МЕМУАРЫ XX ВЕКА

Юрий ВИНОГРАДОВ, Игорь ШАУБ

Поэт В. А. Пяст в воспоминаниях О. В. Яфа

Ольга Викторовна Яфа (Синакевич) является автором замечательных мемуаров «Жили-были», в которых описан, по существу, весь ее жизненный путь (1876—1963?), порой весьма трагичный. Мемуары, состоящие из многих тетрадей, хранятся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки в фонде И. А. и Н. И. Второвых (ОР РНБ. Ф. 163). К сожалению, эти любопытнейшие документы до сих пор не изучены, да и биографию Ольги Викторовны еще предстоит написать. Пока же ее жизненный путь известен в самых общих чертах (Сухомлинова, 2015; Барыкина, 2025), точно не выяснен даже год смерти этой выдающейся женщины. Матерью Ольги Викторовны была Софья Николаевна Второва, отцом — учитель музыки Виктор Федорович (Виктор Генрих) Яфа. Он умер, когда дочке не исполнилось и двух лет, поэтому девочку воспитывали мать и бабушки. О. В. Яфа окончила Стоюнинскую гимназию, а затем хотела заниматься искусством, но судьба распорядилась так, что она избрала для себя педагогическую стезю.

В 1929 году О. В. Яфа была арестована по делу религиозно-философского кружка «Воскресенье», во главе которого стоял А. А. Мейер, и приговорена к трем годам концлагеря (Флиге, Даниэль, 2006. С. 187, 190, 199). Поначалу свой срок она отбывала в Соловецком лагере особого назначения (СЛОН). Впечатления от пребывания там О. В. Яфа воплотила в серии рассказов и небольшой повести. Эти произведения, объединенные под названием «Авгуровы острова», уже опубликованы (Второва-Яфа, 2004).

Всего срока заключения на Соловках О. В. Яфа не отбыла и в начале 1931 года вместе с подругой по несчастью В. Ф. Штейн (о ней см.: Пивкин, 2002) была отправлена в ссылку в г. Кадников Вологодской области. Надо признать, что жизнь в ссылке сильно отличалась от лагерной: в ней было несравнимо больше свободы. В Кадникове можно было снимать жилье у местных жителей, без конвоя передвигаться по городу и т. д. Правда, отдаляться от него более чем на километр было запрещено (ОР РНБ. Ф. 163. Д. 354. Л. 38)^[1], но это правило, как следует из мемуаров, часто нарушалось. В гости к ссыльным могли приезжать их родственники. Такие приезды, естественно, случались летом, когда можно было искупаться в реке Содиме, сходить в лес за грибами или ягодами и вообще насладиться всеми прелестями деревенской жизни города Кадникова. Ссыльным полагалась весьма скромная норма продуктов питания: 300 граммов черного хлеба в день и 200 граммов сахарного песка в месяц на человека. Это было много меньше лагерного пайка, но зато здесь они могли покупать у населения молоко и молочные продукты, мясо, яйца, овощи в любом количестве, для чего, естественно, были нужны деньги (Д. 354. Л. 14). Большинству ссыльных («лишенцами» были и свободные, но лишенные избирательных прав) рассчитывать на денежные переводы от родственников и друзей не приходилось. Средства к существованию необходимо было заработать, но местная администрация не допускала их к хорошо оплачиваемой работе (Д. 354. Л. 44). Такая ситуация стала причиной многих трагедий, но не о них сейчас речь.

В Кадникове в то время пребывало немало политических ссыльных, в том числе и поэт Владимир Алексеевич Пяст (1886—1940) (о нем см.: Тименчик, 1997; 2007; 2017). На страницах мемуаров «Жили-были» он упоминается довольно часто, и надо признать, что его образ, обрисованный О. В. Яфа, сильно отличается от характеристики, данной И. В. Одоевцевой в широко известной книге воспоминаний «На берегах Невы» — «самый богемный из богемных поэтов» (Одоевцева, 1989. С. 98).

Яфа увлекалась поэзией и сама писала стихи. Она, конечно, прекрасно знала, что В. А. Пяст был не только поэтом, но и одним из ближайших друзей А. А. Блока^[2], а также добрым знакомым Н. С. Гумилева (Чабан, 2013). В своих воспоминаниях Ольга Викторовна записала: «Я и раньше встречала его имя и его стихи в наших толстых журналах. Кадников был не первым местом его ссылки: до сих пор он жил в колхозе и с утра до вечера с хворостиной в руках оберегал от потравы колхозные огороды и турнепсные поля. На этом посту у него было достаточно времени слагать стихи, но негде и нечем было их записывать» (Д. 355. Л. 37).

Сам В. А. Пяст объяснял свое появление в северных краях следующим образом: «Был у приятеля на именинах, во время чаепития пришли чекисты, произвели обыск и забрали — и именинника, и гостей: „неразрешенное собрание“» (Д. 355. Л. 37 об.).^[3] На самом деле он был арестован в феврале 1930 года и осужден по статьям 58-10 и 58-11, т. е. контрреволюционная агитация и участие в контрреволюционной организации. Приговоренный к высылке на три года^[4], поэт сначала был сослан в Архангельск, а потом его отправили в Кадников Вологодской области.

Пяст был коренным уроженцем Петербурга и, по вполне обоснованному мнению О. В. Яфа, любил свой родной город, как его любили А. С. Пушкин, А. А. Блок, А. П. Остроумова-Лебедева, А. Н. Бенуа, М. В. Добужинский. Мемуаристка кратко описала его жизненный путь (Д. 355. Л. 37 об. — 38): «Он очень рано лишился матери, и растила, и воспитывала его <…> бабушка Пестовская (он и сам был Пестовский, — „Пяст“ был его псевдоним)^[5], владелица общественной библиотеки, помещавшейся в верхнем этаже известного дома Мурузи — серого, в мавританском стиле, на углу Литейного проспекта и Спасской улицы (д<ом> 24).^[6] В этом верхнем этаже, в задних комнатах за библиотекой он и начал себя помнить и здесь прожил всю свою холостую жизнь (до женитьбы на дочери композитора Блуменфельда^[7]). Учился сначала в 11-й гимназии на Выборгской стороне^[8], потом в П<етер>б<ургском> университете и кончил математический факультет.^[9]<…> Он был в восторге, когда я ему сказала, что мои самые близкие друзья, можно сказать, живут в доме Мурузи и что я постоянно у них бывала и даже живала. Еще в бóльший восторг пришел он, узнав, что моей учительницей математики была его крестная мать М. А. Второва.^[10] Он был общителен, доверчив, как ребенок, а порой и шаловлив, как мальчишка, чем не раз вызывал досаду на себя».

В Кадникове поэт работал над автобиографической поэмой. В ее первых главах он рассказывал о своей бабушке, о том, «как бережно она сводила его за ручку по высокой лестнице дома Мурузи и через площадь — в садик церкви Спасо-Преображения, где он любил играть „в песочек“; о бронзовом памятнике принцу Ольденбургскому перед фасадом Мариинской больницы на Литейном пр., о листах „ватмана“ с карандашными и акварельными работами его мамы — единственное, что он знал о ней» (Д. 355. Л. 45 об. — 46). Когда поэма разрослась до глав о его женитьбе и о его единственной дочке, которая умерла семи лет, В. А. Пяст устроил вечер в кругу друзей, на котором выступил с чтением своего поэтического сочинения (Д. 355. Л. 46), но об этом мероприятии лучше рассказать подробнее чуть ниже.

В мемуарах «Жили-были» воспоминания о В. А. Пясте образуют, так сказать, несколько блоков, отличающихся по сюжету и характеризующих этого человека с различных сторон. Попытаемся пересказать их, максимально следуя первоисточнику.

Кавалерница Яфа. В Кадникове была одна действующая церковь, расположенная на кладбище, и не удивительно, что ссыльные встречались там на службах. Ольга Викторовна замечала В. А. Пяста среди молящихся, а со временем стала встречать его по вечерам перед выходом из церкви, поджидавшим ее на паперти. Она здоровалась с ним и приглашала зайти к ней, попить чайку. «А он, по-видимому, только этого и ждал. И мы шли молча, обходя лужи, через скверик Пушкина». Эта вполне обычная картина прогулки мужчины и женщины, однако, дополнялась одним совсем необычным обстоятельством. За ними плелась хозяйка квартиры, в которой проживала О. В. Яфа, она сердито стучала клюкой и громко ругала их в спины, точнее, не их, а одну Ольгу Викторовну: «Бессовестная срамница… Из церкви с кавалером идет… „Кавалерница“! Срамница!» По воспоминанию «объекта порицания», они посмеивались над словами старушки, поскольку прекрасно знали, что, придя домой, она принесет им горячий самовар, «да еще и хлеба нарежет, и кислой капусты подаст, и огурцов» (Д. 355. Л. 39 об.).

Об одном разговоре, состоявшемся между О. В. Яфа и В. А. Пястом морозным зимним вечером, стоит рассказать особо, поскольку он касался поэта И. И. Коневского (Ореуса) (Д. 355. Л. 40—41). В. А. Пяст помог хозяйке принести дрова, сложить их в печку и развести огонь. Они уселись на корточки перед печкой и смотрели на пламя. Ольга Викторовна неожиданно спросила своего спутника, знает ли он стихотворение И. И. Ореуса «Домашние звуки»?

Ах дрова, — глушь и плач зимы!

Тихие слова из жгучей тюрьмы.

В. А. Пяст вскочил от неожиданности и вскричал: «Вы знаете стихи Ореуса?!» В отношении «Домашних звуков» он добавил, что собеседница не может знать этого стихотворения, поскольку оно «не вошло в его печатный сборник».^[11] О. В. Яфа ответила, что она лично знала поэта, и тут же прочитала всё это стихотворение наизусть.

Такая неожиданная для В. А. Пяста ситуация объясняется тем, что И. И. Коневской (Ореус) входил в кружок молодых людей (барышень и студентов), собиравшихся в 1896—1898 годах на Захарьевской улице, в доме 18, в квартире, где проживала О. В. Яфа.^[12] Среди участников этого кружка были братья И. Я. и А. Я. Билибины, а также друживший с ними И. И. Ореус. На Захарьевской три друга получили прозвище «Билибичи». Стихотворение «Домашние звуки», написанное карандашом на клочке бумаги, хранилось в бумагах Ольги Викторовны (Д. 483. Л. 6).

О. В. Яфа в связи с этой историей отметила, что, хотя В. А. Пяст лично не знал Ивана Ореуса, но он хорошо знал Валерия Брюсова, который высоко ценил талант этого поэта. «Брюсов говорил, что в лице Ореуса погиб, не успев расцвести во всю мощь своего таланта, первый прямой наследник пустующего пушкинского престола. Он благоговейно ходил по коридорам Петербургского университета, п<отому> ч<то> до него по этим коридорам ходил юноша Ореус» (Д. 355. Л. 40).^[13]

Возвращаясь к тому зимнему вечеру в Кадникове, надо сказать, что собеседники после такого объяснения испекли на углях несколько картофелин и поджарили несколько ломтей черного хлеба, окропленных подсолнечным маслом, закрыли трубу и затем перешли в комнату к еще не остывшему самовару. За чаем О. В. Яфа рассказывала В. А. Пясту о «Билибичах», о своих подругах, о совместном с «Билибичами» «Захарьевском братстве». Конечно, многое было рассказано «об „отроке“ Ореусе, его пресловутой рассеянности, его незлобливой кротости, с какой он принимал все <…> насмешки над ним, о трогательной опеке над ним его товарищей». Рассказчица при этом отметила: «Как они (Билибины. — Ю. В., И. Ш.) его ценили! А мы, дуры-девчонки, смеялись над его якобы самомнением» (Д. 355. Л. 40 об.).

Под конец вечера В. А. Пяст с воодушевлением заявил: «Ей-богу, с тех пор, как я узнал, что вы знали Ореуса, и вы мне стали духовно ближе» (Д. 355. Л. 41).

Кадниковские музы. На Пасху 1932 года к О. В. Яфа с поздравлениями приходили друзья, пришел и В. А. Пяст со свежей, в росе, яблоневой веткой в цвету. Ольга Викторовна довольно подробно описала его праздничный наряд: «На нем были брюки в клеточку из материала, который его друзья-поэты (Блок, Брюсов^[14], Гумилев^[15]) прозвали „полупястом“. Из бокового кармана его пиджака кокетливо выглядывал сиреневый платочек. Он горделиво похвастал мне, что ветку сам выбрал и сломал в саду у хозяйки, а сиреневый платочек сам выкрасил и выгладил (а красил в разведенных водой анилиновых чернилах). Милый, милый, как дитя, Владимир Алексеевич!» (Д. 355. Л. 43 об. — 44).

Весна настраивает на поэтический лад даже некоторые совсем не поэтические натуры. В Кадникове весной 1932 года стихи, казалось, были растворены в воздухе, и ссыльные поэты всеми способами стремились их уловить. О. В. Яфа в связи с этим рассказала забавную историю (Д. 355. Л. 45—45 об.):

«Три человека в городе (а может, и больше) — Пяст, В<ера> Ф<едоровна> и я целиком и безнадежно охвачены были весенним поветрием стихосложения — и дома, и ходя по улицам городка, тайно, но сосредоточенно рифмовали, приноравливая к своей походке стóпы стихов. Вот мы идем с В<ерой> Ф<едоровной> по Советской улице — обе в одинáких бушлатах, но разные — и ростом, и объемом — Дон Кихот и Санчо Панса <…>, а по другую сторону той же улицы, но навстречу нам идет Пяст. Завидев нас, он переходит на нашу сторону и, пожимая наши руки, вместо „здравствуйте“, говорит:

У-го-ща-ли и Артá^[16],

Не до-нес он щей до рта…

— Ну помогите же, продолжайте!

А я, пожимая его руку, парирую ему:

Вот Штейн выступает походкой жирафа,

За ней семенит престарелая Яфа…

— Кто автор? — спросил он.

— Я…

— Вы делаете успехи.

— Спасибо…

А в другой раз мы в том же составе встретились на улице Розы Люксембург. Перейдя улицу и здороваясь сначала с В<ерой> Ф<едоровной>, Пяст сказал:

Вот Штейн выступает походкою графа.^[17]

Потом со мной:

За ней семенит „кавалерница“ Яфа…

— Однако, у вас плохая память на чужие стихи, — сказала я.

— Нет, я хорошо запомнил ваш текст, но намеренно внес в него кой-какие редакционные поправки, — возразил он».

Не трудно понять, что обе ссыльные женщины любили русскую поэзию и сами совсем неплохо владели стихосложением. О. В. Яфа отмечала по этому поводу, что каждая из них тогда работала над своими поэмами. Ольга Викторовна трудилась над поэмой «Голгофо-Распятский скит»^[18], а Вера Федоровна возобновила работу над начатой ею по приезде в Кадников поэмой об «„Алой Книге“ соловецких „людских страстей“». Массивный переплет этой книги, как ей представлялось, «был весь усыпан рубинами, как каплями крови, и крупными брильянтами и жемчугами, как слезами» (Д. 355. Л. 45).

В отношении В. А. Пяста мемуаристка отметила, что он приходил к ней на ее и свои именины очень парадный, с цветком в петличке и в неизменных брюках из «полупяста». В один из этих дней поэт поднес ей тетрадь под заглавием «Лёлин сказик замечательный о турнепсине питательной». Он уверял, что текст этой тетради принадлежит Лёле, семилетней дочке его хозяйки, а иллюстрации — ему. Ольга Викторовна при этом отметила: «Но, думается, что и текст был подвергнут его редакторской руке» (Д. 355. Л. 50 об.).^[19]

Тем не менее главным делом В. А. Пяста в то время было сочинение мемуарной поэмы, которая кратко упоминалась выше. Когда она разрослась «до глав о его женитьбе, о его единственной дочке <…>, он сказал нам с Верой Федоровной, что хотел бы прочесть в кадниковском кругу друзей готовые главы» (Д. 355. Л. 45 об. — 46).

«Литературный вечер». Чтение глав этой поэмы было организовано в комнате О. В. Яфа теплым и солнечным весенним днем 1932 года (Д. 355. Л. 46—47 об.). По воспоминаниям Ольги Викторовны, «комната была наполнена золотыми лучами уходящего дня». Гости принесли с собой нехитрые угощения. В. А. Пяст явился на это собрание «с еще теплым и пахучим караваем черного хлеба и воткнутой в вершину его половиной яичной скорлупы, наполненной крупной деревенской солью. Он был торжественно параден, правда, всё в том же пиджаке с сиреневым платочком в верхнем кармашке и в клетчатых брюках из „полупяста“» (Д. 355. Л. 46). На сей раз собравшиеся угощались не привычным чаем из самовара, а ароматным кофе, присланным О. В. Яфа в последней посылке из Ленинграда.

Чтение поэмы началось после «кофепития». Ольга Викторовна описала его следующим образом (Д. 355. Л. 56 об. — 47):

«Пяст развернул свою рукопись на разрозненных, растрепанных и испещренных короткими карандашными строками листах, — и чтение началось. Вначале, когда комната так уютно и приветливо наполнена была теплым вечерним светом, на всех лицах было написано доброжелательное и сосредоточенное внимание, но по мере того, как медленно и постепенно гасли теплые и ласковые лучи весенней вечерней зари, так же медленно и постепенно гасла и внимательная улыбка на лицах слушающих, и возрастало выражение сосредоточенного и напряженного вникания в неумолчные строки поэмы.

Сумерки сменили солнечный вечер. Я повернула выключатель, и холодный свет электрической потолочной лампочки лег на страницы рукописи Пяста. Он ничего не замечал — и продолжал читать с прежним увлечением».

Публика, естественно, стала утомляться и потихоньку, незаметно для чтеца покидать помещение. Вскоре в нем остались всего двое — О. В. Яфа и В. А. Пяст.

«Оставшись одна с Пястом, я окликнула его:

— Владимир Алексеевич! Поздний час. Все уже разошлись по домам. Давайте отложим чтение поэмы до другого раза, ведь всё равно в один вечер вам ее не прочесть.

— Как?! Мы с вами одни остались! Да который же сейчас час?!

Я сказала.

Он совсем перепугался:

— Мне тоже необходимо скорей домой, ведь моя хозяйка обещала ждать меня, чтобы открыть мне дверь. Как же мне теперь от вас уйти? Ведь в сенях спит бабка — ругаться будет… Позвольте, я лучше выпрыгну в окно…

— Чтобы завтра весь Кадников знал, что из окон Поли Звездаковой^[20] по ночам выпрыгивают молодые люди? Нет уж, помните, как чеховский лесничий говорил Белолобому: „Ходи в дверь! Ходи в дверь!“

— Боюсь бабки…

— Да ее теперь никакими пушками не разбудишь! Идемте, я проведу вас сейчас мимо нее.

Я выпустила Пяста через крыльцо и закрыла за ним дверь на засов. Бабка не проснулась» (Д. 355. Л. 47 об).

После этого воскресного чтения В. А. Пяст наращивал свою поэму каждое утро в течение недели, и той весной в Кадникове, по мнению О. В. Яфа, произошло несколько подобных «литературных вечеров». Все они слились для нее «в одно общее приятное воспоминание» (Д. 355. Л. 48).

С наступлением лета 1932 года к кадниковским ссыльным стали приезжать «в гости» родственники и друзья из Ленинграда; такие посещения, как уже было сказано, не запрещались властями. К В. А. Пясту, по всей видимости, никто не приезжал. Во всяком случае, в мемуарах О. В. Яфа о них нет даже кратких упоминаний. А вот встречи с приехавшими к другим ссыльным у поэта вызывали огромный интерес — ему хотелось знать литературные новости обеих столиц, всё, «о чем говорила тамошняя молодежь: загадка смерти Маяковского, новые книжки, сборники стихов…» (Д. 355. Л. 50).

Ольга Викторовна вспоминала загородную прогулку, состоявшуюся, по ее мнению, 25 августа, к которой примкнул В. А. Пяст (Д. 355. Л. 52а об.). Домой они возвращались на закате, нагруженные букетами полевых цветов. По дороге Владимир Алексеевич тихо вспоминал стихи И. И. Ореуса о закате.

Заревом красным небо залито.

Сколько в тебе откровений сокрыто,

Правды щемящей.

Ждешь поминутно: вот мечта загорится,

Вспыхнет над миром от края до края!

Всё напряглось, и что-то должно сотвориться,

Свет неприступный с земным естеством примирится:

Эти лучи — это проблески рая!

Нетрудно понять, что В. А. Пяст старался припомнить стихотворение И. И. Коневского (Ореуса) «В огне заката» (1896), вошедшее в единственный прижизненный сборник поэта «Мечты и думы» (1900). Это стихотворение начинается следующими строками:

Заревом рдяным небо залито.

Свет ты тревожный, чуткий, манящий,

Сколько в тебе откровений сокрыто,

Правды щемящей!

В сердце щемит… натянуты струны…

Настороже слух вещий душевный.

Вот уже слился в груди с тоской задушевной

Трепет надежды, пленительно-юный…

Ждешь поминутно: вот-вот мечта загорится,

Мир озарит от края до края.

Всё напряглось — и что-то должно сотвориться,

Свет неприступный — с земным естеством примириться:

Эти лучи, это — проблески рая!..

Это еще раз показывает, насколько творчество И. И. Коневского было созвучно В. А. Пясту, но ему были нужны и другие поэты. В данном случае имеются в виду не столько близкие Владимиру Алексеевичу по духу А. А. Блок и Н. С. Гумилев, сколько идеологически чуждый ему В. В. Маяковский. Его расспросы приезжавших в Кадников молодых людей о загадке смерти В. В. Маяковского, о которых вспоминала Ольга Викторовна, как представляется, не были случайными.

Как надо читать Маяковского. О. В. Яфа рассказала, что 28 июля 1932 года В. А. Пяст решил отметить не только как день собственных именин^[21], но и как день именин своего прославленного собрата по перу В. В. Маяковского. Празднование на сей раз не ограничилось традиционным чаепитием с черничным пирогом, которое имело место в комнате Ольги Викторовны, после него именинник пригласил всех собравшихся в лес, где был намерен провести литературный вечер, посвященный памяти Владимира Маяковского. Объявив о таком намерении, В. А. Пяст, по словам мемуаристки, скромно добавил (Д. 355. Л. 51об.):

— Я считаю себя не только поэтом, но и хорошим чтецом, — чтецом, м<ожет> б<ыть>, даже лучшим, чем поэтом. А хорошим чтецом стихов Маяковского меня признавали и другие.

Тут все дружно удивились (Д. 355. Л. 51 об.):

— Но для чего же в лес?

— Потому что Маяковского надо читать громко, я читаю его обычно во всю силу моих легких, и, если бы я стал читать в этой комнате, я собрал бы под окнами всё население Кадникова.

После такого объяснения вся компания направилась в лес, а Ольга Викторовна задержалась дома, чтобы навести порядок в комнате, убрать посуду и т. д. Закончив работу, она пошла к лесу догонять друзей, при этом ее не оставляла мысль: «Но как же я их найду в лесу? Ведь они не сказали, в какую сторону пойдут».

Однако долго искать ушедших ей не пришлось. Едва войдя в лес, она услышала такие громовые раскаты голоса В. А. Пяста, что присоединиться к его слушателям не представляло никакого труда. Поэт увлеченно читал стихи Маяковского, закончив лесной литературный вечер на торжественной ноте:

Светить всегда,

Светить везде

До дней последних донца.

Светить —

И никаких гвоздей!

Вот лозунг мой —

И солнца!

Случай с библиофилом. В Кадникове была городская библиотека, но, по мнению О. В. Яфа, «едва ли кто из его коренных жителей, да и из ссыльных, часто посещал ее, кроме Пяста, который часами ежедневно пропадал в ней и поэтому вскоре стал тут „своим человеком“ и был допущен ко всем ее стеллажам» (Д. 355. Л. 52). Ссыльный поэт «широко пользовался предоставленным ему правом рыться по полкам, но с особым удовольствием он любил перебирать груду „книг, циркулярно запрещенных к выдаче“ и беспорядочно сваленных в самом темном углу комнаты, на полу за прилавком» (Там же). В этой груде В. А. Пяст иногда находил подлинные сокровища. Так, однажды в руки ему попался том переплетенных корректурных листов со стихами Алексея Константиновича Толстого и с авторскими исправлениями на полях. О. В. Яфа вспоминала об этом примечательном событии: «Он примчался ко мне с этой находкой в почти обезумевшем состоянии и, разумеется, и меня привел в такое же восторженное изумление» (Там же).

Трудно сказать, как попал в захолустный городишко этот «драгоценный томик». Скорее всего, из чьей-то «частной помещичьей библиотеки», но такое предположение, в общем, ничего не объясняет. На страницах корректуры в стихах, знакомых и любимых кадниковскими ссыльными с раннего детства, они натыкались на строки в их, возможно, первоначальной и, как им казалось, искаженной, даже дикой редакции. Но каким душевным удовольствием для читателей «драгоценного томика» было «находить на полях против этих строк их карандашную замену такими привычными уху и во многих случаях озвученных мелодиями Чайковского строками» (Д. 355. Л. 52). Они удивлялись и шутили, как это Алексею Константиновичу сразу «не пришла в голову эта последняя редакция, а уж, кажется, что проще». О. В. Яфа сожалела, что не записала и не запомнила «ни одной из этих, так чуждо звучавших для нашего уха строк» (Д. 355. Л. 52 об.).

В. А. Пяст не выпускал этой книжки из рук и всюду носил ее с собой.

— Нет, — говорил он, — я не смогу расстаться с нею. А как подумаю, что в дальнейшем еще возможно циркулярное распоряжение — сжечь все «запрещенные к выдаче книги», меня берет такой ужас, что я готов соврать, будто потерял эту, а в компенсацию ее сдать любую из своих (Там же).

Ольга Викторовна считала, что он, вероятно, так и поступил.

Милое дитя. Выше уже отмечалось, что характеризуя В. А. Пяста, мемуаристка признавала: «Он был общителен, доверчив, как ребенок, а порой и шаловлив, как мальчишка, чем не раз вызывал досаду на себя» (Д. 355. Л. 38). В подтверждение справедливости такой характеристики приведем одну историю (Д. 355. Л. 38), в правдивости которой вряд ли можно сомневаться.

Одно время В. Ф. Штейн начала замечать, что кадниковские женщины стали ей как-то особенно почтительно кланяться на улице, а потом и на дом принялись приносить то яйца, то овощи, позже ягоды и грибы. Когда же она пыталась заплатить за эти приношения, то они упорно отказывались от денег и, низко кланяясь, говорили: «Прими в гостинец, а уж только в случае чего — не оставь своими милостями». Такие слова ужасно удивляли Веру Федоровну.

— Да что вы?! Какие «милости»? Ведь у вас прав больше, чем у меня: вы — «свободные граждане», а я — ссыльная «лишенка»…

— Это только «пока»… А потом — «в случае чего»…

И опять следовали поясные поклоны. В общем, понять суть происходящего было невозможно, но В. Ф. Штейн вскоре стала догадываться, что ее принимают за некую важную персону. Наконец, ей удалось каким-то образом выведать, в чем было дело, — ее здесь отождествили с якобы скрывающейся в Кадникове сестрой императрицы Александры Федоровны. И на это были свои причины — «и отчество такое же, и осанка, и породистое лицо, и по-иностранному говорит».

Узнав это, Вера Федоровна пришла в полное отчаяние, она просто «рвала и метала от негодования на глупость кадниковских баб», даже плакала:

— Могут меня заподозрить, что это я выдаю себя бог знает за кого и бог знает на что надеюсь… Еще опять упекут в Соловки.

В общем, для невольной «самозванки» перспектива вырисовывалась не самая радужная. О. В. Яфа рассказала о сложившейся анекдотичной ситуации В. А. Пясту, и тот, по ее словам, «исступленно хохотал, хватаясь за живот, перегибаясь надвое, стеная и охая, и утирая глаза платком». Действительно, над глупостью кадниковских баб можно было посмеяться, но дело здесь было явно не только в этой глупости.

В ближайшее воскресенье Владимир Алексеевич пришел к Ольге Викторовне и устало спросил:

— Угадайте, чем занимался я сегодня весь день?

— Чем?

— Не угадаете! Моя хозяйка спросила меня сегодня, как настоящая фамилия Веры Федоровны. Вот я и штудировал с нею с самого утра… Какая дубина! А кажется — чего проще? «Даром» — самое знакомое вологодское слово.^[22] Ну а еще знаешь: есть люди штатские и военные.

— Знаю, — говорит.

— Ну а теперь сложи: «даром» и «штатская» — Дармштадтская… Дармштадтская! Так ведь нет! И «даром» скажет, и «штатская», а вместе не сложить! Бился, бился — до седьмого пота! Целое воскресенье убил! Пришел к вам передохнуть!.. Умаялся!

Ольга Викторовна «имела глупость» рассказать об этом Вере Федоровне. Нетрудно понять, как легко та догадалась, что именно В. А. Пяст пустил этот нелепый и чрезвычайно опасный для нее слух по Кадникову. Она сильно рассердилась на Владимира Алексеевича, считая, что «в этой шалости проявилось его небережливое отношение к товарищу по несчастью». О. В. Яфа вполне с нею согласилась, но не могла серьезно держать зла на своего приятеля. По ее мнению, гнев Веры Федоровны тоже длился не очень долго.

Эту историю хочется закончить словами Ольги Викторовны: «Милый, милый, как дитя, Владимир Алексеевич!» (Д. 355. Л. 44). Для 55-летней женщины В. А. Пяст, который был на 10 лет ее младше, действительно мог показаться «милым дитятей», но у этого «дитяти» был очень сильный характер и твердые принципы. Так, хорошо известно, что он прервал отношения с А. А. Блоком после появления поэмы «Двенадцать». Тем не менее в своих «Воспоминаниях» он очень тепло пишет о бывшем друге. «Какой он был милый!» — восклицал он о А. А. Блоке, поднявшем оброненную им тросточку. Но в первую очередь этот эпитет можно отнести к самому В. А. Пясту, неизменно милому по отношению почти ко всем героям своих воспоминаний (Пяст, 1997). Поэтому можно предположить, что, кроме непосредственного восприятия обаятельной личности Владимира Алексеевича, характеристика «милый» навеяна его «Воспоминаниями» (Пяст, 1929), с которыми образованная О. В. Яфа, несомненно, была знакома.

Немного горькой правды. Рассказывая о времени, проведенном в Кадникове, и о товарищах по несчастью, Ольга Викторовна признавала, что существование некоторых ссыльных, сумевших найти работу или иным образом приспособиться к кадниковской действительности, было вполне сносным. Другие же безусловно бедствовали. Среди последних она называла семью Гончаровых. Их материальное положение было ужасно, по ее словам, они худели и слабели на глазах (Д. 353. Л. 44).

О. В. Яфа получила долгожданную свободу в конце августа 1932 года. Естественно, она устроила прощальный вечер для своих друзей, на который пришел и В. А. Пяст. Во время чаепития было сказано много теплых слов, ссыльный поэт тоже выступил с краткой речью. В ней он признал, что до Кадникова ему случалось жить в нескольких местах ссылки Вологодского края, но нигде ему не довелось встретить такой сплоченной и дружной семьи ссыльных, как здесь (Д. 355. Л. 57об.).

Накануне отъезда Ольга Викторовна обошла дома друзей с прощальным визитом, посетила и жилище Гончаровых. То, что она там увидела, ее тяжело поразило: «Супруги Гончаровы лежали в постелях, не вставая, обессиленные безработицей и связанным с нею недоеданием. Только через 10 лет, в блокаду Ленинграда, я узнала название такого состояния — „дистрофия“» (Д. 355. Л. 57 об.). Тогда ей невольно подумалось: «Где же эта „сплоченная, дружная семья ссыльных“, о которой только что говорил Пяст, если мы могли не заметить гибели (несомненно, недалекой) этой семьи?» (Д. 355. Л. 58).

На следующий день О. В. Яфа покидала Кадников в простой деревенской телеге. Еще не выехав из города, она заметила, что у моста через Содиму собралась сплоченная группа ее лучших друзей, среди которых был и В. А. Пяст. Когда повозка поравнялась с ними, все бросились прощаться, дарить узелочки «на дорогу» и т. д. Затем, когда колеса затараторили по настилу моста, Ольга Викторовна оглянулась и еще раз увидела, что люди по-прежнему стояли на старом месте и махали ей вслед платками. По всей видимости, это был последний раз, когда она могла видеть В. А. Пяста.

ЛИТЕРАТУРА

Барыкина, 2025 — Барыкина И. [Вступительная заметка] // Звезда. 2025. № 1. С. 173—177.

Брюсов, 1901 — Брюсов В. Мудрое дитя (Памяти Ив. Коневского) // Мир искусства. 1901. № 8—9. С. 136—139.

Брюсов, 1975 — Брюсов В. Иван Коневской. Мудрое дитя // Брюсов В. Собр. соч. В 7 т. / Под общ. ред. П. Г. Антокольского [и др.]. Т. 6. М., 1975. С. 242—249.

Виноградов, Шауб, 2026 — Виноградов Ю. А., Шауб И. Ю. И. И. Коневской (Ореус) в воспоминаниях О. В. Яфа (в печати).

Второва-Яфа, 2004 — Второва-Яфа О. Авгуровы острова // Мироносицы в эпоху ГУЛАГа / Сост. П. Проценко. Нижний Новгород, 2002. С. 239—464.

Гроссман, 2014 — Гроссман Дж. Иван Коневской, «мудрое дитя» русского символизма. СПб., 2014. 308 с.

Минц, 1981 — Минц З. Г. [Блок А. А.] Переписка с Вл. Пястом / Вступ. ст., публ. и коммент. З. Г. Минц // Литературное наследство. Т. 92. Кн. 2 / Отв. ред. И. С. Зильберштейн и Л. М. Розенблюм. М., 1981. С. 175—228.

Обатнина, 2025 — Обатнина Е. Пяст Владимир // Книжная лавка писателей. URL: https://lavkapisateley.spb.ru/enciklopediya/p/pyast- (дата обращения: 23. 09. 2025).

Одоевцева, 1989 — Одоевцева И. На берегах Невы. М., 1989. 334 с.

Пивкин, 2002 — Пивкин В. Жизнь как подвиг. Яркий след … на небосклоне сибирского искусства // Знаменитые женщины Новосибирска / Сост. Т. В. Пендюрина. Новосибирск, 2002. С. 111—164.

Пяст, 1911 — Пяст В. В нонах. М.,1911. 34 с.

Пяст, 1929 — Пяст В. Встречи. М., 1929. 299 с.

Пяст, 1997 — Пяст Вл. Встречи. М., 1997. 433 с.

Раковский, Ростовцев, 2025 — Раковский Д. О., Ростовцев Е. А. Пяст (Пестовский) Владимир Алексеевич // Биографика. URL: https://bioslovhist.spbu.ru›alumni/4985-past-pestovskij-… (дата обращения: 23. 09. 2025).

Сухомлинова, 2015 — Сухомлинова О. Б. О моей троюродной бабушке О. В. Яфа-Сенакевич // Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы: сайт. URL: https://https://vgulage.name/matters/o-moej-trojurodnoj-babushke-o-v-jafa-senakevich/ (дата обращения 05. 03. 2025).

Тименчик, 1997 — Тименчик Р. Рыцарь-несчастье // Пяст Вл. Встречи. М., 1997. С. 5—20.

Тименчик, 2007 — Тименчик Р. Д. Пяст Владимир Алексеевич // Русские писатели 1800—1917. Биографический словарь. Т. 5. М., 2007. С. 228—231.

Тименчик, 2017 — Тименчик Р. Д. Заметки комментатора [5.] Казус Пестовского // Литературный факт. 2017. № 4. С. 291—316.

Флиге, Даниэль, 2006 — Флиге И., Даниэль А. «Дело А. А. Мейера» // Звезда. 2006. № 11. С. 157—207.

Чабан, 2013 — Чабан А. Н. Гумилев и В. Пяст на пути к преодолению символизма // Русская филология: сборник научных работ молодых филологов. 2013. Вып. 23. С. 105—117.

1.  В дальнейшем изложении место хранения документа и номер фонда не будут обозначаться, поскольку во всех случаях это ОР РНБ. Фонд Второвых (Ф. 163). Ссылки даны только на номера дел и соответствующие листы рукописи.

2.  См., например: Минц, 1981.

3.  Поэту Акопу Акопяну В. А. Пяст писал, что его арест — следствие «недоразумения» (Тименчик, 2017. С. 292).

4.  Вероятно, причиной весьма мягкого приговора по столь тяжким обвинениям было психическое заболевание, обострение которого несколько раз приводило поэта к попыткам самоубийства. Надо полагать, что он отнюдь не только метафорически называл себя «безумный Пяст» (см.: Тименчик, 1997. С. 5, 9; Обатнина, 2025). Пяст описывал тяжкие состояния мучившей его душевной болезни в своей поэме «В нонах» (Пяст, 1911).

5.  Этот псевдоним был обусловлен тем, что поэт (безосновательно) возводил свой род к одноименной династии польских королей.

6.  Фасады дома Мурузи выходят на Литейный пр. (д. 24), на ул. Пестеля (д. 27) и ул. Короленко (д. 14). Примеч. ред.

7.  Мемуаристка, скорее всего, имеет в виду художницу Нину Феликсовну Блуменфельд (1885—1956), дочь пианиста, композитора, дирижера и педагога Феликса Михайловича Блуменфельда (1863—1931). Это, однако, явная ошибка. Надо признать, что свидетельства о первых спутницах жизни В. А. Пяста противоречивы. Так, согласно одним данным, первой женой поэта (с 1907) была Нонна Александровна Омельянович, второй — К. И. Стоянова (Раковский, Ростовцев, 2025), по другим, его первая жена — некая Нонна Александровна (1885—после 1940), а вторая — Надежда Стефановна Омельянович-Павленко (Тименчик, 1997. С. 304; 2017. С. 293, примеч. 6).

8.  Здесь мемуаристка вновь неточна. Известно, что в 1904 В. А. Пяст с золотой медалью окончил 12-ю Петербургскую гимназию.

9.  На самом деле все было несколько не так. Поступив в год окончания гимназии на математическое отделение физико-математического факультета Петербургского университета, В. А. Пяст осенью 1906 перевелся на романо-германское отделение историко-филологического факультета, которое окончил в 1910.

10.  Действительно, во втором классе гимназии учительницей арифметики у О. В. Яфа была Мария Александровна Второва (Д. 316. Л. 20). Скорее всего, они не были родственниками (напомним, что матерью Ольги Викторовны была С. Н. Второва), в противном случае она, как представляется, отметила бы это на страницах мемуаров.

11.  Действительно, в единственном прижизненном сборнике И. И. Коневского «Мечты и думы» (1900) этого стихотворения нет.

12.  Подробнее о дружбе О. В. Яфа с И. И. Коневским (Ореусом) см.: Виноградов, Шауб, 2026.

13.  В. Я. Брюсов высоко ценил талант И. И. Коневского. На трагическую смерть юного поэта в 1901 он откликнулся некрологом-статьей «Мудрое дитя» (Брюсов, 1901; 1975. С. 608). Дж. Гроссман посвятила его творчеству книгу «Иван Коневской, „мудрое дитя“ русского символизма» (Гроссман, 2014).

14.  В действительности В. Я. Брюсов не был другом В. А. Пяста, но, слушая свои стихи в его чтении, признавался: «А я и не подозревал, что в моем стихотворении есть такое, что из него можно столько добыть» (Пяст, 1997. С. 73).

15.  О приязненных, но отнюдь не близких взаимоотношениях В. А. Пяста с Н. С. Гумилевым см.: Чабан. 2013.

16.  В ссылке в Кадникове находилась армянская супружеская чета, мужа звали Арто (Д. 355. Л. 5 об., 7 об.). Этот человек, по всей видимости, был хорошо известен среди кадниковских ссыльных, в том числе и из-за случавшихся с ним всякого рода бытовых несчастиях. Об одном из них (распаявшемся самоваре) В. Ф. Штейн рассказала в письме к приемной дочери Ольги Викторовны — Наташе Синакевич (Д. 515. Л. 1 об. — 2).

17.  Здесь и далее подчеркнуто в документе.

18.  Голгофо-Распятский скит — одна из главных святынь Соловецкого монастыря — был основан на Анзерском острове в начале XVIII в. Во время существования Соловецкого лагеря здесь содержались христианские священники и женщины-уголовницы.

19.  В июле 1942 О. В. Яфа передала «Лёлин сказик» и автобиографическую поэму В. А. Пяста, оставленную ей автором на хранение, в Отдел рукописей РНБ (Д. 355. Л. 50 об.).

20.  Хозяйка дома, в котором О. В. Яфа снимала комнату.

21.  Для Русской православной церкви это день святого равноапостольного князя Владимира.

22.  Действительно, «даром», точнее «даром-даром» было характерным вологодским присловием (Д. 354. Л. 20 об.). К уплате/неуплате денег оно не имеет никакого отношения. Его значение можно сравнить с привычными нам выражениями типа «ничего страшного», «ладно», «не стоит беспокойства» и т. д.