ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

Елена Невзглядова

Печаль

Откуда же эта печаль, Диотима?

Борис Пастернак

1

Эта печаль от жизни. Жизнь печальна хотя бы потому, что конечна. Она не может обойтись без печали, и дело не только в печальных событиях, которые всегда готовы посетить человека, а дело в самом человеке, в его душе. Если душа не знает о печали, она мертва. Наверное, поэтому настоящая литература всегда печальна. Да, настоящая литература печальна. Наш Монтень — Толстой — говорил, что он «промокаем для неприятного», мрачность Достоевского позволяет назвать его нашим Паскалем. Чеховские рассказы-повести печальны. А смех Гоголя — смех сквозь слезы.

Печаль — непростое чувство, и она может быть очень разной. Ближе всего к ней из отрицательных эмоций грусть. Но грусть более узкое понятие, более конкретное, что ли, печаль шире. Грустят обычно по какому-то поводу, а печальным можно быть без причины. Печаль располагается где-то между унынием и тоской. Она лучше уныния и, кажется, лучше тоски. Хотя тоска тоже бывает разной. «Тоска белого камня», «Тоска вокзала», «Тоска возврата», «Тоска кануна», «Тоска мимолетности» — Анненский специалист по тоске, и можно по его стихам увидеть разницу между тоской и печалью. Тоска как бы сосет грудь, печаль ее обнимает.

Трудно не согласиться с известной максимой: «Во многой мудрости много печали». Глубокая мысль — всегда печальная мысль, печаль одной природы с мыслью, «задумчивость ее подруга». Печаль и тоска часто служат катализатором творческого процесса. «Печален я: со мною друга нет…» — писал Пушкин в период творческого подъема, когда была написана трагедия «Борис Годунов».

Ходасевич сказал о Георгии Иванове, что несчастье ему может помочь стать большим поэтом, так это и случилось. Но Пушкин писал: «Говорят, что несчастие хорошая школа; может быть. Но счастие есть лучший университет», — и это тоже верно. Счастье способствует подъему духа. И чистая печаль тоже, это плодоносящее чувство, и прекрасное литературное произведение почти всегда печально.

Даже такое светлое произведение Толстого, как «Детство. Отрочество. Юность», оставляет грустное чувство, оттого что большой жизненный опыт включает в себя печаль. То же можно сказать о «Войне и мире», несмотря на оптимистический эпилог, который как раз своим наивным оптимизмом как-то не подходит к роману. К роману, в котором так много сказано о войне, о смерти, о Боге, о любви. Вспомним несколько основных моментов романа: разговор князя Андрея с Пьером на пароме; раненого князя Андрея на Аустер­лицком поле под высоким, в облаках, как бы говорящим с ним небом; князя Николая Андреевича Болконского с его скверным характером, мучившего княжну Марью; смерть Пети Ростова; увлечение Пьера масонством и пребывание в плену; Наташу, готовую бежать из отчего дома с Анатолем Курагиным… Все это окрашено печалью. Какое печальное недоразумение влюбленность Наташи в безмозглого красавца Курагина! И как это между тем, к сожалению, понятно.

Пройдемся по лучшим романам ХХ века, чтобы убедиться в их неотра­зимой печали.

Пруст. «В поисках утраченного времени». Здесь само название говорит о печали, и к этому как-то нечего добавить.

Не называю и «Анну Каренину» — печаль этого романа очевидна.

Начнем с Томаса Манна, с «Волшебной горы». Разве не печальна жизнь в этом благоустроенном санатории, где время как бы остановлено, но и бежит с непонятной скоростью? Печальны любовь Ганса Касторпа, близость к смерти (вспомним внутренний портрет Клавдии Шоша, ее рентгеновский снимок, который хранил у себя Ганс) и его молодое, жадное ученичество при таких разных учителях — Нафте и Сеттембрини, сражающихся друг с другом за его душу. Тревожны и печальны спиритические опыты доктора Кроковского, на которых замешана мистическая подоплека романа. Страшно и печально для Касторпа явление умершего брата, а для читателя — призрачное пребывание на этой глубокомысленной и грозящей смертью волшебной горе.

Один из лучших, если не лучший роман о любви — «Прощай, оружие!» Хемингуэя. Вспомним символический разговор о дожде:

«— Ты в самом деле боишься дождя?

— Когда я с тобой, нет.

— Почему ты боишься?

— Не знаю.

— Скажи.

— Не заставляй меня.

— Скажи.

— Нет.

— Скажи.

— Ну, хорошо. Я боюсь дождя, потому что иногда мне кажется, что я умру в дождь.

— Что ты!

— А иногда мне кажется, что ты умрешь.

— Вот это больше похоже на правду.

— Вовсе нет, милый. Потому что я могу тебя уберечь. Я знаю, что могу. Но себе ничем не поможешь».

И она в самом деле умирает в дождь. Мотив дождя повторяется и переходит из страницы в страницу. Последняя фраза романа: «…пошел к себе в отель под дождем» (перевод Е. Калашниковой). Этот дождь в конце производит неотразимое действие, так что заимствовался, практически переписывался несколькими писателями позже Хемингуэя (Марек Хласко, Довлатов и др.).

Пронзительно печальная и к тому же чудесно смешная проза — «Теат­ральный роман» Булгакова. Он не окончен, кажется, просто потому, что исчерпал всю глубину печали бедного автора пьесы. Но как это вместе с тем смешно! Чего стоят рассказы о Париже («кусочки Парижа») в устах Измаила Александровича. А репетиция пьесы под руководством Ивана Васильевича, когда героиня должна спокойно произнести одно слово «зарево», а вся труппа по очереди выбегает на сцену и с выражением выкрикивает какие-то слова и фразы по поводу вечернего освещения, которых нет в тексте. Комична подспудная вражда двух режиссеров — Ивана Васильевича и Аристарха Платоновича. И все это окутано лирической печалью. Юмор замечательно сочетается с этой эмоцией.

Роман Бунина «Жизнь Арсеньева» печален, потому что в нем молодая, неопределившаяся, ищущая жизнь изобилует иллюзиями и ошибками. «Люди совсем не одинаково чувствительны к смерти, — говорит Бунин. — Есть люди, что весь век живут под ее знаком, с младенчества имеют обостренное чувство смерти (чаще всего в силу столь же обостренного чувства жизни). <…> Вот к подобным людям принадлежу и я». Обостренное чувство жизни вкупе с обостренным чувством смерти определяло мироощущение Бунина и его автобиографического героя. А значит, светлая печаль была его эмоциональным фоном.

Жестокая печаль наполняет романы Гамсуна, в которых два любящих человека мучают друг друга и разрушают свою жизнь, уничтожая любовь упорной любовной враждой.

Один из самых значительных романов ХХ века — роман Грэма Грина «Суть дела». Это роман о сострадании, о жалости. Жалость — родная сестра печали, и она может быть очень сильным, пронзительным чувством. Герой Грина полицейский Скоби испытывает сострадание ко всему живому. Жалость — его крест: «Если бы мы все знали досконально, <…> мы бы, верно, испытывали жалость даже к планетам», — думает он. Но сам Грин впоследствии несколько изменил отношение к этой эмоции и, считая, что человек не должен брать на себя чувство, приличествующее Богу, упрекал своего героя в высокомерии. Думаю, что напрасно. Скоби очень человечен, и его драма понятна читателю: он не мог сделать выбор между двумя связанными с ним женщинами. И не мог обмануть своего Бога, в которого бесконечно верил. Единственным выходом для него было самоубийство. Роман этот глубоко печален.

Не могу не вспомнить замечательную новеллу Генри Джеймса «Письма Асперна». Герой ее, историк литературы, филолог, охотится за любовными письмами великого поэта прошлого века Джеффри Асперна, которые хранит у себя его бывшая любовь, ныне древняя старуха, живущая в Венеции со своей племянницей мисс Тиной. Старуха скрывает драгоценные письма. Филолог завязывает отношения с мисс Тиной, которая влюбляется в него. Замечательны диалоги этих действующих лиц, в них так живо проявлены характеры! Когда старуха умирает, мисс Тина простодушно говорит, что отдала бы ему письма, «будь вы не чужим». Герой сначала не понимает, что она ему предлагает, а поняв, бежит от нее. Но стремление получить драгоценные листки так велико, что он возвращается с намерением сделать предложение — и тут выясняется, что мисс Тина сожгла все письма, все до одного, «листок за листком». Прелестна эта стареющая девушка, симпатичен филолог, страстно желающий получить письма своего божества, очаровательны виды Венеции, на фоне которых протекает это волнующее действие. И печален конец: мисс Тина остается одна, герой не получает желаемого.

«Моя жизнь» Чехова — скорее повесть, чем рассказ. Она вдвойне печальна, оттого что написана от первого лица. Герой ее живет в провинциальном городе, о котором сказано, что, если бы он внезапно провалился куда-то, никто бы этого не заметил. Герой — молодой человек, не желающий служить чиновником, переписывать никому не нужные канцелярские бумаги. Чтобы быть независимым, он становится маляром. Он одинок, порвал со своей средой, к которой принадлежал по рождению, его оставила жена; на его попечении находится ребенок, дочь умершей сестры; работу он делит со старым маляром Редькой, который к месту и не к месту изъясняется малопонятными поговорками. Более печальную судьбу для умного, восприимчивого человека трудно себе представить. Это одно из самых печальных чеховских произведений.

Трифонов — наш советский Чехов. Его «Другая жизнь» повествует о жизни женщины в советских условиях: одной семьей с матерью мужа, со свекровью. Такая жизнь, мягко говоря, неудобна. Муж умирает, и героиня живет воспоминаниями об их общей — другой не дано — жизни. И все эти воспоминания тяжелы. Возможно, повесть называется «Другая жизнь» потому, что в самом конце автор показывает немолодую героиню, трудности жизни которой разделяет с ней ее пожилой друг — с ним у нее наступает другая жизнь. А может быть, Трифонов предлагает читателю рассмотреть «другую» для него жизнь.

Есть один роман, как будто избежавший печали, — «Дар» Набокова. Это роман о счастье. Но и в нем, несмотря на счастливый творческий дар и счастливую любовь, есть место для печали: эмигрантская жизнь вдали от обожаемой родины, в съемной комнате чужой квартиры. Роман этот печален, потому что прекрасен. Нам сказано: «Прекрасное должно быть величаво…», но, видимо, должно быть и печально.

2

Какими только оттенками не обладает печаль! Она может быть унылой, мрачной, раздраженной, отчаянной, темной, легкой, светлой, сладкой, даже радостной: «Радость — Страданье одно». В музыке печаль и радость пребывают слитно, «Мелодией одной звучат печаль и радость…». И точно так же в поэзии. Только оттенки разные. У Пушкина она светлая, у Баратынского глубокая и темная, у Фета скорее радостная, у Лермонтова пронзительная.

Баратынский, пожалуй, самый печальный поэт.

И на челе печали след

Судьбы рука запечатлела.

И все-таки даже в его «Осени» звучит какая-то торжественно-радостная нота, обусловленная ритмом, размером и рифмой. Кто-то сказал о Пушкине: трагический мажор. Это больше подходит к Баратынскому:

Царь небес! успокой

Дух болезненный мой!

Заблуждений земли

Мне забвенье пошли,

И на строгий Твой рай

Силы сердцу подай.

Поистине трагический мажор.

«Печальный демон, дух изгнанья» — двойник Лермонтова. Его мелодии звучат пронзительной грустью:

Я, Матерь Божия, ныне с молитвою

Пред твоим образом, ярким сиянием,

Не о спасении, не перед битвою,

Не с благодарностью иль с покаянием,

Не за свою молю душу пустынную,

За душу странника в свете безродного…

Глубокая печаль пронизывает строки Тютчева. Тютчев, так же как Баратынский, поэт печали.

Так грустно тлится жизнь моя

И с каждым днем уходит дымом,

Так постепенно гасну я

В однообразье нестерпимом!..

Это не было минутным настроением, и печаль у него связана с мыслью. Вспомним «Через ливонские я проезжал поля…», «Есть в светлости осенних вечеров…», «Я лютеран люблю богослуженье…», «О чем ты воешь, ветр ночной?..», наконец, «Как сладко дремлет сад темнозеленый…», которое кончается словами:

Откуда он, сей гул непостижимый?..

Иль смертных дум, освобожденных сном,

Мир бестелесный, слышный, но незримый,

Теперь роится в хаосе ночном?..

Эта мысль по поводу едва слышного гула над спящим городом так неожиданна и так прекрасна, что воспринимается с радостью. Прекрасные стихи, как бы ни были печальны, всегда дарят радость. Как минор в музыке.

Фет совсем другой. У него радость так и плещется почти во всех лучших стихах. «И, содрогаясь, я пою», — признается он.

И снится мне, что ты встала из гроба

Такой же, какой ты с земли отлетела,

И снится, снится: мы молоды оба,

И ты взглянула, как прежде глядела.

«Нет старческих и юношеских снов», — уверяет Фет. Чайковский говорил о Фете, что этот поэт напоминает ему Бетховена, а не Пушкина или Гёте, так он музыкален в своих лучших стихах.

Так же музыкален Блок. А врожденно печален — как Тютчев. Есть в напевах его «роковая о гибели весть». «В печальном веселье встречаю весну», — писал он еще в 1904 году двадцатичетырехлетним; «Всё, всё обман, седым туманом / Ползет печаль угрюмых мест» — 1909 год; «Как тяжело ходить среди людей / И притворяться непогибшим, / И об игре трагической страстей / Повествовать еще не жившим» — 1910 год; «Неужели и жизнь отшумела, / Отшумела, как платье твое?» — 1916-й.

Как часто плачем — вы и я —

Над жалкой жизнию своей!

О, если б знали вы, друзья,

Холод и мрак грядущих дней!

Один из самых печальных поэтов — Георгий Иванов. Исследователь (Андрей Арьев) установил, что слово «печаль» в его стихах упоминается 64 раза. «Печален мир. Всё суета и проза». Почти цитата из Екклесиаста.

И все-таки печаль в стихах соседствует, нет, лучше сказать, сливается с радостью. «Мелодией одной звучат печаль и радость…» Самые мрачные стихи дарят радость, но и самые радостные — печальны.

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Все мгновенно, все пройдет;

Что пройдет, то будет мило.

В этих утешениях есть печаль (несмотря на бодрый четырехстопный хорей). Настоящие стихи мелодичны, и их речевая мелодия музыкальна, то есть в ней звучит и печаль и радость.

И еще хочется сказать: где есть любовь, там есть и печаль. Печаль — ее сестра. Она может стоять в отдалении, но ее родственное присутствие ощущается. Как бы радостны ни были стихи о любви, печальной ноты им не избежать. Не избежать — и не надо. С этой нотой они еще прекрасней.

Вообще, кажется, что печаль в литературе — и в прозе и в стихах — увеличивается со временем. «…Как вино — печаль минувших дней» становится «чем ста`ре, тем сильней».

Есть люди, находящиеся во власти печали, для них печаль — естественное состояние, беспричинная печаль. Их не надо путать с унылыми или мрачными людьми. Часто они способны к творчеству. Более того, думаю, что большие писатели в большинстве своем — печальные люди. Поэты — почти все, за исключением Пушкина, Мандельштама и Пастернака. Мандельштам был веселым человеком по характеру, а книгу свою назвал «Tristia». Толстой был печальным человеком. Гоголь говорил, что пишет для того, чтобы заглушить свою тоску. Чехов и Булгаков не были печальными, но произведения их печальны. Печальны, потому что прекрасны.

«Печаль» — красивое слово, и его любят поэты. Но в обыденной жизни оно почти не встречается, стало литературным, поэтическим. Никто не скажет о себе: «Я печален». А вопрос «Что ты так печален?» имеет иронический оттенок. Из спонтанной устной речи «печаль» ушла. Мир обновляется, перерождается, технический прогресс меняет его социальное устройство, человек в XXI веке не совсем тот, что был в XIX, сам язык претерпевает изменения, все меняется, но печаль не вынуть из души: какие бы ни были социальные и технические усовершенствования, она вечна, пока на земле есть человеческая жизнь, и в поэзии ей, полагаю, предстоит долгая жизнь — «…Доколь в подлунном мире / Жив будет хоть один пиит».