустословие.

Объяснения, которые даны в моем издании, неверные. Кто-то, сидя, видимо, на кухне, расчленил gris de lin на gris и lin, раскинул мозгами: gris это серый, лён у нас белый, получается, что здесь говорится о серо-белом оттенке. Звучит как-то некрасиво, да и трудно представить себе такие панталоны, будто они просто затасканные и нестираные, тогда назовем их розовато-серыми, вот как наше кухонное полотенчико: оно льняное, но не чисто белое, а розовенькое!

Приведу объяснение не из кухонной болтовни, а из французского толкового словаря: «Gris de lin est une couleur qui ressemble à la fleur de lin». Это цвет, который похож на соцветие льна. То есть lin в названии gris de lin подразумевает не белую ткань, а цветок, который, как известно, голубой. Люди моего поколения помнят песенку, незамысловатую по стихам и музыке, но в нашем случае полезную как доходчивый пример:

 

Ходят волны на пpостоpе,

То ли поле, то ли моpе — синий лён.

Словно песня, словно пламя

Словно небо под ногами — синий лён.

 

Что касается второго словосочетания bleu d’amour, оно видится мне вычурным порождением какого-то романтического виршеслагателя или какого-то, не знаю уж, как его назвать… А, вот у Тургенева в рассказе «Два приятеля» использовано слово, в данном случае подходящее: каламбурист. Возможно, Иван Сергеевич, будучи за границей, услышал затейливо-игривое название, каким-то французским каламбуристом придуманное: bleu d’amour. А французы были мастера на всякие изобретения, когда дело касалось цветовых оттенков. Как только они не изощрялись! Выше я упомянул две расцветки, названные парижской грязью (boue de Paris) и гусиным пометом (merde d’oie), они встречаются у признанных французских литераторов, они затесались и в творчество наших сочинителей. Существовал целый цветовой ряд, в основе коего та же блоха (puce): puce évanouie — что буквально блоха, упавшая в обморок, puce royale — буквально королевская блоха, ventre de puce — буквально блошиное брюшко, dos de puce — буквально блошиная спинка, cuisse de puce — буквально блошиная ляжка… Разбираться во всей этой, извините, блохастости или блошистости мы не будем. Нет необходимости вооружаться увеличительным стеклом и рассматривать настоящую блоху, определяя, соответствует ли ее масть и в целом и по частям выдуманным цветовым названиям, которые, как я сказал, давались произвольно, в шутку, — и тон задавали версальские шалуны, по-всякому дурачившиеся и изощрявшиеся, дабы прослыть остроумцами и лишний раз привлечь к себе дамские взгляды. Они не заботились о чистоте своего французского языка и тем более чужих наречий.

Даже имея дело с обиходными русскими словами, мы порой неправильно понимаем их значение или неверно употребляем. Куда труднее избежать ошибок при использовании иностранных словосочетаний и разборе иностранных заимствований. Толкователь, делавший примечания к рассказу «Льгов», ошибся и нас ввел в заблуждение. Французское gris в каких-то случаях вообще не соответствует русскому серый. Купите в винной лавке бутылку «Пино гри», где на этикетке кириллическое написание французского «Pinot Gris», и убедитесь воочию, что вино не серое, а белое. На каких-то бутылках имеется надпись по-французски vin gris — указана разновидность опять же белого вина, а не какого-то серого напитка.

Штаны Владимира в рассказе «Льгов» были синие или синеватые, голубые или голубоватые. Это сразу понятно, потому что во втором вкраплении bleu прямо и однозначно указывает на синеву. В первом случае, как мы разобрались, имеются в виду соцветия льна — они тоже синие. Тургенев, втесав в художественное произведение иноплеменные слова, перебил плавное течение собственного рассказа. Он и своих современников, и особенно нас с вами сбил с толку. Зачем? Естественно, в мыслях у Ивана Сергеевича не было такого, чтобы намеренно запутать кого-то, а вот покрасоваться он явно желал. В его охотничьих рассказах изображены — и очень даже умело — крестьяне, мельники, охотники, лесники, лекари, приказчики, бурмистры, однодворцы, но писал он, естественно, не для них и даже не для провинциальных просвещенных помещиков вроде Пеночкина, имевшего библиотеку из заграничных книг и журналов. Господину Тургеневу мечталось блеснуть своим писательским мастерством перед столичной публикой, особенно дамской, при этом давая ей понять, что сам он не захолустное дарование, он человек благородный, столичный, светский, со взглядами европейскими, со вкусом парижским, он в курсе всего, что за границей рождается, вплоть до таких тонкостей, как остроумные одежные и цветовые названия, во Франции придуманные.

 

 

 

САК КАК ПАЛЬТО И КАК САКВОЯЖ

Прочитав заголовок новой главы, искушенный читатель поморщится, отметив его неблагозвучие. Он усомнится, что очеркист Васильев обладает чувством вкуса. Он спросит у меня: вам топорное нагромождение саков и каков не режет слух? Отвечаю: режет. Я намеренно составил неблагозвучную фразу и хочу сказать, что подобные неотесанные высказывания встречаются у наших признанных литераторов, особенно когда они, забывая о красоте изложения, спешат что-то опровергнуть, когда им не терпится что-то объяснить и доказать нам, неразумным, и все человечество на истинный путь направить.

В юношеском возрасте (из которого не все выходят), начиная знакомиться с русской литературой, мы верим сочинителям: обращаясь к многочисленной публике, они, конечно, взвешивают каждое слово, прежде чем вставить его в строку, они сначала хорошо подумают, затем напишут, они семь раз отмерят и один раз отрежут. Тем более что чуть ли не каждый из них, считая себя подкованным языкознатцем, поучает нас, как следует обращаться с родной речью. Николай Васильевич Гоголь, вы помните, восклицал: «Дивишься драгоценности нашего языка: что ни звук, то и подарок; все зернисто, крупно, как сам жемчуг, и, право, иное названье еще драгоценней самой вещи». Впрочем, здесь не поучение, здесь невразумительное прекраснословие. Язык не может быть драгоценным или дешевым; по звукам, даже самым приятным, невозможно судить о его достоинствах; нелепо сравнивать многотысячный словарный состав с грудой одинаково крупных жемчужин. А вот, пожалуйста, и благостное наставление от Гоголя, повторяемое с умилением штатными борцами за речевую культуру: «Обращаться с словом нужно честно». Звучит весомо и сразу напрашивается в сборник крылатых изречений. Но это несуразица: честным можно быть только по отношению к человеку, в разговорах и в отношениях с другими людьми.

Чем восклицать о несуществующей языковой зернистости и честности, автор, тот же Гоголь, следил бы лучше за правильным согласованием, управлением и примыканием членов предложения. Перед тем как вставить в произведение сомнительное слово, он проверял бы по словарям его значение и еще задавал бы себе вопрос: нужны ли в тексте эти клоки, токи и ридикюли, все эти уточнения, что жилет гарусный, фрак ручёвский, сюртук шалоновый, шапка решетиловская, шляпа боливар или циммермановская?.. Придя в раздражение, я накидал сгоряча разных словечек, выдернутых из нашей классики, на разбор которых уйдет не меньше времени, чем мы потратили на уточнение, что такое couleur puce и как нам понимать гри-де-лень и блё-д-амур.

Увидев на Манилове шалоновый сюртук, мы остаемся в неведении: сюртучок хлопчатый, шелковый или шерстяной и в чем его своеобразие? Редакторское примечание, что прилагательное шалоновый идет от названия Шалон, нельзя считать верным: если в указанном французском городе и выделывали какую-то особенную ткань, она бы называлась по-русски шалонской по тому же правилу, по которому мы называем бульвары в Париже парижскими, а не парижовыми и вина из провинции Шампань известны у нас как шампанские, а не шампановые.

Позже Гоголь рассказывает, что приятная дама отправилась в гости в клетчатом клоке. Хорошо, что не в саке. Николаю Васильевичу и другим, кто украшал свои сочинения такими словесными перлами, похоже, слух не резало: клок, сак… Что касается смысла, первое из этих двух слов легко объяснить: так воспроизвели английское cloak, вместо того чтобы говорить по-русски плащ или накидка. По поводу сака знатоки моды бают, что словечко восходит к латинскому saccus, — во Франции так называли дорожный мешок, также сумку из плотной ткани и, в-третьих, дамское пальто определенного вида. Недавно явилось добавление, что сак — будто бы традиционная зимняя одежда ненцев. Не много ли?

Здесь меня поправят: у Гоголя в «Мертвых душах» говорится один раз о щегольском клоке, но никто у Николая Васильевича не носит сак и не носится с саком! Проверяю свои выписки, перелистываю использованную литературу… Я перепутал: у меня под рукой тургеневский рассказ «Два приятеля», я зря на Гоголя кивал, это Иван Сергеевич в означенном произведении нарядил своего героя в сак: «Крупицын <…> и лето и зиму ходил в каком-то пальто-саке, с оттопыренными карманами, из сукна бронзового цвета».

Мы помним, как наш прославленный стилист обрядил охотника Владимира в блёдамуровые панталоны. Здесь он тоже ввернул, написав кириллицей иностранное словечко, сочтя нужным упомянуть и оттопыренные карманы, и цвет сукна. По поводу сака я знаю следующее: во французском это sac, ему соответствует английское sack с основным значением, действительно, мешок. В Англии называли так мужской пиджак без талии, то есть когда он не заужен на поясе. Моим познаниям не доверяя, вы найдете нужную главу в вышеуказанном справочнике Кирсановой, где повторяется то, что все слышали от других знатоков моды: «Сак — мужская или женская верхняя одежда, короткая и просторная, с рукавами и воротником; дорожная сумка из плотной ткани довольно большого размера».

Есть объяснение известного филолога В. В. Колесова в его книге «Язык города» (М., 1991): «Поначалу у нас, как и у французов, пальто — „плащ с капюшоном“; затем его стали отличать от плаща, но при этом всегда добавляли слово сак „мешком“ (пальто-сак <…>)». Прочитав филологическое толкование, я, хотя сам филолог, почему-то не уловил суть. По моим представлениям, словом сак обозначали пиджачный покрой, и добавлялось оно не всегда, а только в тех случаях, когда пиджак не был приталенным.

Но у Кирсановой и Колесова о приталенности ничего не говорится. Кто-нибудь предложит выслушать еще мнение В. И. Даля: «Сак или сакос м. греч. архиерейское облаченье, сверх подризника. | Сак воен. (немецк. или франц.) мешок, набитый землею, замест тура, для защиты от выстрелов. <…> Сак рыбач. <…> большой мешок, на полуобруче или на пялах, с шестом, для ловли рыбы; также род черпака из сети, на обруче, для достачи рыбы из садка…»

Выслушав историков моды и лингвистов, мы не столько прояснили что-то для себя, сколько нагрузились сведениями в нашем случае ненужными. Предлагаю не отвлекаться на дела церковные, военные и рыболовные. Оставаясь в рамках художественной литературы, я продолжаю настаивать: русскому писателю незачем использовать в своих работах иностранные слова, особенно такие, которые не вполне понятны или имеют несколько значений. Куприн в рассказе «Леночка» выписывает, наподобие Тургенева, портрет героини: «Она была некрасива и немолода, но с хорошо сохранившейся высокой, немного полной фигурой, просто и хорошо одетой в просторный светло-серый сак…» Леночка, ставшая теперь Еленой Владимировной, надела мешок или облачилась в нечто архиерейское? Вы снова подозреваете меня в ёрничестве и утверждаете: любому понятно, что здесь идет речь о женском… О чем же? Определение, данное Кирсановой, обтекаемое: это нечто короткое и просторное. С рукавами и воротником. Наверное, еще и с пуговицами?

У Лескова в рассказе «Загадочный человек» есть сцена, где сак значит мешок или скорее дорожная сумка: «…предприниматели с своими саками и зонтиками уселись в почтовую карету…» На всякий случай усомнимся: не может быть такого, что означенные предприниматели были-таки в пальто-саках, а перед посадкой сняли свои саки, поскольку в карете тепло и тесно, они перекинули саки через руку… Нет? Ладно, и вот еще пример из того же Куприна в рассказе «Искушение»: «Инженер надел свое форменное пальто, взял ручной сак и вышел на переднюю площадку». Здесь прилагательное ручной дает понять, что инженер имеет при себе сумку. Видимо, она была из плотной ткани и довольно большого размера, как объясняла нам Кирсанова. Извините, не удержусь от ядовитого замечания: а бывают саки не ручные, а ножные или головные?

В середине XIX века в русский язык привнесли без перевода французское sac de voyage. Слово довольно быстро обрусело, укоротилось до сак-вояж, теперь мы пишем саквояж и удовольствуемся объяснением: «Дорожная сумка, обычно из кожи или плотной ткани, с запором». К чему я веду? К тому, что наши писатели, такие как Лесков и Куприн, если им жаждалось использовать иностранные словечки, если у них язык не поворачивался произнести «сумка», они, ладно уж, называли бы саком только пальто, а предприниматели и инженеры в их рассказах имели бы при себе саквояжи. Дабы избежать путаницы. Дабы и благозвучие присутствовало — ведь они, Лесков, Куприн и прочие,
не протоколы составляли в полицейском участке, где требуется воспроизводить буквально чужие показания, они подвизались на поприще изящной словесности. И, подвизаясь, они как будто не чувствовали, что неизящно звучат все эти «саки» вкупе с «клоками» и «токами».

Предлагаю для смеха подредактировать купринскую фразу следующим образом: «Инженер надел свой форменный сак, взял ручной сак и вышел на переднюю площадку». Площадка пусть будет называться теперь по-иностранному тамбуром.

 

 

 

ВЫСОКАЯ ТОКА, ОНА ЖЕ ПЛОСКИЙ ТОК

Перечитывая свой очерк с самого начала, перед тем как начать новую главу, я заметил, что упомянул в чрезмерном запале несколько иностранных вкраплений, которые не намеревался обсуждать, потому что на других примерах я высказал свою мысль: иноязычные вставки портят художественное произведение. Я собрался вычеркнуть ток и ридикюль, но рука не повернулась. Есть поговорка о вылетевшем слове: оно не воробей, его не поймаешь. В написанном виде его топором не вырубить. Добавлю: если какие-то занятные вокабулы засели в голове, от них не избавиться; их, как сказал бы Некрасов, колом оттудова не выбьешь.

Лев Толстой использует первое слово в романе «Война и мир», когда описывает сборы Ростовых на новогодний бал: «…обуты уже были шелковые ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками…» Наверное, не обуты, а надеты, как вы полагаете? Мать поторапливает Наташу и Соню, и в их суетливом перекликании говорится о токе, только у Льва Николаевича он в женском роде: тока.

«— Скоро ли вы? — послышался голос графини, — уж десять сейчас.

— Сейчас, сейчас. А вы готовы, мама?

— Только току приколоть.

— Не делайте без меня, — крикнула Наташа, — вы не сумеете!»

В издании, которым я пользуюсь, нет примечания для тока, то бишь для токи, поэтому читатель волен предаваться гаданиям: возможно, идет речь о бантике или брошке — о каком-либо украшении, к одежде булавкой прикрепляемом. Люди пытливые берут «Толковый словарь русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова и находят следующее объяснение: «Ток м. (фр. toque). Высокий прямой, без полей, женский головной убор». Существительное, как указано, имеет мужской род. Мне видится колпак, который носили в старину в Европе (и простолюдины и вельможи) и до сих пор носят во многих странах Азии; схожая шапочка, полей не имеющая, обязательна для сегодняшних поваров и пекарей, врачей и медсестер (как женщин, так и мужчин). С моим пониманием не соглашаясь, вы можете обратиться к знатокам моды для более точных сведений, спросив заодно, почему тока в романе Толстого не просто водружалась на голову, почему ее нужно было прикалывать, и, видимо, для этого требовалась сноровка, судя по восклицанию Наташи Ростовой: «…вы не сумеете!»

Но другой классик, а именно Михаил Юрьевич Лермонтов, считал, что ток — то же самое, что берет. Об этом мы узнаём, читая неоконченный роман «Княгиня Лиговская». На званом обеде «Печорину пришлось сидеть наискось противу княгини Веры Дмитриевны, <…> по правую же сторону Печорина сидела дама лет 30-ти, чрезвычайно свежая и моложавая, в малиновом токе, с перьями, и с гордым видом, потому что она слыла неприступною добродетелью».

Вера Дмитриевна, как я полагаю, это Вера, выведенная в «Герое нашего времени»: любовная связь, установившаяся между ней и Печориным когда-то в Петербурге, возобновляется в Пятигорске и Кисловодске на фоне кавказских природных красот, к пылкой страсти располагающих. Я не настаиваю на своем предположении, и тем более негоже, если я буду заострять внимание на мужском волокитстве и женской супружеской измене, тогда как наша школьная молодежь, блистая литературной подкованностью, в своих сочинениях (вторя, естественно, литературоведам) с целомудренным видом исследует неисчерпаемый потенциал души Печорина при ничтожности духовных результатов и раскрывает историю его души не через социальные функции личности, а через родовые свойства человека.

Вера Дмитриевна когда-то обещала герою: «Я никогда не буду принадлежать другому», — а потом вышла замуж за нелюбимого человека. Но сейчас, на званом обеде незримо присутствуя, мы устремляем взгляд на добродетельную особу, сидевшую справа от Печорина. Во время застольной беседы он вдруг обратился к соседке, и его неожиданный вопрос был сделан даме в малиновом берете. Видите: для Лермонтова ток вовсе не колпак, высокий прямой и без полей, как нам объяснили в «Толковом словаре…», это берет — мягкая, круглая, плоская шапочка. У нас нет оснований не верить Михаилу Юрьевичу: он бывал на светских мероприятиях, он разбирался в тогдашней одежде, обуви и даже в тогдашних модных раскрасках, как мы поняли по вставкам gris de perles и couleur puce, обсуждаемых выше. Здесь не описка, не оговорка, далее головной убор вторично назван беретом, украшенным перьями: «Молчаливая добродетель пробудилась при этом неожиданном вопросе, и страусовые перья заколыхались на берете. Она не могла тотчас ответить…»

И я не имею ответа, почему разные авторы и составители словарей дают несхожие описания. По-французски существительное toque женского рода, поэтому, наверное, Толстой говорил тока. Если бы он ничего не сказал — о токах, я имею в виду, — если бы он не присматривался слишком пристально к женским уборам, к ажурным чулкам и атласным башмакам, у читателя не возникало бы вопросов, и люди вроде меня не расходовались на мелкие придирки, и значение «Войны и мира» ничуть бы не преуменьшилось.

 

 

 

ПОДУМАЙТЕ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПРОИЗНОСИТЬ
ИНОСТРАННЫЕ СЛОВА

Расскажу вам историю, где иностранное слово играет ключевую и почти драматическую роль, где и женщина присутствует, француженка, коли мы обсуждаем французские заимствования, среди которых я назвал ридикюль. Русский мужчина находится в Париже. Местного языка он не знает. На его глазах дама роняет сумочку, он быстро поднимает ее, вручает владелице, вежливо произносит (по-русски): «Ваш ридикюль, мадам». Француженка приходит в негодование и дает ему пощечину.

Вы спрашиваете: это анекдот или подлинное событие? Похоже на чью-то забавную выдумку столетней давности, но, допускаю, нечто подобное могло произойти на самом деле.

Русское местоимение ваш звучит как французское существительное vache со значением корова. Слово ридикюль является на самом деле французским прилагательным ridicule, оно используется для обрисовки чего-либо смешного, нелепого, несуразного. Наш соотечественник, вовсе не собираясь оскорбить даму, обозвал ее неуклюжей коровой.

В ту эпоху, которую описывает Толстой в «Войне и мире», даже чуть раньше, в конце XVIII века, во Франции появилась, вошла в моду ручная дамская сумочка (petit sac à main de dame) с названием réticule. Французское слово перешло в английский язык в форме reticule, почти в таком же написании. В России эту своего рода торбочку по ошибке стали называть ридикюлем. Заимствование встречается в произведениях наших литераторов, в том числе многократно в «Войне и мире», оно закреплено в «Словаре церковно-славянского и русского языка», вышедшем в 1847 году: «Ридикюль с. м. Мешочек для женской работы или для носового платка». Приводится отдельно уменьшительно-ласкательная форма: «Ридикюльчик».

Для простых французов réticule, произведенное от латинского reticulum («сеточка»), изначально было чем-то заумным, и в речевом обиходе название сразу исказили, заменив на понятное ridicule («смешной, нелепый»). Тем более что маленькая кошёлка, носимая на длинном шнуре или цепочке, напрашивалась на язвительные замечания. Некоторые из первых ретикюлей делались из металлической сетки, изготовленной кольчужным плетением из звеньев-колечек (à mailles fines). Вместо ретикюль, настоящего названия торбочки, кто-то перенес в нашу родную речь уничижительное словечко ridicule, оно в России и прижилось. Из-за нее вежливый россиянин получил в Париже оплеуху. Два обсуждаемых слова имеют совершенно разное происхождение. Повторю: существительное réticule («сетчатая сумочка») восходит к латинскому reticulum — уменьшительное от rete («сеть, невод»). Прилагательное ridicule идет тоже из латыни, от ridiculus («смешной, смехотворный, забавный»).

Если разбираться, ридикюли соответствуют изящным дамским сумочкам, которые мы знаем сейчас как дополнение к вечернему платью. Но в русском употреблении они не без помощи наших прославленных классиков превратились в разного рода рабочие мешочки и мешки. В «Войне и мире», в самом начале романа, перечисляются гости Анны Павловны Шерер, среди них жена главного героя: «Молодая княгиня Болконская приехала с работой в шитом золотом бархатном мешке».

Из-за не очень удачного построения фразы можно предположить, что мешок является здесь саком в значении просторное одеяние, ведь Лиза беременна, ей на время нужно забыть о тесных платьях. Нет, идет речь о вместилище, в коем некая работа. Через три-четыре предложения Толстой, используя ласкательно-уменьшительную форму, называет бархатный мешок сумкой: «Маленькая княгиня, переваливаясь, маленькими быстрыми шажками обошла стол с рабочею сумочкой на руке…» После чего, развертывая свой ридикюль, она сообщила всем по-французски, что захватила с собой работу. У Лизы моток шерсти и спицы? Вы, усмехнувшись, отметаете мою догадку: титулованные дамы не вязали носки или варежки на светских приемах. Лиза что-то вышивала! Хорошо, будем считать, что в мешке у нее вышивка или какое другое рукоделие. А может, она рубашонки обметывала для будущего ребенка? Поскольку автор настойчиво привлекает наше внимание к тому, что находится у Лизы в руках, я бы предложил ему, автору, четко назвать, какой работой она будет заниматься. И не знаю, как вам, а мне кажется, что нельзя называть вместилище для некой работы то мешком, то сумочкой, то ридикюлем.

Позже мы читаем, как Марья Дмитриевна достала из огромного ридикюля яхонтовые сережки. Ридикюль не может быть огромным. Наверное, в случае с Лизой Болконской наш знаменитый литератор называет ошибочно ридикюлем то, что во Франции известно как sac à ouvrage, в переводе на русский сумка для рукоделия. А вместо огромного ридикюля должно быть саквояж, идущее от французского sac de voyage, — хотя почему бы не назвать его просто и понятно дорожной сумкой?

Но я надоел уже вам. Главное, мне самому надоела эта ловля блох, поэтому, завершая эту главу, я ставлю точку.

 

 

 

ГДЕ ПРОГУЛИВАЛИСЬ СТОЛИЧНЫЕ ФРАНТЫ?

Наши книжные герои отличаются по характеру и поведению от персонажей в зарубежной литературе. Все нахлебники, лицемеры и святоши вроде Тартюфа в иностранных художественных произведениях — ограниченные стяжатели в сравнении с Фомой Опискиным в повести «Село Степанчиково и его обитатели». Фома Фомич — приживальщик, но он не покушается на чужое добро и не ухлестывает за чужими женами; он чудит, блажит и юродствует ради чудачества и юродства, блажь — его потребность, самолюбование — его страсть, он рисуется до самозабвения в большей степени перед самим собой, нежели перед окружающими. Он шут и тиран в одном лице, он самый ничтожный человечек и в то же время необъятно самолюбив… Сущность нашего приживальщика не удается до конца определить даже самому автору, Достоевскому! Тогда как Мольер раскрывает характер своего героя прямо в заголовке: в первом варианте комедия из трех актов называлась «Тартюф, или Лицемер», в дополненном и переработанном виде она известна как «Тюртюф, или Обманщик». На мой взгляд, о многом говорит и развязка в сравниваемых произведениях, которая наводит на мысль, что у русского народа чувства преобладают над рассудком. Мольеровский мнимый праведник выведен на чистую воду, его обличают и выдворяют — за этим видится вера сочинителя и публики в торжество разума. А Фома Фомич, в какой-то момент тоже выдворенный, даже выброшенный за дверь, в скорейшем времени возвращен, возведен в еще больший почет, и перед ним раболепствуют и господа, начиная с полковника Ростанёва, и челядь.

Диккенсовский Урия Хип считается чуть ли не воплощением злодейства, но он меркнет перед Павлом Смердяковым. Русский лакей убивает отца карамазовского семейства, движимый сложными чувствами. Он, руководствуясь превратными умозаключениями, не получает никакой выгоды от преступления, тогда как английский конторщик Хип подличает, лицемерит и мошенничает с простой и понятной целью: он мечтает выбиться в люди, заняв место слабохарактерного человека, которому служит.

Изображая мастерски человека с его мышлением, стремлениями, порывами и поступками, наш сочинитель портит портрет героя, сбиваясь на проработку одежной оболочки, он засоряет вычурными иноплеменными словами рассказ о его быте, собственноручно добавляя ложку дегтя в бочку меда. Первым примером будет Пушкин: его Онегин носит панталоны, фрак и жилет, он как dandy лондонский одет, у него имеется недремлющий брегет, пьет он не лишь бы что, а вино кометы, ест roast-beef окровавленный и Страсбурга пирог, в театре он среди прочих театралов готов охлопать entrechat… И так далее, еще много лишних мелочей с иностранным акцентом, и ко всем этим мелочам требуются примечания.

Предвижу, что знающие люди поморщатся и напомнят мне суждение Белинского: «У Пушкина никогда не бывает ничего лишнего…» Да, я знаю, и мне памятен хвалебный отзыв, за пушкинским романом закрепившийся: это «энциклопедия русской жизни»! Виссарион Григорьевич желал дать наивысшую оценку, но позволю себе не возразить, а уточнить: художественное произведение не выигрывает от сравнения с энциклопедическим справочником, где канцелярским слогом приводятся сведения о разных предметах, явлениях и выдающихся деятелях с упором на точные свойства, размеры, расстояния и даты.

Онегин едет на бульвар, где гуляет на просторе, — казалось бы, нам незачем прерывать чтение, почему бы просто не принять к сведению, что молодой dandy решил проветриться и на людях покрасоваться, но, поскольку мы держим в руках энциклопедию, поскольку есть мнение, будто Пушкин точно передает географию Петербурга (вкупе с атмосферой и духом времени), возникает вопрос: о каком гульбище, то бишь месте для гуляния, идет речь? Сегодняшние толкователи почти единодушно называют Конногвардейский бульвар (в советское время именовавшийся бульваром Профсоюзов). По моим сведениям, его не существовало в те годы, когда Пушкин работал над первой главой, где описаны повседневные занятия Онегина, его режим дня. Утверждать ничего не берусь, приведу мнение признанных пушкинистов. Например, Ю. М. Лотман, сделавший подробный разбор «Евгения Онегина» в пособии для русистов, пишет о существовании Адмиралтейского бульвара: «Излюбленными местами гуляний петербургских франтов в 1810—1820-х гг. были Невский проспект и Английская набережная Невы. Прогуливались также по Адмиралтейскому бульвару, который был в три аллеи насажен в начале XIX в. на месте обновленного при Павле гласиса Адмиралтейства…» Однако в другом месте Юрий Михайлович сужает поиск до Невского проспекта: «Бульвар — Невский проспект в Петербурге до весны 1820 г. был засажен посередине аллеей лип и в бытовой речи именовался бульваром».

В указанном разборе имеются сноски то ли от Лотмана, то ли от редактора, где мы получаем дополнительные сведения: «Название Невского проспекта „бульваром“ представляло собой жаргонизм из языка петербургского щеголя, поскольку являлось перенесением названия модного места гуляний в Париже…»

В приведенной фразе слишком много родительных падежей наверчено. Не сразу разберешь, название чего являлось перенесением… А, наши щеголи перенесли в русскую столицу название модного парижского места гуляний! Какого именно? В Париже, в отличие от Петербурга, было большое количество бульваров, но не все считались модными. Литературные критики, в отличие от франтов, должны следить за точностью и изяществом своей речи в рассуждениях об изящной словесности, разве не так?

В 1959 году в книге с названием «Даль свободного романа» прозвучало в виде открытия, что Онегин, водрузив на голову широкий боливар, фланировал по Биржевой набережной. Эту новость поведал всем Б. Е. Иванов, один из тех, кто благодаря вольным и, не побоюсь этого слова, безответственным разглагольствованиям о жизни и творчестве Пушкина причислился к пушкинистам. Мнение Иванова надо бы оставить без внимания, ибо оно основано на старой выдумке, исходящей от М. И. Пыляева, а тот, барахольщик, рядом с литературой процветающий, шустро сметывал пестрые лоскутные одеяла из малодостоверных или выдуманных историй, анекдотов и просто сплетен, надерганных из чужих журнальных и газетных публикаций. Но от открытия, сделанного Ивановым, уже не избавиться, его не удастся вымарать пером или, по народной поговорке, вырубить топором, поскольку семисотстраничное творение нашего пушкиниста было напечатано многотысячным тиражом! Здесь уместно вспомнить слова Пушкина о том, что «самое неосновательное суждение, глупое ругательство получает вес от волшебного влияния типографии».

Поскольку нам предложили разные толкования, несколько расплывчатых и одно неверное, мы ищем более точное и более уверенное объяснение. Владимир Набоков, сделавший перевод «Евгения Онегина» на английский язык, дополнил его обширнейшим «Комментарием к роману А. С. Пушкина „Евгений Онегин“», где написано:

«…бульвар… — Тенистый Невский бульвар (часть Невского проспекта) во времена молодости Пушкина еще оставался излюбленным местом прогуливающихся пешеходов. Он состоял из нескольких рядов анемичных лип и тянулся по середине Невского проспекта <…> от Мойки на восток-юго-восток к Фонтанке. В 1820 г., примерно тогда, когда Пушкина выслали из города на семь лет, большинство деревьев срубили, оставив всего пятьсот <…>. К концу века Невский „бульвар“ был так прочно забыт, что пушкинисты того времени отправляли Евгения на послеобеденную прогулку не на Невский, а на Адмиралтейский бульвар (сразу за Невским, на северо-запад). Впрочем, это тоже был модный променад, где при Александре I росли три ряда лип, и у нас нет никакой особой причины не пускать туда Онегина; разве что летом там гуляли, возможно, чаще, чем зимой. К Талону Онегин вполне мог добраться пешком (а не в извозчичьих санях) и с Мойки, и от Адмиралтейского бульвара (расположенного в двух кварталах от него)».

Прочитав статью о столичных променадах и многочисленных зеленых насаждениях, я не сумел вычленить из нее ответ на вопрос о том, где прогуливался Онегин. Неужто среди лип по середине Невского проспекта? На указанном отрезке от Мойки до Фонтанки никогда не было особенного простора: по обе стороны большие строения, плотно прилегающие друг к другу, по проезжей части снуют кареты… Пушкина, кстати, из города не высылали, его, приписанного к Коллегии иностранных дел, но службой пренебрегающего, трудоустроили: он получил паспорт, казенные деньги и покатил нехотя на юг, где, как все знают, он опять же своими прямыми обязанностями не занимался.

А почему Набоков называет онегинские прогулки послеобеденными, ведь в романе написано, что Евгений гулял до обеда.

 

Куда ж поскачет мой проказник?

С кого начнет он? Все равно:

Везде поспеть немудрено.

Покамест в утреннем уборе,

Надев широкий боливар,

Онегин едет на бульвар

И там гуляет на просторе,

Пока недремлющий брегет

Не прозвонит ему обед.

 

Говорят, что энциклопедия русской жизни отличается также календарной точностью. Это мнение основано, видимо, на следующих словах Пушкина: «Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю». Если так, я, ожидая услышать четкий ответ, спрошу: в какое время года Евгений совершал свои предобеденные прогулки? Вопрос повис в воздухе, и я предаюсь догадкам: похоже, что летом. Может быть, весной или ранней осенью, поскольку Онегин в утреннем уборе и на голове у него шляпа, а не шапка. На бульваре он фланирует, как нам объяснили, между Мойкой и Фонтанкой среди анемичных лип. При этом целый день, с утра до ночи. Почему я так решил? Потому что следующая глава начинается со слов: «Уж тёмно: в санки он садится». То есть наш проказник до наступления темноты прохлаждался на просторе, затем, по подсказке брегета, он едет на обед — в санях, на нем уже бобровый воротник. Значит, дело было зимой! Он к Talon помчался. К иностранному вкраплению Talon имеется скупое примечание самого Пушкина: «Известный ресторатор». Если согласиться, что Евгений весь световой день, несмотря на зимний мороз, провел на Невском проспекте, ему не нужно было нанимать санки и куда-то мчаться, потому что заведение Пьера Талона находилось там же, на Невском, на углу с Большой Морской улицей — в нынешнем доме № 15, как пишет Набоков.

По утверждению менее известных исследователей, он, ресторан, располагался в 10 минутах ходьбы от квартиры Пушкина на Мойке. Какая энциклопедическая точность! Видимо, кто-то из дотошных пушкинистов, дипломированных или доморощенных, не поленившись, провел научное исследование, прошелся пешком от первого пункта до второго, засекая время по современному брегету, желая показать, что Пушкин отлично знал и достоверно описал обстановку в означенной едальне, потому что поэт часто ее навещал, поскольку она, едальня, была в двух шагах от его жилья!

Когда Пушкин сочинял свой роман, он не жил на Мойке. Когда Пушкин снял квартиру на означенной речке, в сентябре 1836 года, роман был уже напечатан, а упомянутый ресторан если и существовал, то в другом виде и под другой вывеской, потому что француз Пьер Талон десятью годами ранее отбыл на родину.

Художественное произведение создается для того, чтобы его читать и получать удовольствие, а в случае с «Евгением Онегиным» мы то и дело прерываем чтение, переключаясь на академическое изучение по различным пособиях и комментариям, которые во много раз превосходят по объему сам роман.

 

 

 

ГЕРОЙ ВО ВСЕМ ЧУДНО́М НЕРУССКОМ И БЕЗ НОГ

Приступая к очерку, я намеревался выставить в заголовке даму в клоке, палантине или тальме, в пюсовых ботинках и с током на голове. В показательных выписках из классической литературы предполагались преимущественно дамские наряды с иностранными названиями, но само собой получилось, что набралось больше примеров с кавалерами, которые стараниями наших сочинителей облачены во что-нибудь нерусское. Я переделал название, заменил женский пол мужским, надев на его представителя шалоновый фрак с канифасовыми панталонами. Но тогда подумают, что я ополчился исключительно на великого Гоголя! Пусть тогда наш герой красуется в саке, упоминаемом разными литераторами, и в штанах чудно́го цвета, который я назвал блёдамуровым, взяв за основу французское bleu d’amour — по примеру Николая Васильевича, который смело образовал прилагательное шалоновый то ли от французского города, то ли неизвестно от чего.

Вы считаете, что в новой редакции заголовок моего очерка страдает неблагозвучием? Но ведь вы не придирались к точно таким или худшим негармоничным совокуплениям слов от Лескова, Куприна, Тургенева или кого еще из наших известных мастеров пера.

Согласен, что получившийся портрет в какой-то мере карикатурный. Зато он показательный. За ним угадывается галерея незрелых юнцов и зрелых мужей во фраках и альмавивах, в архалуках, бекешах, бешметах и чекменях, в камзолах, шлафроках и спенсерах, в рединготах, макинтошах, регланах и пальмерстонах, в ментиках, доломанах, чикчирах, бриджах и галифе… «Ни звука русского, ни русского лица…» — воскликнул бы Чацкий, меня перебивая, до конца список не дослушав. Во всех своих ораторствах грибоедовский обличитель сильно перегибал палку, и я сразу нашелся бы, что ему возразить: из перечисленных одеяний выглядывают отечественные физиономии. Чацкий высказывался весьма ядовито, меня тоже подмывает в тон ему произнести что-нибудь колкое, посему я вторично привожу лингвистические восторги Николая Васильевича Гоголя: «Дивишься драгоценности нашего языка: что ни звук, то и подарок; <…> и, право, иное названье еще драгоценней самой вещи». Перечитайте вслух собранные мной одежные названья, прислушайтесь: какое подарочное звучание у этого ожерелья из зернистых жемчужин.

На ноги герою можно обуть… Так неправильно говорить. Хотя, как вы помните, Лев Толстой использовал глагол обувать даже для чулок: «…обуты уже были шелковые ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками…» Наташа и Соня украсили ноги изящными туфельками, а мой показательный или, если вам так больше нравится, репрезентативный литературный герой пусть будет в веллингтонах. Я остановил выбор на этих мягких сапогах из телячьей кожи для продолжения темы: вот еще одно английское заимствование, дополняющее перечень, в котором блистают реглан, макинтош и пальмерстон. А что блистательного? Указанные одежные предметы названы по имени блистательных особ, они в честь генерала Реглана, изобретателя Макинтоша, государственного деятеля Пальмерстона.

Но от веллингтонов мне пришлось скрепя сердце отказаться. Почему? Я побоялся прослыть невеждой. Выяснилось, что знатоки в области моды и культуры связывают имя английского полководца Веллингтона не с обувью, а со штанами. Они, моду и культуру досконально изучившие, снова притягивают Михаила Пыляева, считая его великим знатоком всего, что происходило в старину в целом по России и по отдельности в старом Петербурге и старой Москве. Пыляев еще в XIX веке поведал публике, что «брюки сверх сапогов первый ввел в Петербурге герцог Велингтон, генералиссимус союзных войск и русский фельдмаршал. Брюки носились со штрипками; называли их тогда „велингтонами“».

Что тут делать? Разве что прицепиться к грамматике, заметив: вместо сверх сапогов должно быть, видимо, поверх сапог. Могу еще добавить, что чин генералиссимуса Веллингтону не был никогда пожалован. Кстати, послушайте продолжение пыляевской побасёнки: «Этот же герцог познакомил петербуржцев и с новым плащем, длинным, черным, без рукавов, плотно застегнутым. Плащ носил название cools (воротник)». Обращаю ваше внимание на конец зачитанной фразы, где русское существительное воротник вкупе с иностранным вкраплением cools, в отличие от couleur puce и блё-д-амур, не поддаются объяснению. Что значит сие cools, какая связь с воротником и как же назывался плащ, в коем Веллингтон якобы являлся на петербургские гульбища? А не дурачат ли нас с вами?

Но что толку от моих придирок, если пыляевский винегрет из всевозможных анекдотов в неграмотном изложении, включая заслушанную только что галиматью с cools и воротник, был издан в 1892 году, он переиздается до сих пор под тем же завлекательным названием «Старое житье» и благодаря волшебному влиянию типографии стал надежным справочником для широкой публики и для исследователей того пошиба, которые верят всему напечатанному, не удосуживаясь делать перепроверку.

Из английских источников следует, что Веллингтон приехал в Санкт-Петербург в феврале 1826 года на похороны Александра I и для переговоров с русским правительством по поводу Греции, входившей в Оттоманскую империю, но по изложению Михаила Пыляева представляется, что герцог топтался праздно на столичных стогнах, включая Невский проспект, и, может быть, даже на Биржевой набережной с ее несомненным простором. Стояла зима, но англичанин, рискуя простудиться, время от времени распахивал плотно застегнутый длинный плащ, чтобы продемонстрировать зевакам свои замечательные штаны со штрипками, таким образом старясь ввести в моду и первое и второе.

Веллингтон получил, похоже, все существовавшие в его время высшие награды от всех тогдашних европейских монархов, он был, в частности, кавалером русских орденов Св. Андрея Первозванного, Св. Александра Невского, Св. Георгия и Св. Анны. В 1818 году Александр I присвоил ему звание русского фельдмаршала… Так или иначе, веллингтоновы сапоги получили у меня отставку. Я напишу, а кое-кто надо мной посмеется: очеркист Васильев путает обувь с брюками, и потом, вопреки его утверждению, английский герцог имел-таки чин генералиссимуса, о чем сообщает не только Пыляев, но и некоторые из сегодняшних дипломированных историков. А то, что Васильев не понимает, какая связь между плащом, воротником и cools, это, как говорится, его проблемы. Многочисленным издателям и редакторам, еще более многочисленным читателям все здесь понятно, хотя они, в отличие от Васильева, не учились в университете на филологическом факультете.

После досадных раздумий я осерчал и вообще отрезал своему герою нижние конечности. В том смысле, что пусть их основная часть, облегаемая блёдамуровыми панталонами, остается, а самый низ мы выносим за пределы портретной рамы. Щиколотки и ступни показывать необязательно, они, в голом или обутом виде, не имеют особого значения ни в живописи, ни в литературе. Главное — какое у человека лицо. Глаза и остальные черты много о чем скажут внимательному наблюдателю. Головной убор служит иногда полезной подсказкой. Например, еще издали разглядев кивер с султаном, мы догадываемся безошибочно, что он принадлежит защитнику отечества. Корона на голове указывает на монарха, лавровый венок — на военного или спортивного победителя, колпак с бубенцами — на шута или дурака.

 

 

 

РЕШЕТИЛОВСКАЯ ШАПКА? БОЛИВАР?

Вы поняли, что сейчас я подбираю головной убор. Для заголовка. Для персонажа, который в заголовке моего очерка. Может быть, позаимствовать у Гоголя решетиловскую шапку, упомянутую в повести «Майская ночь, или Утопленница»? Предполагают, что ее название идет от села Решетиловка в Полтавской губернии. Пишут, что она сшита из каких-то особенных смушек. А что такое смушка? Я нашел следующее объяснение: смушек (в мужском роде) — это «шкурка ягненка смушково-молочных пород, снятая с животного не позднее, чем через два-четыре дня после его рождения. Оценивается по совокупности свойств мездры и волосяного покрова. Является ценным сырьем для промышленного пошива шапок, воротников, женских жакетов, пальто и т. п.». Наверное, и «Майскую ночь…» следует назвать уважительно если не энциклопедией русской жизни, то справочником по овцеводству и меховым изделиям.

С какой целью литератор Гоголь вставил в художественное произведение то ли местечковое, то ли скорняцкое словцо? Никто не знает, нужно бы спросить у Николая Васильевича, но, как известно, его давно нет с нами. Прилагательное решетиловская сродни тем употреблениям, которые я уже несколько раз произнес: ручёвский и шалоновый, они единичные, их не найти в других письменных источниках, но они на слуху, лучше сказать, на виду, поскольку затертые объяснения к ним бесконечно переносятся из предыдущих изданий Гоголя в следующие, иногда с некоторым обновлением в виде свежих додумок. Возможно, Николай Васильевич сам породил указанные лексические единицы в порыве словотворчества или перенял от кого-то, предположим, от торговца в малороссийской ятке — Гоголь пишет под яткой, но в любом случае имеется в виду ярмарочная или базарная палатка. Возможно, писатель услышал их от распорядителя в московской или петербургской модной лавке, где много чего удивительного произносилось и разные забавные сцены разыгрывались.

Например, в комедии И. А. Крылова провинциальная помещица Сумбурова, сряжая приданое для падчерицы, является в одежный магазин. Услышав, что приказчица Маша говорит по-русски, она возмущается и отчитывает слугу Антропа: «Не приказывала ли я тебе, мерзавцу, везти меня во французскую лавку? Куда это вы меня завезли, скверные уроды?»

Маша обхаживает ловко покупательницу, имеющую непатриотические предпочтения: «…это в городе первая французская лавка; спросите, у кого изволите, про нашу хозяйку, мадам Каре! Лучшие и знатнейшие щеголихи имеют честь у нас проматываться». Сумбурова сражена, услышав следующее: «Посмотрите, сударыня, эти накладочки, мы их с последними кораблями прямо из Парижа получили». Маша расписывает, что их торговую точку посещают в основном титулованные особы, и Сумбурова меняет тон: «Жизнь моя! ангел мой! я надеюсь, что вы не откажете сделать мне крайнее одолжение и одеть меня на тот же манер, как ваших графинь, княгинь и фрейлин; я уж об деньгах ни слова!»

Зачитавшись, я надеялся, что в крыловской комедии мне попадется какой-нибудь мужской головной убор с необычным названием, но Иван Андреевич, хотя у него идет речь о французских швейных изделиях, обошелся русским словарным запасом.

Решетиловскую шапку я отбросил — она неопределенной формы и, главное, не является иностранщиной. Можно назвать ее с натяжкой малороссийским вкраплением, но выше разговор велся с кивками в сторону Парижа, заимствования объяснялись через французский придворный лексикон или бульварный жаргон, и вдруг я собьюсь на областные говоры.

Правда, я уже сбился. Дело не в переходе с высокого полета на низкий, я спохватился, что потерял нить повествования. К ней возвращаясь, я вижу, что шапочный разбор, извините, выбор уже был сделан: в дополнение к саку и блёдамуровым панталонам напрашивался онегинский боливар! Я, можно сказать, уже водрузил его на голову своему показному герою, но отвлекся на пересуды о бульваре, а темой очерка являются не гульбища, а вычурные одежные названия и тканевые раскраски, которые портят — которыми русские сочинители ухудшают свои художественные произведения.

Сегодня пушкинский стихотворный роман снабжается обычно комментариями Д. Д. Благого, но Дмитрий Дмитриевич обходит молчанием означенный головной убор. Видимо, по той причине, что автор, А. С. Пушкин, сам пояснил коротко в собственных «Примечаниях к „Евгению Онегину“»: «Шляпа à la Bolivar». На основе чего не могли не появиться додумывания, за два века обросшие и всё еще обрастающие домыслами. Когда мы изучали роман в школе, я нахватался кое-чего из шаблонных объяснений в учебнике и затвердил через силу отрывок, который было велено затвердить. Это, конечно, была видимость изучения, ибо в юном возрасте нас прельщают совсем другие книжные истории, в частности про остров сокровищ, всадника без головы и трех мушкетеров, и, если разбираться без преклонения перед педагогикой и всеобщим средним образованием, разумный человек признаёт, что отрокам не по уму пушкинский серьезный роман, написанный для взрослых людей. Среди того малого, что мне запомнилось, было про боливар, в котором Онегин едет на бульвар, — чеканная рифма врезалась в память. Учительница сказала, видимо, что-то об Америке, о войнах в испанских колониях, я представил себе мексиканских революционеров, как их изображали с прославлением в советских фильмах: каждый обвешан оружием и опоясан пулеметными лентами, у каждого широченная шляпа на голове; в более привлекательных американских боевиках схожую оснастку имели мексиканские бандиты. Долгое время мне рисовалось, что пушкинский проказник прогуливался по Петербургу чуть ли не в сомбреро.

Детское ошибочное восприятие незачем привлекать к разговору о литературной классике? Скажу вот что: учителя пытались втиснуть нам в голову алгебраические уравнения, геометрические теоремы, физические и химические законы, и все это осталось для большинства неразгаданными ребусами. Но они, уравнения, теоремы и законы, подлежат четкому объяснению. А вот на уроках литературы учеников заставляют заучивать много такого, о чем и педагоги имеют смутное или неверное представление. В школьном возрасте я заблуждался, представляя себе Евгения Онегина в сомбреро, но познакомлю вас с мнением, исходящим от людей взрослых, окончивших среднюю школу и, скорее всего, отсидевших положенные пять лет в каком-нибудь высшем учебном заведении, но их толкования отстоят недалеко от моего давнего неверного понимания: боливаром во времена Пушкина называли огромные шляпы в виде цилиндра, тулья расширялась кверху, поля из черного атласа были настолько большими, что, не сняв шляпу, сложно было протиснуться в дверь!

Если так, означенный цилиндр очень подходит для моего заголовка. Для героя в заголовке. Он в саке и чудны`х панталонах, многажды упомянутых, и, не желая скидывать перед каждой дверью свой боливар, он, герой, просовывается бочком и запрокинув голову внутрь помещения, в ресторан, например, или в модную лавку, русскую или французскую.

Есть опасность, что человек, выдумавший галиматью про головной убор, ширина коего больше дверного проема, обидится, услышав мои язвительные замечания. Но я человек осторожный, никого из живых современников критиковать и высмеивать не рискую. В данном случае мой выпад, минуя пересказчиков и перепевщиков, направлен тому же Пыляеву: в «Старом житье», порадовав читателей байками о Веллингтоне, старьевщик Пыляев, не переводя дыхания, повествует, что немного позднее веллингтонов плащ, о котором мы уже слышали, имевший название cools (воротник), уступил место плащу à la Quiroga и «с ним вошли в моду сапоги со шпорами и усы, а также и шляпа, воспетая Пушкиным, à la Bolivar, поля которой были так широки, что невозможно было пройти в узкую дверь, не снимая с головы шляпы. В сороковых годах все модники оделись в пальто сак (мешок) и шляпу (дагер)».

Я отметаю всё, что наскреб по чужим сусекам и перелопатил для своих книжонок проворный Михаил Пыляев, но ведь иной читатель верит в добросовестность автора, который, будучи властителем дум и инженером человеческих душ, обязан обращаться с словом честно. Тот же читатель доверяет издателям и редакторам, считая их людьми сознательными и ответственными, и он, верующий, пытается докопаться: если в изданной книге напечатано английское cools, оно должно что-то означать и соотноситься каким-то образом с воротником, и плащ кирога, очевидно, имеет отношение к какому-то испанскому видному деятелю, только хорошо бы уточнить, ибо Кирогов было несколько. Огорчу исследователей: в другом опусе, в «Старом Петербурге», беззаботно перепевая свои же выдумки из «Старого житья», наш Пыляев вместо cools пишет cols, и кирога у него имеет тысячелетнюю историю без привязки к испанцам. Замечательно вот что: потчуя нас своим старым винегретом, перемешав его и подавая под новым названием, знаток старины невольно уподобляет Веллингтона пушкинскому Евгению Онегину, уточняя, где именно выгуливал себя каждодневно английский военачальник. Послушайте: «Этот же герцог также ввел в Петербурге в моду свой узкий, длинный черный плащ без рукавов, плотно застегнутый, в котором он каждое утро прогуливался по Адмиралтейскому бульвару. Такой плащ назывался в то время воротником (cols). В это время входит в моду и другой еще плащ à la Quiroga, самый старинный; его носили чуть ли не римляне…» Далее повторяется с небольшой переделкой байка про боливар с широкими полями, в коем нельзя было пройти в дверь, не обнажая своей головы.

А что говорят серьезные литературоведы — не по поводу пыляевской ахинеи с cools, cols, воротником и кирогой, а касательно головного убора в пушкинском романе? В известном пособии Ю. М. Лотман пишет:

«Надев широкий боливар… — Курсив и фамильярно-метонимическая замена шляпы именем прославившего ее политического деятеля указывают на сознательное использование П<ушкиным> жаргонизма из диалекта франтов. Боливар Симон (1783—1830) — вождь национально-освободительного движения в Латинской Америке, кумир европейских либералов 1820-х гг. Судя по иконографическим материалам, П<ушкин> носил шляпу à la Bolivar. Ср. в романе В. Гюго „Отверженные“: „Это происходило во времена борьбы южноамериканских республик с испанской короной, борьбы Боливара с Морильо. Шляпы с узкими полями составляли принадлежность роялистов и назывались «морильо», либералы облюбовали шляпы с широкими полями, носившие название «боливаров»“».

Признаюсь, мне неясно, что такое фамильярно-метонимическая замена шляпы именем. Под иконографическими материалами, видимо, имеется в виду эскиз Пушкина для художника Александра Нотбека, взявшегося сделать несколько иллюстраций к «Евгению Онегину». На эскизе поэт изобразил себя и Онегина на невской набережной, они стоят, опершися на гранит, на фоне Петропавловской крепости, на голове у каждого цилиндр, и он, обратите внимание, с развалистой тульёй, и это совпадает с объяснением, которое дает «Словарь Французской академии»: в девятом издании сказано, что боливар, вошедший в моду в начале XIX века, был высокий по форме (haut de forme) и расширялся кверху (évasé vers le haut): «Chapeau haut de forme et à larges bords, évasé vers le haut, qui fut à la mode au début du XIX^e siècle».

В комментарии Лотмана хотелось бы услышать более четкое размежевание: борьба Боливара с Морильо шла в южноамериканских республиках, а роялисты с либералами были парижские. Они произвольно привязали два заморских имени к французским шляпам разной формы, не тратя время на выяснение, носил ли генерал Боливар на голове что-то широкополое. Лотман пишет: латиноамериканский политический деятель прославил означенную шляпу. А каким образом? Я бы сказал, что, наоборот, парижские либералы, прилепившие к своим цилиндрам его имя, прославили латиноамериканского вождя.

Мне кажется, Лотман необдуманно приобщает к объяснению диалект франтов, называет боливар жаргонизмом и будто бы Пушкин сознательно использовал его. Во французских словарях существительное bolivar не имеет пометы, указывающей на жаргон. Тамошние щеголи, они же франты, в отличие от тамошних роялистов и либералов, не интересовались событиями в испанских владениях; придумывая названия для своих вычурных одеяний и расцветок, они брали за основу блох, парижскую грязь и гусиный помет.

Владимир Набоков считает, что онегинская шляпа была названа так в честь южноамериканского освободителя. Это ближе к истине. Все происходило в Париже, местные республиканцы (они же либералы) облюбовали цилиндры определенного покроя и носили их как отличительный знак, назвав по имени Боливара, сражавшегося против войск испанского монарха.

Ознакомиться полностью с мнением Набокова вы можете сами, я приведу одну фразу: «…боливар — это была шелковая шляпа, колоколообразная, с широкими, загнутыми кверху полями, особенно модная в Париже и Петербурге в 1819 г. Русские комментаторы, от П. Бартенева до М. Цявловского, описывают ее неверно».

Одни толкователи настаивают на чрезмерной широкополости. Набоков считает характерной деталью загнутые кверху поля. Он называет боливар колоколообразным. Значит, для него это не цилиндр? Петр Бартенев — известный историк и литературовед. Мстислав Цявловский — доктор филологических наук, отнюдь не дилетант в литературоведении, его основные труды посвящены Пушкину и его творчеству. Набоков считает, что Бартенев и Цявловский имели неверное представление о шляпе, но логично допустить, что он сам ошибается.

Снова утомившись от пересказа научных мнений, сдобренных галиматьей, исходящей от борзописцев вроде Пыляева, я, завершая главу, повторю то, что сказал по поводу «Войны и мира»: литератору незачем с чрезмерным старанием описывать быт, поскольку он изменчив, и затрагивать современную моду, еще более изменчивую. Неважно, какой головной убор носил главный герой и все второстепенные персонажи, несущественно, какого фасона и какой окраски была их одежда, в какой торговой точке приобреталась та или иная вещь, в какой едальне поглощались такие-то блюда и распивались такие-то напитки. А почему, собственно, я должен об этом вещать? Это было известно всем сочинителям еще во времена Гомера и даже раньше.

 

 

 

ЦИММЕРМАНОВСКАЯ ШЛЯПА КАК СИМВОЛ НЕИЗВЕСТНО ЧЕГО

От боливара я отказался вслед за решетиловской шапкой, заменив его циммермановской шляпой. Почему? Мне показалось, что мой материал получается простоватым. Я привожу мнения и изречения, исходящие от столпов литературоведения, но сам до столпов не дотягиваю. Мне захотелось, как сказал бы Гоголь, подпустить научности. Чтобы читатель не думал: очеркист взялся рассуждать о великой русской литературе и могучем русском языке, не имея достаточной квалификации. Птицу видно по полету, настоящего специалиста узнают по совокупности терминов, используемых в определенной области знания. У лингвистов, литературоведов и культурологов совокупность включает такие перлы, как дискурс, нарратив, концепт, когнитивная единица, номинация, денотат, сигнификат… Птицы самого высокого полета раскрывают нам тайны семиотики, разбираясь умело в коммуникативных системах и знаках, используемых в процессе общения, они улавливают в каждом произведении, по удачному выражению Лермонтова, намеки тонкие на то, чего не ведает никто. Простые смертные не ведают, им, даже надев очки и собрав в кучку все свои умственные способности, не разглядеть ни одной аллюзии и ни одной реминисценции, а специалист, вооруженный семиотическим методом, выявляет знаки, символы, конструкты, те же денотаты и сигнификаты, что бы это ни значило.

Изучать новую терминологию, позаимствованную нашими русистами у западных коллег, мне поздновато, ограничусь тем, что, втираясь в научную сферу, привлеку символизм. В боливаре его нет. Зато он присутствует, как утверждают современные подкованные исследователи, в циммермановской шляпе. Хотя подождите, высказывалось мнение, будто Пушкин носил боливар не просто так и он водрузил его на Евгения Онегина тоже не без причины, это, мол, не дань моде, через эту деталь костюма выражаются определенные политические взгляды. Какие? Видимо, либеральные. Или даже республиканские? Неужто Пушкин и Онегин имели в мыслях выступить по примеру латиноамериканских бунтарей против монархии, повести вооруженную борьбу с русским самодержавием?

Александр Сергеевич в разном возрасте и особенно в разном настроении высказывался по-разному об одних и тех же вещах и явлениях. Иногда он страстно прославлял то, что в других обстоятельствах яростно обличал. Поэт вел себя неодинаково в общении с разными людьми. Он оставил нам весьма нелестные отзывы о некоторых современниках, чьими услугами пользовался, от чьих милостей и денежных пособий не отказывался, за чьими женами волочился. Поэтому я не берусь судить о его твердых воззрениях и убеждениях. А вот Онегин, молодой повеса, очень даже благоденствовал при монархическом правлении и крепостном строе. Будучи наследником всех своих родных, он в какой-то момент становится полным хозяином их недвижимого и движимого имущества, в том числе крепостных душ, у него появляются заводы, воды, леса, земли, живет он, как говорили у нас при социализме, на нетрудовые доходы, на него гнут спину те самые ду´ши, зачем же ему революция и республиканское равенство с низшими сословиями, очень ему надо брататься с лавочниками, приказчиками, извозчиками и прочей чернью. Так что, отправляясь на бульвар, Евгений, будучи dandy, одевался явно по последней моде, а не в силу политических соображений.

О шляпе на голове у Раскольникова в научных трудах четче сказано, что она является символом. Сначала найдем и процитируем нужное место в романе «Преступление и наказание»:

«Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная, совсем рыжая, вся в дырах и пятнах, без полей и самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону».

Раньше, читая и перечитывая означенное произведение, я понимал так, что, старательно обрисовывая головной убор, Достоевский указывает на бедность, в которую впал бывший студент. Сейчас, будучи в придирчивом настроении, я думаю: во фразе что-то не так с грамматикой и со смыслом. Союз но используется для противопоставления. Прилагательные высокая и круглая не опровергаются прилагательным изношенная. Указание на сильную ветхость было бы уместно, если бы Федор Михайлович сообщил нам, например, что головной убор не так давно куплен, но уже истрепался, продырявился, весь износился.

Представим высокую шляпу без полей, сильно заломившуюся на сторону. Если перевести описание в рисунок, Родион Романович видится клоуном: он в шатком дырявом колпаке с перекошенной тульёю. Кстати, роман иллюстрировался разными художниками, произведение не раз экранизировалось, но ни один рисовальщик и ни один режиссер не последовал описанию Достоевского: у них шляпа всегда с полями, она без дыр, на ней нет пятен и безобразного залома, точнее безобразнейшего угла, под которым она заломилась. Видя такое существенное отступление от оригинала, можно и вознегодовать на вольное обращение с классическим произведением!

Что касается символизма, который я привлек на свою шею, он виделся мне в этих дырах, на бедность указывающих… Извините, меня тянет непреодолимо на новые придирки. Некоторые головные уборы изначально окрашиваются в рыжий цвет, поэтому в данном случае нужно сказать, что шляпа порыжевшая. Отчего дыры в ней образовались? Это ведь не туфли, подошвы которых стираются от долгого хождения по городским тротуарам. И с полями неясно: они отсутствовали при покупке, то есть Раскольников приобрел себе колпак? Нет, судя по всему, поля изначально имелись, затем владелец или кто другой, приложив усилия, их оторвал или отрезал. Отрезал? Думаю, что так, ведь сами они не могли отвалиться. Вообще, головные уборы стареют, блекнут, но не изнашиваются, это, повторяю, не обувь и не белье, которое каждодневно на тело натягивается, застегивается, расстегивается, в стирке его мнут и трут.

По-вашему, я перебарщиваю с придирками? По-моему, Федор Михайлович переборщил: чтобы довести головной убор до такого состояния, нужно было тыкать в него ножом для возникновения многочисленных дыр, обливать супом и чаем для появления пятен, бить молотком или на свой головной убор садиться, дабы возник безобразный излом. Ладно, за сим, как я сказал, можно усмотреть нужду, которую шляпа как бы символизирует. Хотя что тут символического? Человек обносился, лучше сказать, опустился, за своей внешностью не следит. Нет, все-таки герой здесь ни при чем; повторяю: автор неряшливо накидал слов, не представляя себе зрительно, какая получается нелепая картина.

Я засомневался, но знающие люди подсказывают: символизм не в дырах, не в пятнах с порыжелостью и не в заломе — он в том, что шляпа циммермановская. И этот символ помогает раскрыть психологию и внутренний мир Раскольникова. Кто-то, пошевелив мозгами, сделал открытие: название циммермановская шляпа — уникальное, оно специально выбрано Достоевским и имеет символическую значимость!

Напрасно я полез в научность. Перечитываю цитату, но никак не улавливаю какой-либо значимости. По-моему, автор бездумно упомянул Циммермана, а не какого-то другого петербургского шляпника. Вид дырявого колпака не помогает мне раскрыть духовный мир человека, запутавшегося в собственных умопостроениях. Мне видится словесная и смысловая каша, произошедшая из-за спешки и невнимательности автора.

А кое-кто и симеотику здесь угадывает, нам сообщая: головной убор, изготовленный на фабрике Циммермана и купленный в его же магазине, фигурирует в самом начале романа, а ближе к концу означенный шляпник, то есть Циммерман, упомянут вторично! Видите, какая перекличка, какие знаки и символы.

Собираясь признаться в убийстве, Раскольников является (очевидно, с тем же дырявым колпаком на голове) в полицейский участок, где сталкивается с поручиком Порохом — это его прозвище по причине взрывного характера, а в действительности он просто Илья Петрович. Или, может быть, не просто? Как пишут, имя Илья заставляет вспомнить Илью-пророка, который ассоциируется с громом и молниями, так что протягивается ниточка к прозванию поручика, то есть, мотайте на ус, тоже симеотическая связь! Или не симеотическая, а семантическая? Или символическая?

Напомню: Илья Петрович в свое время весьма грубо обошелся с Раскольниковым, теперь он извиняется: «Я, признаюсь вам, с тех пор искренно горевал, что мы так тогда с вами… мне потом объяснили, я узнал, что молодой литератор и даже ученый… и, так сказать, первые шаги… О господи! Да кто же из литераторов и ученых первоначально не делал оригинальных шагов! Я и жена моя — мы оба уважаем литературу, а жена — так до страсти!.. Литературу и художественность! Был бы благороден, а прочее все можно приобрести талантами, знанием, рассудком, гением! Шляпа — ну что, например, значит шляпа? Шляпа есть блин, я ее у Циммермана куплю; но что под шляпой сохраняется и шляпой прикрывается, того уж я не куплю-с!..»

Полицейский служитель высказал красочно мысль, которая долго мной обмусоливается: головной убор, будь он даже высоким, это все равно блин. И я водружаю его на персонаж, который в заголовке. Точнее, ее — шляпу, имя Циммермана увековечившую, будучи всуе упомянутой в известном произведении. Теперь картина совсем замечательная, предельно живописная. Образ русского литературного героя приобрел карикатурную законченность: он в саке, то бишь в мешке, он в блёдамуровых панталонах, то есть окрашенных в любовную лазурь, он в порыжелой шляпе с дырами неизвестного происхождения и без полей, неизвестно куда подевавшихся. Портрет готов. Пора и с очерком мне закругляться.

 

 

 

СВЯЗЬ С СЕГОДНЯШНИМ ДНЕМ

Мне скажут, да я и сам чувствую, что разбор давно написанных произведений, много раз напечатанных и, главное, причисленных к бессмертной классике, никуда не ведет и ни к чему не приводит. Даже согласившись, что ридикюль нельзя называть мешком, мы не станем исправлять Толстого, и ни у кого не поднимется рука заменить все иностранные реплики и речи в его романах русскими соответствиями. Княжна Лиговская навсегда останется в ботинках couleur puce, помещик Манилов в шалоновом сюртуке, казак Левко в решетиловской шапке, охотник Владимир в панталонах цвета гри-де-лень или блё-д-амур…

Перекину мостик в день сегодняшний. Кто-то из нынешних литераторов, я уверен, совершает старую ошибку, останавливаясь бездумно и без цели на деталях нашего быта, сообщая, в частности, какой фирмой изготовлены вещи, носимые его героем, какого они цвета, в каком знатном бутике или шоуруме их приобрели. Представим, что современный автор описывает сборы современной Наташи Ростовой на какое-то мероприятие, например на светское пати. Или светскую? Я вижу в словарях указание на женский род. Или, предположим, Наташа с Соней, по задумке нового сочинителя, решили развлечься, они выбирают: давай сходим на гала-шоу, нет, лучше на комедийный стендап, а вот еще, смотри, праздную молодежь зазывают на замечательный интерактивный перформанс с названием караоке-квиз.

Толстой написал об ажурных чулках, вместо того чтобы назвать их сквозными или сетчатыми, а нынешний автор скажет, что Наташа надела, например, луз-сокс или париджины. Лев Николаевич, скорее всего, томился желанием перечислить подробнее предметы женского нижнего белья, но тогдашние приличия не позволяли, да и цензура не пропускала нескромности в печать. Сегодня благопристойности отброшены, точнее сняты цензурные ограничения, появилась возможность выставлять напоказ и трясти прилюдно телесами, ничем не прикрытыми, в жизни, литературе и кино, и уже никого не удивишь досконально прописанным совокуплением главных и второстепенных героев. Поэтому у нынешнего раскрепощенного литератора Наташа с Соней будут щебетать, советуясь, надеть ли лучше стринги, панти или брифы, какого вида и цвета должно быть бра, чтобы стрингам соответствовать, девушки пересмотрят все вещи в гардеробе, и по ходу обсуждения прозвучат такие словечки, как боди, топ, лонг, бадлон, блейзер, туника, легинсы, слаксы. Потом одна из них будет настаивать, что нужно надеть масака`, вторая станет возражать…

Масака́? Устанавливая связь времен, я подключил оплошно еще одну сцену из «Войны и мира», где Лиза Болконская, наряжая княжну Марью для встречи с женихом, произносит: «Вели подать, у тебя там есть масака`». После суеты, споров и сомнений княжна оказывается в голубом шарфе и масака` нарядном платье. Писателю, то есть Льву Николаевичу, возможно, нравились подобные словопостроения, но я считаю, что масака` нарядное платье еще почище грамматически корявых ботинок couleur puce и панталон гри-де-лень.
Сегодняшний литератор, изображая нашу действительность, давая почувствовать, так сказать, дух нашей эпохи, заставит Наташу или Соню восклицать со схожим нарушением русской грамматики что-нибудь вроде этого: «Там есть индиго, надень его! Нет, лучше маджента винтажное букле».

Вам любопытно, где я набрался такой лексики. Мне на компьютер приходит постоянно реклама, предлагая заказать билет на какой-либо перформанс, сообщая, какие удивительные сделаны скидки, вернее какие появились акции на топы, легинсы… Вот еще одно чудно`е словечко я узнал недавно: лонгсливы с уточнением, что они трендовые. Понятно, что я ни на что не покупаюсь и ничего подобного не приобретаю, но, будучи филологом, я обращаю внимание на новые и новые иностранные заимствования. Затем в силу тех же филологических наклонностей я проверяю, какие объяснения даются этому новопривнесенному мусору, какого он рода, мужского, женского или среднего, имеет ли множественное число, склоняется или не склоняется. Меня не удивляет, что русский язык засоряется, такая у него судьба. До революции сорное пополнение шло отчасти сверху, из дворцов и поместий, где говорили на иностранных языках, а челядь выносила иноплеменные словечки на улицу, искажая подчас произношение и смысл; свою лепту вносили торговцы, внедрявшие в родную речь без перевода наименования тех товаров, которые были закуплены за пределами отечества. Сегодня, как мне кажется, заимствования идут главным образом от производителей, продавцов и потребителей, задействованных в массовом рынке. Они, вовлеченные в международные рыночные отношения, изъясняясь таким образом, друг друга мгновенно понимают. Им не запретишь. Мне не нравится, что весь этот мусор быстро заносится в словари и, снабженный пометами, указывающими на род и склоняемость, подкрепленный примерами по употреблению от той или иной эстрадной знаменитости, вроде как приобщается к нормативному языку. Понятно, что новые заимствования не сами проскакивают из грязи в князи, их вылавливают по тем же рекламным картинкам, по телевизионным роликам и бульварным романчикам чрезмерно рьяные словесники.

Я не остерегся и вроде как запустил камень в огород, лучше скажем, цветник современной филологии и, возможно, культурологии. Подозреваю, что иному гуманитарию давно хочется меня одернуть, осадить, укоротить… Должен вам признаться или, может быть, даже порадовать: меня уже осаждали, а однажды очень даже сконфузили, что по-русски значит поставили в неловкое положение.

Оказавшись почти случайно в стенах одного славного учреждения, известного своим профессиональным подходом к русскому языку и русской литературе, я высказался неосторожно против поспешности, с которой иностранные слова, в том числе жаргонные, попадают в наши словари. Язык меняется, некоторые новообразования и заимствования выходят из употребления, не успев в языке хоть сколько закрепиться. «Вот именно!» — со мной согласились по поводу короткой живучести некоторых разговорных вывертов, но продолжение мысли было иным: нужно зафиксировать их, прежде чем они исчезли! Выяснилось, что кто-то из присутствующих этим как раз занимается. Я только замечаю краем глаза новизну, а специалисты целеустремленно выискивают ее, они рыщут по рекламным изданиям и газетенкам, даже просматривают в оба глаза болтовню в подростковых чатах… Меня спросили вдруг, как я понимаю слово клатч. Я ответил, что английское существительное clutch переводится на русский как захват, хватка, в технике это муфта, зажимное устройство. Мое толкование не совпало с тем пониманием, которое имелось у штатных словесников: для них клатч был маленькой дамской сумочкой-конвертом. Несколько растерявшись, я мысленно пытался установить связь: сумочка названа так из-за зажима, то есть защелки, которой крепится клапан, или же за неимением ремешка такую сумочку приходится зажимать все время в руке?

Меня огорошили следующим вопросом по поводу чокера. Английское choker, как я знал, образовано от глагола choke, имеющего несколько значений: душить, задыхаться, давиться. Если глагол многозначен, такого же многообразия следует ждать от существительного: в каком-то случае это душитель, в каком-то случае тугой воротничок… Я почувствовал себя студентом, который не подготовился к экзамену и, выпутываясь, подсовывает догадки. Оказалось, что в русской среде, особенно молодежной, чокером называют ожерелье, плотно прилегающее к шее. Воротнички и ожерелья — не одно и то же, но по крайней мере у них одинаковое место расположения, то бишь и первые и вторые охватывают или даже сдавливают горло, так что мой ответ можно было принять с большой натяжкой, но в третьем случае я совсем не попал в цель. Когда были упомянуты каффы, я связал означенное заимствование с английским cuff — это по-русски манжета. В разговорной речи cuffs (во множественном числе) используется вместо handcuffs («наручники»); например, если англичане скажут о преступнике: «They put him in cuffs», следует понимать, что его арестовали, взяли под стражу, посадили за решетку. Я не ведал, что в русском обиходе кафф не имеет отношения к запястьям. Это, как выяснилось, украшение, которое вставляют в ухо, точнее фиксируют на ушной раковине.

Были, помню, в моде украшения, которые назывались клипсами, так что, возможно, новым заимствованием вытесняется заимствование предыдущее… И что? И то: сотрудники в славном учреждении подумали, что я, хотя и учился на английском отделении, до профессионального филологического уровня явно не дотягиваю, ибо в современном английском не разбираюсь, и хотя мне выдали в свое время диплом переводчика, расхожие английские слова я объяснить не умею.

 

 

 

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ СЛОВО С УТОЧНЕНИЕМ, КТО ВИНОВАТ

Пообижавшись и позлившись, следует признать, что человеку идет на пользу, когда его осаживают. Я больше не буду затрагивать лингвистику и культуру, а современному литератору, сам просветившись, даже подскажу великодушно и безвозмездно, как сделать произведение о Наташе и Соне еще более актуальным, показывая широкому читателю, что он, литератор, тоже в тренде, то есть шагает в ногу со временем: пусть девушки, весь гардероб пересмотрев, затянут на горле чокеры, вденут в уши каффы в дополнение к уже имеющемуся пирсингу носа, бровей, щек и языка, затем, взяв клатчи и надев лабутены или лоферы, пусть отправляются потусоваться на какой-либо хеппенинг.

От пререканий с современниками уклоняясь, пообщаюсь и поспорю с Николаем Васильевичем Гоголем. В начале очерка я вывел на сцену Чичикова вроде бы только для того, чтобы он назвал женскую одежду пренебрежительно бабьими тряпками. Меня привлекло, однако, не брюзжание мошенника — нашего героя, как величает его автор, — мне понадобились его восклицания по поводу прекрасного пола:

«Нет, <…> женщины, это такой предмет… — Здесь он и рукой махнул: — просто и говорить нечего! Поди-ка попробуй рассказать или передать все то, что бегает на их лицах <…>. Одни глаза их такое бесконечное государство, в которое заехал человек — и поминай как звали! Уж его оттуда ни крючком, ничем не вытащишь. Ну попробуй, например, рассказать один блеск их: влажный, бархатный, сахарный. <…> …так вот зацепит за сердце, да и поведет по всей душе, как будто смычком. Нет, просто не приберешь слова: галантёрная половина человеческого рода, да и ничего больше!»

Чичиковские восхищения я разделяю, но вычленяю из них только то, что относится к теме очерка, а именно прибратие слов. Прилагательное галантёрный поначалу кажется удачным и уместным использованием: одним махом нам обрисовали красочно все женское сословие. Но, вдумавшись, я не улавливаю смысл. Сравним: в другом произведении Гоголя, в «Ревизоре», мы слышали сетования Осипа, застрявшего в гостинице вместе с беспутным своим хозяином, Хлестаковым: мучаясь от голода, слуга вспоминает славные времена в Петербурге: «…жизнь тонкая и политичная: кеятры, собаки тебе танцуют, и все что хочешь. Разговаривает все на тонкой деликатности, что разве только дворянству уступит <…>. Галантерейное, черт возьми, обхождение! Невежливого слова никогда не услышишь, всякой тебе говорит „вы“».

Осип, выражаясь неграмотно, использует галантерейное вместо галантное, то есть изысканное, деликатное. А что имеет в виду Чичиков? Согласитесь, наш герой не считает отличительной женской чертой вежливость и учтивость. Галантными называют обычно мужчин — тех, которые обходительны и любезны в общении с прекрасным полом. Рассуждения Павла Ивановича относятся полностью к женщинам, они связаны с нарядами, в которых барышни и дамы щеголяли на губернском балу, так что, отказываясь от привязки к существительному галантность, я делаю вывод, что галантёрный является искажением, идущим от галантереи. Сегодня мы называем так мелкие вещи, которые служат дополнением к основной одежде: шарфы, перчатки, кошельки, сумочки, кружева, ленты, нитки, расчески… Что там еще? Современное использование отходит от того понимания, которое преобладало во времена Гоголя. Заглянув в академический «Словарь церковно-славянского и русского языка», мы не видим в нем, как ни странно, существительного галантность и прилагательного галантный, нет и галантереи, обнаруживается только прилагательное галантерейный со следующим объяснением: «Относящийся к мелочным дорогим изделиям, которые служат для щегольства».

На светском балу Чичиков узрел дамское щегольство. Блеск одеяний, за которым стоит дороговизна, наводит его на своеобразный вывод, который мы уже заслушивали: «Ведь известно, зачем берешь взятку и покривишь душой: для того, чтобы жене достать на шаль или на разные роброны…»

Николай Васильевич украсил художественное произведение словечком из жаргона лакеев и приказчиков, в чьих устах галантерейный превратилось в галантерный. Или вы считаете, что это не жаргонизм? И что здесь имеется в виду все-таки галантность? Полагаю, ваша уверенность основана на том, что означенное прилагательное встречалось вам в «Иллюстрированном словаре забытых и трудных слов из произведений русской литературы XVIII—XIX веков», где все примеры выбраны из нашей великой литературы, написанной на нашем могучем русском языке, и, веря тому, что напечатано, вы запомнили данное там определение: «Галантерный, ая, ое. Изысканно вежливый, любезный до слащавости». За сим следует нам знакомая цитата из «Мертвых душ». Других примеров по использованию, как я понимаю, во всей нашей великой литературе больше и не прибрать, то есть не найти. Означенный лакейский жаргонизм встречается только в восторженных восхвалениях Гоголя, высказать которые он предоставил мошеннику Чичикову.

Павел Иванович, точнее Николай Васильевич, считал женское сословие до слащавости любезным? Не думаю. Полагаю, он украсил свое произведение словцом, в смысл оного не вникая.

Боюсь, что я снова нарываюсь на одергивание, поэтому поспешно направляю ваше негодование на Гоголя, который сам признается — с извинением! — что обсуждаемая лексическая единица, то есть галантёрный, взята из уличного жаргона.

«Виноват! Кажется, из уст нашего героя излетело словцо, подмеченное на улице. Что ж делать? <…> …если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе. Вот каковы читатели высшего сословия, а за ними и все причитающие себя к высшему сословию!»

Что ж, подмечено мастерски: я имею в виду обезьянство русской знати, но в вопросе виновности Николай Васильевич поставил телегу или, если хотите, карету впереди лошади. В каком смысле? В таком: представители высшего общества выражались так, как им заблагорассудится, лакеи понимали и коверкали иностранные слова в силу своего разумения, народ на улице общался и общается так, как ему удобнее. По Гоголю, если писатель внедряет в свою книгу неграмотные высказывания, площадную брань, воровской жаргон и нецензурщину, винить следует не его, а тех, от кого он все перечисленное услышал?

Действия литератора, падкого на словесный мусор, уподоблю поведению неразумного садовника, который посыпает цветочную клумбу семенами сорной травы и в теплице, где выращиваются особо редкие и ранимые цветы, заводит грядку для бурьяна и чертополоха.