ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

КОНСТАНТИН АЗАДОВСКИЙ

Попытка соавторства

Мы дружили с середины 1970‑х, и многолетнее приятельское общение не раз подводило нас к идее о совместной публикации. Наши интересы пересекались, а то и полностью совпадали, и казалось, еще немного — и мы подготовим что-либо сообща. Такие порывы возникали у нас за долгие годы неоднократно. Первый опыт нашего сотрудничества относится к 2004—2005 годам. Редакция петербургского журнала «Всемирное слово» задумала выпустить «итальянский номер», и я пригласил Женю принять в нем участие. Радостно откликнувшись, Женя предложил очерк, посвященный переводчице Марии Ливеровской.
Он собирал о ней сведения еще в 1970‑е годы, кое-что публиковал^[1] и часто рассказывал о своих поисках — горячо, сбивчиво, увлеченно. (Женя всегда «увлекался» — сюжетами, именами, находками… Другим я его и не помню.)

Очерк получился удачный. Годами изучая жизнь этой яркой талантливой петербурженки, переложившей дантовскую «Vita nova» на русский язык (Самара, 1918), Женя по крупицам воссоздал образ той, «которую современники называли самой красивой и одаренной женщиной Петербурга, олицетворяющей собой особый тип личности, сформированный Серебряным веком».^[2]

Мы провели немало часов над текстом написанного им очерка — его пришлось редактировать. Женя чутко реагировал на замечания, никогда не обижался, готов был дотягивать, переписывать, переделывать… Я восхищался огромной проделанной им работой, но еще больше — его преданностью своей «героине», искренним страстным желанием вернуть из небытия ее имя. Он вдохновлялся, буквально жил ее образом, продолжал им гореть.

С моей стороны это была в тот раз всего-навсего редактура — никакого соавторства. О соавторстве речь зашла приблизительно в 2017—2018 годах, когда Жене удалось извлечь из американских архивов письма Глеба Струве и Владимира Вейдле. Он давно, еще в пору своего увлечения эпистолярным диалогом Г. П. Струве и В. В. Набокова^[3], интересовался этой перепиской и даже опубликовал из нее три письма (одно из них — автобиографическое письмо Г. П. Струве от 16 марта 1976 года, насыщенное ценнейшими сведениями).^[4]

Разумеется, это было непросто: получить, находясь в Петербурге, полный корпус переписки этих двух ярких деятелей русской эмигрантской культуры ХХ века. У Жени ушло на это несколько лет. Ему помогали знакомые и сочувствующие, среди них — сотрудники Гуверовского института в Стэнфорде и Бахметевского архива в Нью-Йорке. Женя изучал письма, оцифровывал их, раскладывал по датам, неизменно посвящая меня в подробности своих занятий. И не раз обращался ко мне с предложением о соавторстве. Я долгое время сомневался, отнекивался, ссылался на недостаток времени, договоры и обязательства, а главное — многотрудность предстоящей работы, требующей дополнительных разысканий в западных библиотеках и архивах.

Летом 2018 года Женя прислал мне длинное письмо, где в своей неповторимой эпистолярной манере вновь убеждал меня — на этот раз письменно — присоединиться к «проекту»:

«Дорогой Костя!

Труд наш благородный по освоению весьма значительной не столько по объему, сколь по содержанию корпус<а> взаимной переписки Глеба Струве и Владимира Вейдле, длившейся (с некоторыми перерывами) ровно 44 года (последнее сохранившееся его письмо к Вейдле было написано 6 июля 1979 года, но, по всей вероятности, осталось без ответа, ибо через месяц В. В. В. уже не стало), наконец-то закончен. И закончен, как сказал бы любой из героев Достоевского, „до нитки“… То есть: набран идеально рукописный машинописный текст обоих адресатов, сверено не единожды каждое набранное письмо с оригиналом (по сканам и ксероксам, присланным нашими добрыми бескорыстными коллегами — архивистами из Гувера и из Колумбийского университета), вся пунктуация и даже старая орфография (когда ее предпочитал Глеб Петрович, возможно, из-за отсутствия машинки с новым алфавитом или — из т<ак> н<азываемого> упрямства иль — как форма противления; гораздо реже — Вейдле); распознаны на 99 процентов иноязычные слова и выражения, названия книг, издательств и печатных изданий, а также названия — географические… <…>

Это была и твоя, Костя, мечта, теперь полный ажур, за который ручаюсь… И залогом тому — везенье. То есть мне вдруг несказанно повезло близко познакомиться и привлечь к этому, как говорят нынче, „проекту“ художника и дизайнера, отлично владеющего компьютерной версткой книг<,> — госпожу Фариду Садриеву. <…>

Теперь слово за тобой, дорогой Костя!!! То есть — вот тебе и карты в руки (я и Фарида — на подхвате, безусловно, и возьмем что-то на себя, а ты решишь, что взять — что оставить…)<.> Я только знаю, что ты сумеешь объяснить, не приглаживая „острые углы“ и всякую сумятицу и перемолвку этих Творцов со временем и пространством… <…>

И последнее, Костя! Мы намеренно открываем это послание к тебе Именным указателем (составлен Ф. Садриевой), дабы ты, глянув на него внимательно, убедился, насколько жива и разнообразна эта переписка. И это-то и позволит тебе отложить свои прежние сомнения в необходимости их опубликовать и снабдить своим собственным комментарием и вступительным очерком — ни в коем случае не откладывая других срочных дел…

Сроки нас не колышат».^[5]

На этот раз я дрогнул: перечитал тексты, присланные Женей, и ответил согласием. Закипела работа. Мы трудились с увлечением; помню наши еженедельные встречи в писательской лавке на Невском — в них неизменно участвовала Фарида; обменивались готовыми текстами, обсуждали детали. Уже были написаны первые примечания, сделаны запросы в западные архивы…

Но внезапно все рухнуло. Явилось неодолимое препятствие: российское и международное авторское право. В какой-то момент стало ясно: обойти те сложности, которые возникнут сразу же, как только мы начнем публиковать переписку, не удастся; это не в наших силах.

Соавторство расстроилось, едва начавшись.

* * *

Последнее наше — опять-таки несостоявшееся — сотрудничество касается документа, обнаруженного Женей в Национальной библиотеке Финляндии: письмо Ивана Шайковича к А. В. Игельстрему от 8 августа 1922 года. Я получил фотокопию этого письма от Жени осенью 2021 года — и не случайно: фигура Шайковича привлекала нас обоих в течение нескольких лет.

Все началось в нулевые годы. Однажды, вернувшись из очередного вояжа в Скандинавию, Женя сообщил мне, что в Отделе рукописей Королевской библиотеки в Стокгольме хранится архив сербского дипломата и поэта-переводчика И. С. Шайковича (1875—1948) и что в составе этого архива он видел множество писем Бальмонта. Связавшись с моим шведским другом и коллегой Магнусом Юнггреном, я попросил его заказать для меня копии бальмонтовских писем. Магнус откликнулся, и, получив письма, я стал их готовить к печати.^[6]

Об архиве Шайковича Женя знал от шведского слависта Свена Густавссона (1938—2013), профессора Уппсальского университета; они были дружны; приезжая в Швецию, Женя останавливался у своего «заботливого друга».^[7] Свен Густавссон был, насколько известно, первым, кто обратил внимание на стокгольмский архив Шайковича. С удивлением обнаружив в нем ряд документов, явно восходящих к архиву Корнея Чуковского, Густавссон рассказал о своей находке на страницах славистического научного журнала «Scando-Slavica».^[8] При этом шведский ученый открыто признался в том, что обстоятельства, при которых эти бумаги попали к Шайковичу, ему неизвестны:

«Каким образом эта часть архива К. Чуковского оказалась у проф<ессора> Шайковича, автору этих строк точно установить не удалось. Можно предположить, что письма эти хранились на даче писателя в Куоккале (ныне Репино) и что они пропали из его архива в дни революционных событий. Проф<ессор> Шайкович, крупный знаток русской литературы (в 1908—1915 гг. он занимал должность профессора сербского языка и литературы в Петербурге, позднее перешел на дипломатическую службу), мог приобрести эти материалы в Финляндии, где он после Первой мировой войны был дипломатическим представителем Югославии. Не исключена, однако, и другая возможность, а именно, что К. Чуковский сам хотел при каких-то обстоятельствах избавиться от этих в известной степени компрометирующих его писем. Ведь большинство авторов этих писем — люди, впоследствии оказавшиеся на стороне противников революции. Предположение о том, что К. Чуковский сам отдал кому-то эту часть своего архива<,>  тем более вероятно потому, что писатель сохранил другие материалы того же периода».^[9]

Свен Густавссон угадал лишь отчасти. Удивительная судьба архива Чуковского прояснится позднее, когда откроются его дневники. Посетив в январе 1925 года — после семилетнего перерыва! — свой дом в Куоккале, встретившись и поговорив с Ильей Репиным, а затем, уже в Гельсингфорсе, с Шайковичем, Чуковский рассказал о судьбе той части своего архива, что осталась без присмотра в его загородном доме после закрытия российско-финской границы.^[10]

Публикуемое ниже письмо Шайковича, обнаруженное Женей Белодубровским, — ценное дополнение к дневниковым записям Чуковского.

Иван Степанович Шайкович, многолетний житель Куоккалы, где он обосновался еще в 1900‑е годы, сосед Чуковского, Репина и др., действительно оказался по стечению обстоятельств причастным к спасению архива Чуковского. Личность и биография этого сербского дипломата, глубоко пустившего корни в российскую почву, продолжали интересовать Женю буквально до конца жизни. Полагаю, что ему в первую очередь хотелось разобраться в той загадочной истории, которую поведал Свен Густавссон. Регулярно встречаясь с Женей в нулевые годы, мы вновь и вновь возвращались к Шайковичу, делились друг с другом результатами наших поисков. На память о том времени Женя преподнес мне 14 сентября 2011 года, в день моего юбилея, редкую книгу: сборник стихов Ивана Шайковича (с автографом автора!).^[11] Этот щедрый дар до сих пор украшает мою домашнюю библиотеку.

Осенью 2021 года, вернувшись из Финляндии, Женя сообщил, что нашел «потрясающее» письмо Шайковича. «К кому?» — спросил я. В ответ Женя прислал мне полный текст письма Шайковича к А. В. Игельстрему^[12], члену Финляндского академического комитета помощи русским ученым, созданного в мае 1921 года при Хельсинкском университете.^[13]

Прочитав полученное от Жени письмо, я подумал, что при всей своей занимательности оно вряд ли заслуживает публикации: ведь почти всё, о чем сообщал Шайкович Игельстрему, перекликалось или полностью совпадало с записями в дневнике Чуковского, сделанными в январе—феврале 1925 года.^[14] Женя, однако, не оставлял мысль о публикации, сызнова предлагая мне «поучаствовать». Время от времени мы возвращались к этой теме, обсуждали частности, дискутировали; однако работа так и не состоялась. И меня и Женю постоянно отвлекали другие сюжеты, а кроме того, мне кажется, Женя в конце концов согласился, что на фоне дневниковых записей Чуковского от января—февраля 1925 года письмо Шайковича Игельстрему от 8 августа 1922 года теряет свою новизну.

Когда Жени не стало (он умер 2 октября 2025 года в возрасте 84 лет), я вспомнил об этом письме и подумал о том, что следует его все же опубликовать. Да, по своему содержанию этот документ покрывается записями Чуковского, но он оригинален и колоритен. Рано или поздно, размышлял я, кто-нибудь обратит на него внимание, скопирует его и подготовит к печати. И первопубликатором окажется в конце концов не первооткрыватель, а другой исследователь. Несправедливо! Нет, Женина находка не должна затеряться!

Рассуждая таким образом, я рискнул взять на себя оформление этой публикации — в память об ушедшем друге.

Сознавая, что для публикации письма Шайковича потребуются дополнительные сведения, я обратился за помощью к финским коллегам и получил от них необходимые разъяснения, шифры и, кроме того, несколько новых документов, относящихся к отправке архива Чуковского из Куоккалы в Хельсинки. В результате сложилась публикуемая ниже подборка.

Письмо Шайковича к Игельстрему, написанное в оригинале по-русски, не свободно от языковых погрешностей (Шайкович превосходно владел русским языком, но все же не в совершенстве). Такого рода неточности, допущенные автором письма, отмечены многоточием в угловых скобках.

За ценную консультацию и помощь выражаю искреннюю благодарность славистам Хельсинкского университета Геннадию Обатнину и Томи Хуттунену.

ИГЕЛЬСТРЕМ — ШАЙКОВИЧУ^[15]

28 июля 1922. Гельсингфорс

Копия

Милостивый Государь

Иван Степанович,

От имени нашей Комиссии и по ее поручению обращаюсь к Вам с просьбой не отказаться собрать рукописи и письма писателя Чуковского и выслать их на хранение в Гельсингфорс в Библиотеку Университета, Русский отдел (Helsingfors Nikolaigatan 5 Universit. Bibliotek, ryska afdelningen^[16]). Что касается книг, то просим их временно оставить у себя до указаний из Гельсингфорса.

Работы по пересылке, упаковке и составлению списка благоволите указать в счете и прислать таковой для оплаты.

Заранее благодаря Вас за хлопоты. Прошу принять уверение в совершенном уважении

А. В. Игельстрем

Член Комиссии

Профессору

И. С. Шайковичу

Куоккала^[17]

ШАЙКОВИЧ — ИГЕЛЬСТРЕМУ

В Университетскую Финскую Комиссию

для помощи ученым

Гельсингфорс

На основании письма члена Комиссии г-на А. В. Игельстрема от 28 июля с. г. я обратился к местной полицейской власти для содействия при увозке рукописей, писем и книг из квартиры К. И. Чуковского. Квартира оказалась совершенно разгромленной: двери открыты, окна выбиты, мебель почти вся вывезена, а оставшаяся поломана и разорвана; рукописи представляли груду мусора, в котором были и битые тарелки, стекла, тряпки и т. д. Книг оказалось очень немного на одной полке. Найдя квартиру в таком состоянии, я попросил присутствующего представителя власти пригласить ближайших соседей для объяснения, кто и когда разгромил квартиру. После отъезда из Финляндии г-на Чуковского в его квартире был полный порядок, пока ключ от квартиры находился у Колари^[18]. Но через некоторое время явился к ним некто Николай Александрович Черный Перевертанный^[19] и заявил, что ему поручено г-ном Чуковским наблюдать за имуществом, и потребовал ключ. Получив ключ, Черный на нескольких возах вывез из квартиры мебель и продал ее, также перевез к себе на квартиру книги и часть рукописей.^[20]

Получив такое разъяснение, я обратился к местной полиции с просьбою допросить г-на Черного. Черный был допрошен в моем присутствии. Он заявил следующее: у его есть доверенность г. Чуковского, на основании которой он, Черный, может распоряжаться с имуществом (так! — К. А.) Чуковского как со своим собственным. Черный признает, что квартира, когда он, Черный, получил от Колари ключ, была в полной исправности, но за разгром он не виноват. Он также признал, что он продал обстановку квартирную и что вывез книги и рукописи, «которые, по его мнению, имели ценность». Книги и рукописи он сдал на хранение художнику Илье Ефимовичу Репину. Господин Комиссар нашел, что доверенность г. Чуковского на имя Черного законная, и освободил его, Черного, от ответственности.

Мне ничего другое (так! — К. А.) не оставалось, как уложить весь мусор и остаток книг в ящики и перевезти для разборки к себе домой. После трехдневной работы мне удалось выбрать из мусора один ящик писем и рукописей, что мною и было отправлено по адресу: Helsingfors, Universit. Bibliotek, ryska abdelning (так! — К. А.).

Перед отъездом г-на Черного в Германию я с ним говорил и спросил его, почему он допустил, чтобы квартира г. Чуковского была разгромлена и чтобы таким образом пропала, может быть, большая литературная ценность. Черный мне цинически ответил: «Черт с ним<,> с большевиком! Буду я охранять имущество большевика!» На мое замечание, что тут не идет речь о большевике, а о несомненной литературной ценности, которую надо было сохранить для русского народа, Черный мне сказал, что то, что ценное, он сохранил и он это передаст И. Е. Репину.

Я затем обратился к И. Е. Репину, который передал мне книги г. Чуковского и один небольшой ящик, в котором, по словам Черного, должны были храниться ценные рукописи. И. Е. Репин заявил мне, что он от Черного получил книги без списков и что не знает, что находится в ящике. Все полученное от г. Репина я перевез на свою квартиру.

По вскрытии ящика оказались в нем семейные фотографии г. Чуковского, некоторые письма и рукописи Репина, газеты и журнальн<ые> вырезки из газет. Фотографии я оставил у себя, а остальное, т. е. рукописи и письма<,> отправил с остальными рукописями в Гельсингфорс.

При собирании рукописей и писем из мусора мне попались несколько листков, писан<н>ые рукою В. Розанова. Я это посылаю при сем письме.

Книги г-на Чуковского будут находиться у меня в полной сохранности; я намереваюсь привести их в порядок и составить список.

Денежных расходов по упаковке и перевозке было 43 S. M.^[21]

С совершенным почтением, готовый к услугам

Проф. Dr. Иван С. Шайкович

Куоккала

8. VIII. 1922 г.

P. S. Сегодня отправил в Библиотеку еще небольшой пакет рукописей, дополнительно найденных мною между газетами г. Чуковского.

И. Ш.

ИГЕЛЬСТРЕМ — ШАЙКОВИЧУ

Копия

16 авг<уста> 1922,

Гельсингфорс

Милост<ивый> Госуд<арь>

Иван Степанович,

Мы получили присланный Вами ящик с рукописями и письмами писателя К. И. Чуковского, каковой ящик будет храниться в Университ<етской> библиотеке (русский отдел).

Комиссия приносит Вам искреннюю благодарность за Ваши хлопоты.

Израсходованные Вами деньги всего (? — К. А.) — 43! — высылаем почтовым переводом.

Примите уверение в совершенном уважении

А. Игельстрем,

член Комиссии

Сопоставляя текст этой переписки с дневником Чуковского, мы можем наконец восстановить картину событий и дать окончательный ответ на вопрос, занимавший Свена Густавссона в середине 1970‑х годов: каким образом архив Чуковского оказался в Стокгольме?

Расставшись в 1918 году со своим домом в Куоккале, Чуковский долгое время ничего не знал о судьбе оставшегося там имущества. Сведения, которые до него доходили, были обрывочными и, как правило, недостоверными. «Мне грустно, что мои книги и бумаги погибли», — писал он, например, И. Е. Репину в декабре 1921 года.^[22] О том, что произошло в действительности, он узнал, видимо, лишь в январе 1925 года во время своего пребывания в Куоккале.

Что касается И. С. Шайковича, то он оставался в Куоккале вместе со своей семьей еще несколько лет. Назначенный в 1924 году сербским посланником в Финляндии, он переселился в Гельсингфорс. В конце января 1925 года он встретился там с Чуковским, прибывшим в столицу Финляндии после трех дней, проведенных в Куоккале, и передал ему то, что получил от Репина: ящик с фотографиями, пакет с рукописями и книги.

«Утром позвонил Шайкович, — записал Чуковский 29 января. — Я пришел к нему, взял у него клад — фотографии своих детей, свои, Репина, Волынского, Брюсова, Леонида Андреева, все забытое, с чем кровно связана вся моя жизнь. Я взял эти реликвии — и домой в Hospiz — и просидел над ними часа два, вспоминая, грустя, волнуясь. Вылезло, как из ямы, былое и зачеркнуло собою все настоящее».^[23]

В тот же день вместе с Шайковичем Чуковский отправился в Русскую библиотеку (в 1925 году она уже именовалась Славянской), где познакомился с Игельстремом и другими славистами. Здесь он увидел наконец ту часть архива, которую Шайкович отправил Игельстрему 8 августа 1922 года. «Сижу 5‑й день, разбираю свои бумаги — свою переписку за время от 1898—1917 гг., — записывает Чуковский 3 февраля. — Наткнулся на ужасные, забытые вещи». Писатель признается, что читать некоторые письма, относящиеся к раннему (одесскому) периоду его жизни, ему было «особенно мучительно» и он их «порвал». Фальшивыми показались ему и другие собственные письма, «за исключением некот<орых> писем к жене».^[24]

То немногое, что не подлежало уничтожению, Чуковский увез в Россию. Впрочем, нельзя исключить, что какие-то из бумаг он оставил в Гельсингфорсе — у Шайковича или в Славянской библиотеке.

После начала Второй мировой войны Шайкович, сохраняя свой дипломатический статус, перебрался в Швецию; преподавал одно время в Уппсальском университете, которому завещал свою уникальную библиотеку. Умер в Стокгольме. Вдова передала его архив (вместе с бумагами Чуковского) в Королевскую библиотеку, где он и пролежал до тех пор, пока его не обнаружил Свен Густавссон…

1. См.: Белодубровский Е. Б. М. И. Ливеровская // Дантовские чтения. 1976. М., 1976. С. 119—131. См. также: Белодубровский Е. Выпрямительный вздох <об А. А. Ливеровском, сыне М. И. Ливеровской> // Non multa, sed multum, или Радости и страсти литературного старателя: К 75‑летию Евгения Борисовича Белодубровского. СПб., 2016. С. 9—64.

2. Белодубровский Е. Мария Ливеровская (Краткий очерк жизни и творчества) // Всемирное слово. 2005. № 17/18. С. 124.

3. См.: Письма В. В. Набокова к Г. П. Струве. 1925—1931. Часть первая / Публ. Е. Б. Белодубровского и А. А. Долинина, вступ. заметка и коммент. А. А. Долинина // Звезда. 2003. № 11. С. 115—150; Письма В. В. Набокова к Г. П. Струве. Часть вторая (1931—1935) / Публ. Е. Б. Белодубровского и А. А. Долинина, коммент. А. А. Долинина // Звезда. 2004. № 4. С. 139—163.

4. См.: «Откликаюсь фрагментами из собственной биографии…» Эпизод переписки Г. П. Струве и В. В. Вейдле / Публ., подг. текста, предисл. и коммент. Е. Б. Белодубровского // Новый мир. 2002. № 9. С. 133—142.

5. Электронное письмо от 20 июля 2018.

6. См.: Письма К. Д. Бальмонта к И. С. Шайковичу // Русская литература. 2017. № 4. С. 70—112; 2018. № 4. С. 159—190; 2019. № 4. С. 166—190.

7. Белодубровский Е. Фюзеляж бабочки. Памятная книжка-словарь. Неоднозначные очертания и контуры. СПб., 2025. С. 49.

8. Густавссон С. Архивные находки. Письма из архива К. И. Чуковского в Стокгольме // Scando-Slavica. 1971. T. 17. P. 45—53 (на рус. яз.).

9. Там же. P. 45—46.

10. См.: Чуковский К. Дневник: 1901—1929 / Подг. текста и коммент. Е. Ц. Чуковской, вступ. ст. В. А. Каверина. М., 1991. С. 304—324. То же: Чуковский К. Собрание сочинений. В 15 т. Т. 12: Дневник (1922—1935) / Сост., подг. текста и коммент. Е. Чуковской. М., 2006. С. 188—211.

11. Шайкович И. С. Моя Мария. Стихи. В собственном переводе с сербского. Гельсингфорс, 1932. (Издание кружка «Мать-земля»).

12. Андрей Викторович Игельстрем (Игельстрём, Игельстром, Игельстрим; 1860—1927) — публицист, преподавал русский язык и литературу в учебных учреждениях Хельсинки, первый официальный директор Русской (с 1924 — Славянской) библиотеки Хельсинкского университета.

13. Инициатором создания этого Комитета (он также именовался Комиссией) был А. В. Игельстрем; в него входили ведущие финские слависты, профессора Хельсинкского университета В. Й. Мансикка и И. Ю. Миккола. Председателем стал бывший ректор университета профессор Вальдемар Руин. Опираясь на поддержку М. Горького и созданной им в 1920 Комиссии по улучшению быта ученых (КУБУ), члены Финляндского комитета доставляли в Петроград продукты и контролировали их распределение (так, в мае 1921 Петроград посетили А. Игельстрем и В. Й. Мансикка). См. подробнее: Исаков С. Г. М. Горький, КУБУ и Финляндский университетский комитет помощи русским ученым // Studia Slavica Finlandensia. 1985. T. 2. S. 49—80.

14. В начале 1925 Чуковский добился разрешения на поездку в Финляндию; он посетил Куоккалу, где встретился с Репиным, посетил и собственный дом, обнаружив в нем остатки своего имущества, а затем провел неделю в Гельсингфорсе.

15. Написано на бланке Комиссии. В левом верхнем углу: «Commission universitaire finlandaise de secours aux savants russes».

16. Гельсингфорс, Николаевская, 5, Университ<етская> библиотека, Русский отдел (швед.).

17. Национальная библиотека Финляндии (Хельсинки). Шифр: Sl. Ms. K‑80.1 (фонд КУБУ). Там же и под тем же шифром хранятся два других (публикуемых далее) документа.

18. Мария Васильевна Колари (Коллари, Колляри) — жительница Куоккалы.

19. Н. А. Перевертанный-Черный — житель Куоккалы. Его портрет набросан Чуковским в дневниковой записи от 25 января 1925:

«Окончил Петербургский университет вместе с Блоком. Юрист. Красавец, с удивительным пробором. <…> Чувствовалась культура, „порода“ и проч. Когда я познакомился с ним, это оказался лентяй, паразит, ничего не читающий, равнодушный ко всему на свете, — кроме своего автомобиля, ногтей и пробора — живущий на средства своей жены — человек самовлюбленный, неинтересный, тупой, но как будто добродушный. <…> Своим новым знакомым он говорил, что он — граф» (Чуковский К. Дневник: 1901—1929. С. 312—313).

20. Ср. в дневнике Чуковского: «…он выманул (так! — К. А.) у меня доверенность на право распоряжения моими вещами и продал всю мою обстановку за 11 тысяч марок, чем и покрыл свои расходы на лечение и похороны обожаемой суки» (Там же. С. 313).

21. Suomen markka (фин.) — финских марок.

22. Чуковский К. Собрание сочинений. В 14 т. Т. 14: Письма. 1903—1925. М., 2008. С. 484.

23. Чуковский К. Дневник: 1901—1929. С. 321.

24. Там же. С. 322, 323.